Полная версия
– Марк, в городе полно школ… Господи, какие мы эгоисты, любого убитого жалко, – сказала я. – Каждая жертва заслуживает скорби и справедливости.
Он молча кивнул и нырнул в телефон на весь остаток вечера и ночь. Машина слухов и новостей заработала. К утру было понятно, что это Агния Петровна. В лицее нас встретил портрет с чёрной ленточкой.
Я сразу начала думать о практических вещах: о безопасности, о том, как теперь ходить в лицей, как защитить младшекласников. Для меня это было чудовищным, но частным случаем. Плохой человек совершил зло. Мир от этого не перевернулся. Он просто стал более опасным, и с этим надо было жить, принимать меры.
Марк же… он воспринял это как крах всего мироздания. Для него убийство Агнии было не преступлением, а метафизической катастрофой. Он искал в этом какой-то ужасный смысл, знак. А я – нет. Для меня смысла в этом не было. Только горе и зло.
Во мне идёт борьба. В мир прорывалось и прорывается слишком много боли и мрака, я не хочу увеличивать их количество. С другой стороны, нельзя просто стыдливо умалчивать о деяниях зла, ведь оно обожает тишину не меньше денег.
Не только Агния – ни один человек в мире, даже последний злодей, даже её палач не заслужил такого. Пресса ограничивалась общими словами о жестоком убийстве, но в соцсети быстро просочились подробности.
Есть люди, которые заслуживают отправки в небытие. Выродки, чьи моральные горбы настолько велики, что обществу приходится рыть для них могилы. Я была и остаюсь сторонником высшей меры наказания, но истязаний и надругательств не заслужил никто. Скажу только, что смерть Агнии была небыстрой и поистине ужасной.
Не могу умолчать о ещё одном прорыве мрака – фотографии с места убийства, выложенной в соцсети каким-то подонком. Кадр смазан, снят на мобильный телефон в предрассветных сумерках. Вспышка выхватывает неестественно яркие, страшные детали: коричневая пола пальто с бурыми пятнами крови, белизна неживого тела ниже пояса и те самые чёрные колготки, грубо спущенные ниже колен, образующие скомканный хаос у самых щиколоток.
Нагота не чувственная, нагота как унижение, как знак беспощадного тотального насилия над порядком и достоинством. Красота и культура (олицетворяемые учительницей) не просто убиты, а ритуально опозорены, низведены до чего-то уродливого и бессмысленного. Весь её стройный прекрасный мир, её элегантные костюмы и правила грамматики были грубо растоптаны.
В самом начале я кое о чём не договорила. Я почти стёрла из памяти этот цифровой документ ужаса, но в кабинете, когда Иванова встала, чтобы надеть пальто и идти на перекур, я машинально скользнула взглядом по её ногам – и вернулась в те весенние дениь. Цвет, плотность – такие же. Безупречные, без единой складки колготки на стройных ногах подполковника юстиции и тот изодранный хаос на щиколотках неотомщённой жертвы.
Иванова подписала пропуск. Кое-как выбравшись из УВД, зажимая рот руками, я забежала за какой-то угол, где меня вырвало.
Фотография жила всего несколько минут, пока её не удалили модераторы. Но для Марка, как я узнала из дневника, она отпечаталась на сетчатке навсегда. Это было его личное привидение, цифровой призрак, куда реальнее, чем все его последующие воспоминания.
Я уже писала, что Агния была кричаще-реальной. Иногда мне кажется, она подсознательно знала, как мало времени ей отпущено, и поэтому была так жадна до этого мира. Даже тяжёлое драповое пальто было для этой женщины не обузой, а очередной возможностью ощущать ещё одну грань бытия.
Провожал Агнию поистине весь лицей. Память о ней не угасает. Цветы, свечи, иконки, книжки на английском языке и по сей день снова и снова появляются на могиле.
***
Брат держался. Вёл свою незримую войну, о которой не знал никто, даже я и родители.
Христианские подвижники и японские самураи проявляют потрясающие единодушие, предлагая следующее упражнение: представлять свою смерть, ежедневно, ежечасно, пока это знание не станет частью тебя.
Марк следовал их совету, но по-своему. Он представлял её смерть. Даю слово брату.
«…Они говорят «убийство». Это слово не подходит. Оно слишком чистое. Убить можно выстрелом, ударом ножа. Её же… разобрали на части. Сначала её волю. Потом её тело. Каждую клетку, которая знала Шекспира и улыбалась весеннему солнцу, превратили в объект для насилия. Он наполнил её светлую вселенную чужим, животным ужасом, пока от неё не осталось одно сплошное кричащее пятно боли.
Мне кажется, я чувствую это на своей коже. Каждый удар. Каждый… мерзостный акт. Как будто это меня раздевают, позорят, бьют, ломают мои кости и стирают моё имя. Её боль стала моей. Но я не могу избавиться от неё. Она живёт во мне, как чёрная дыра, которая засасывает всё.
Иногда мне кажется, я слышу её крик. Он не звучит в ушах. Он вибрирует в костях. Это тихий высокочастотный вой, который не прекращается ни на секунду. Он – музыка моего нового существования.
Как можно жить в мире, где возможно это? Где можно взять человека – не врага, не преступника, а лучшую в мире учительницу – и устроить ей такой конец? Это не нарушение правил. Это – демонстрация того, что никаких правил не существует».
Марк не просто оплакивал Агнию. Он впустил в себя её агонию, как вирус, и тот начал медленно пожирать его изнутри.
В его книжном шкафу вырос алтарь памяти. Стихийно сложившееся сакральное пространство.
Засохший прошлогодний лист дуба, подобранный им в том самом парке спустя дни после трагедии.
Новогодний подарок Агнии – томик стихов англоязычных поэтов с её дарственной надписью: «Марку – в знак признания блестящего анализа метафор. Не останавливайся. А.П.»
Огарок памятной свечи.
Фотография. Не постановочный школьный снимок, а случайный кадр, сделанный кем-то из учеников в лицейском дворе в золотую осень.
Размытые стволы оголённых деревьев, лужи, отбрасывающие блики. Группа старшеклассников в куртках и джинсах смеётся чему-то своему. Сбоку, на переднем плане, чуть не в фокусе – она. Агния. Она не смотрит в камеру. Она смотрит куда-то вдаль, наклонив голову, и улыбается. Не учительской, сдержанной улыбкой, а по-настоящему – в уголках её глаз лучиками собрались морщинки. Ветер подхватил прядь её тёмно-рыжих волос. На ней то самое тяжёлое пальто из грубого драпа, на плече – кожаная сумка-портфель. Жизнь, не знающая о своей обречённости.
Каждый год в годовщину убийства, независимо от погоды Марк приходил в парк – зажечь свечу. Иногда я шла с ним, иногда нет. Он никогда не заставлял и не упрекал.
Со стороны это выглядело как высшая степень смирения, своего рода обет, аскеза. Мы даже восхищались им. Отец однажды сказал, мол, опыт утраты близких предстоит всем, и дай Бог каждому перенести его так же стоически достойно, как Марк.
Слово брату.
«Я годами дома отжимался от пола, тягал железо в зале, учился драться. Зачем? Чтобы носить сумки тёте Лиде? Чтобы внушать уважение хамам в маршрутках? Ну да, один раз защитил Лизу от подвыпивших десятиклассников, герой. Но главный бой в моей жизни случился без меня.
Я представляю это снова и снова, и это сводит меня с ума. Я вижу его, эту мразь. И я представляю, как мои руки, которые так жаждали обнимать её, ломают его хребет. Я слышу хруст. Чувствую, как его грязное дыхание обрывается. Как несу на руках из этого ада её – живую.
Но это никогда не случится. Моя сила никчёмна. Она не спасла её. Она осталась во мне – ядовитым, нерастраченным зарядом, который теперь ищет выхода».
Не надо думать, что брат только скорбел. Он жил. Как я эти пять лет – с дырой, закрыть которую было некому. Получил диплом, поступил в аспирантуру, нашёл подработку. Писал статьи, ездил в разные города рыться в архивах. Основал наш клуб по образцу лицейского. Когда скончалась бабушка, съехал от родителей в её однушку. Даже завёл один за другим пару «гигиенических», как он выражался, романов. С обеими девушками, нежными красавицами вёл себя безупречно, оставшись им другом и после расставания.
Но Вы понимаете из тех цитат – Эльвире не надо было сильно целиться. Дыра Марка была размером с него самого.
***
Так вот, феечки… Викторианцы расширили зону мифологического комфорта и на них, распахнув двери в детские перед опаснейшей, коварной нежитью. Никто не подпустит к своей кровиночке упыря или оборотня, а умильную феечку с крылышками – пожалуйста. Предки, цепеневшие от ужаса при одном упоминании «джентри» или «малого народца», в гробу бы перевернулись.
Такая вот фея прилетела и к нам. Эльвира покорила не только Марка. Весь клуб слушал её лекции, развесив уши. Одна я избежала этих чар. Хочется польстить себе, своей внутренней силе, но, возможно, Эле была нужна соперница. Так интереснее, феи ведь любят играть.
Марка она взяла легко. Заинтересовала, зацепила, развела на откровенность, а потом включила для начала тотальное приятие. То, чего так не хватает в наше гиперпсихологизированное время. Не всё можно и нужно прорабатывать. Я не против психотерапии, глупо отрицать то, что спасло, спасает и спасёт столько жизней, рассудков, отношений, но порой человеку нужно, чтобы его просто выслушали, обняли и признали его право на боль, скорбь и отчаяние.
Слово брату.
«Разговор об А.
– Она ушла утром, и ветер играл с ней, как с любимицей. Он ласкал её волосы, целовал её лицо. А вечером… вечером этот же ветер, должно быть, свистел над тем парком, где её… осквернили и растерзали.
Что она чувствовала, когда поняла, что он не просто грабитель? Когда осознала, что её волокут вглубь парка, в ту самую чащу, где мы, мальчишки, играли в войнушку? Её сердце – такое умное, такое гордое – колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Страх. Не книжный, не метафорический. Животный, всепоглощающий, парализующий.
А потом… боль. Не та, о которой пишут в романах. Тупая, рвущая, от каждого удара. Её тело, всегда такое красивое, собранное, стильно одетое – его били, ломали, пачкали. Он стирал с неё всё – её достоинство, её знания, её красоту – оставляя только боль и грязь.
И самое невыносимое… позор. Осознание того, что с ней это делают. Её неприкосновенность, её границы, её воля – всё это было растоптано, оплёвано. Она не могла защититься. Она могла только терпеть или молить о пощаде. И ждать, когда это кончится, или когда она умрёт.
Эти бесконечные последние минуты… они были наполнены таким количеством ужаса, что его хватило бы на десяток жизней. Она осталась там, в том парке, не просто мёртвой. Она осталась униженной. И этот позор, эта немыслимая жестокость – они висят в воздухе, они отравили сам мир для меня. Я дышу этим. Я ношу это в себе.
Как можно жить в мире, где такое возможно? Где можно так обращаться с человеком? Где можно так обращаться с ней?
Ты думаешь, я безумец?
Рука Э. гладит мои волосы. Она смотрит на фото А. в моём телефоне, и её скорбные глаза полны слёз. Э. шепчет:
– Твоя боль – единственно верный ответ. Другого и быть не могло. Ты один видел эту изнанку мира. Один. Пока не встретил меня. Тот, кем ты стал внутри – мрачный, яростный, одержимый – это и есть твоё истинное "я", наконец-то освободившееся от иллюзий. Я принимаю тебя именно таким. Ты не безумец – ты зрячий. Как и я.
Она вдруг встаёт – резко, почти вскакивает.
– Едем туда. Прямо сейчас!
Из распахнутого шкафа летят чёрные вещи – водолазка, длинная юбка, чулки.
– Застегни пуговицу сзади. Возьми свечи. Пальто!
Э. ведёт меня не по тропинкам, а напрямик, через промёрзшую землю и голые кусты, будто точно знает путь, которого нет на карте. Её Via Dolorosa.
Она достаёт из сумки небольшую курильницу. Я зажигаю свечи. Дым поднимается столбом, густой и горький.
Э. говорит – тихо, нараспев:
– Душа, привязанная болью, душа, прикованная страхом. Мы пришли не утешать. Мы пришли отпустить. Не в светлые миры, не в райские кущи. В небытие. В покой. В прах. Сила, данная насилием, – ложная сила. Боль, продлеваемая памятью, – тюремщик душ. Я не даю тебе вечность. Я даю тебе конец.
Я бросаю в курильницу тот засохший апрельский дубовый лист. Пламя на мгновение вспыхивает ярко-зелёным, а затем гаснет, оставляя лишь горстку пепла. Накатывает странное облегчение. Э. взяла мою невыносимую ношу, превратила её в ритуал и тем самым обезоружила. Боль медленно уходит, сменяясь тихой грустью и благодарностью за былое.
– Пока мы вместе – боли нет.
Э. целует меня. В машине я почти набрасываюсь на неё. Пальцы впиваются в кашемировое пальто, вжимаюсь лицом в его бездонную мягкость, вдыхая аромат духов. Её тело – гибкое, требовательное, неумолимое… Мы продолжаем у меня дома, до изнеможения, до одури. Утром я шепчу:
– Я не прошу у тебя любви. Это слово для тех, кто боится одиночества. Я прошу причастия.
Прими мою верность. Как принимают вассальную присягу. Возьми мою боль. Как берут подать.
Я – твой. Не как любовник. Как королевство. Как инструмент. Как доказательство твоей власти над тем миром, который посмел создать и тут же уничтожить венец своей работы – Агнию.
Скажи, чем я могу быть полезен. И моя жизнь, и то, что от неё осталось, принадлежит тебе одной.
Она берёт моё лицо в свои холодные ладони.
– Совершенно верно. Ты – мой. Твоя боль – моя боль. Твоя месть – моя месть. Отныне твоя биография кончается. Начинается летопись».
***
Помню, как Эльвира и Марк однажды подвозили меня. Нам было не особо и по пути, но они, хохоча, буквально затащили меня в машину. Эля, в пепельном, каком-то туманном платье, села за руль, брат, естественно, рядом, а я расположилась на заднем сиденье.
Шкода взяла с места в карьер. В зеркальце я увидела, как неподвижное лицо Эльвиры вдруг исказилось даже не улыбкой, а звериным оскалом. Длинный тонкий палец ткнул в панель магнитолы, и салон заполнился скрежещущим рёвом и воем. Я, девчонка в розовой толстовке с кошкой и тугих леггинсах, фанатевшая от восходившей тогда звезды Ланы дель Рей, ощутила, что меня сейчас распилят на части десятками циркулярок.
– Какой ужас! Что это?! – взвизгнула я, зажимая уши.
– Black metal, – крикнула Эльвира, и её голос напомнил мне скрим вокалиста.
– Труха, – добавил Марк. – Помнишь Макса из 10б, он любил такое.
– Цивилизация – это шум, который мешает слышать правду. А правда – это вой ветра и скрежет льда, – торжествующе кричит Эля.
– И эта леди недавно читала нам лекцию о неоплатониках и гармонии сфер, – хохоча, говорит Мрак.
– Ты думал, красота – это Венера Боттичелли? Нет. Красота – это лава, выжигающая всё живое. Это абсолютный холод космоса.
К счастью, Эля гнала, как сумасшедшая, и мы быстро приехали. Не знаю, сколько штрафов она собрала в тот день; впрочем, для девицы, могущей позволить себе пальто из стопроцентного кашемира, это крохи.
Дома я вспоминала лекции Эльвиры, на которые, кстати, валом валили слушатели. Мы даже, наконец, позволили себе роскошь брать символическую плату за вход. Тьма притягательна, лайки и комментарии под фотографией поруганной и убиенной жертвы, сам факт публикации такого фото лишний раз доказывают это.
Марк на этих лекциях не отводил глаз от своего нового божества, а я с грустью вспоминала, как он когда-то смотрел на другую женщину, искавшую в искусстве гармонию, а не инфернальщину, свет и тепло, а не холод и мрак.
Я нашла профиль Эльвиры на популярном музыкальном ресурсе. Аватарка с искажённым демоническим ликом и плейлисты, полные Burzum, Darkthrone и Mayhem. Не выдержав, я набрала Марка.
– Она не искусствовед! Зайди на её профиль в (название ресурса). Нашёл? Видишь?! Ты всё ещё веришь, что она просто "сложная творческая личность"? Она сатанистка! Вы с ней часом кошек не кромсаете?
– Эльвира сказала, что эта музыка говорит о свободе. О свободе от форм, которые ты так ценишь, – невозмутимо сказал Марк.
Следом он мастерски увёл разговор в сторону. Уверена, это тоже её уроки.
Единственный мой срыв. Больше я ему не докучала, мысля примерно так. У меня своя жизнь, мы уже не школьники-неразлучники, а взрослые юноша и девушка, ищущие свои тропы в огромном мире. Марк имеет право жить по-своему и любить, кого хочет. Он выстрадал своё право на счастье – и в таком раннем возрасте. Родители не раз говорили, что примут любую девушку, лишь бы ему было с ней хорошо. Эля не обязана мне нравиться, главное, чтобы она нравилась Марку. Я тоже не обязана её любить, поэтому сделаю так, чтобы Эли в моей жизни было поменьше. Наверное, я сделала уступку современной поп-психологии и побоялась казаться токсичной.
Внешняя сторона жизни брата шла своим чередом. Он много работал над диссертацией, прошёл предзащиту. Сделал ремонт в своей однушке. Продолжал хранить алтарик, правда, уже без дубового листа. Продолжал ходить в апреле в парк и на могилу. Правда, в речах его всё чаще проскальзывали слова «воздаяние», «баланс», «иная цена».
Интересно, что с Эльвирой он совершенно терял чувство времени. Мог сказать, что забежит к ней на полчасика и остаться на сутки. Звонишь, а он удивляется: так пятнадцать минут всего.
Эля научила и приучила его танцевать – то, в чём я в своё время потерпела фиаско. В жизни брата появились ночные клубы и концерты.
Однажды он сказал мне, что Эльвира прекрасно готовит, но после её стряпни он несколько дней практически не может есть другую пищу. Вкуса нет. Где она берёт все эти специи, сушёные ягоды и янтарного цвета мёд – непонятно.
Я ни разу не удостоилась чести вкусить Элиных яств, и очень этому рада.
– А ещё, Лизель, у нас есть одно железное правило.
– Какое?
– Эля сказала в первый наш день: «Ты можешь получить от меня всё, что захочешь. Но никогда не спрашивай, откуда я пришла и куда ухожу по субботам. Это – моя цена». Так таинственно и романтично.
В нашем союзе я всегда играла роль Скалли.
– Марк, не волнуйся, я буду навещать тебя в психушке.
Мы расхохотались. На долю секунды брат и сестра вернулись в старое доброе время.
«Сегодня я между ласками назвал Э. «феей». Она остановилась и посерьёзнела.
– Не давай мне таких имён вслух. Nomen est omen, любимый. Имена имеют власть. Ты можешь… призвать не того».
Бездна
Мне предстоит прохождение второй бездны. Мои догадки кончаются, и начинается монолог Марка. Оставляю за собой только право на ремарки.
«Земное правосудие не справилось, – презрительно сказала Э. – Им плевать. Не потрудились даже сцапать какого-нибудь олуха, дать по морде и запереть на остаток жизни в кутузку или сумасшедший дом. Их интересует лишь власть и золото, в карманах и на погонах».
Знаете, а я верю в бескорыстие подполковника юстиции Ивановой. Она слишком правильная и холодная. Эти крепкие ноги в чёрных колготках обошли бы полмира в поисках истины. Значит, если она капитулировала, то реально упёрлась в стену, и людской закон тут бессилен.
«– Ты дал Прекрасной Даме дар покоя. Но этого мало. Настало время даров мести.
– Но кому? Эля, я бы голыми руками вырвал его сердце…
– Верю. Ты готов. Научился не задавать глупые вопросы. Научился точности в ритуалах. Собираешь травы в нужные фазы луны. Или, может, братик хочет обратно к сестрёнке?
– Нет. Я обожаю Лизу, но не дам ей засунуть меня обратно в яйцо. У меня свой путь, у неё свой.
Э. подходит к книжному шкафу, проводит пальцем по корешкам и извлекает ту самую. Лемегетон.
– Слова не мальчика, но мужа. Ты перестал смотреть на дверь и начал изучать стены своей клетки. Это – хороший знак. Здесь ты найдёшь описание механизмов замка. Не все смогут его открыть. Тот, кто ищет только силы, потерпит неудачу. Тот, кто ищет знания, обретёт его. Тот, кто ищет гибели, найдёт её».
Читай. Не пытайся понять умом. Позволь символам прорасти через тебя. Когда ты будешь готов к первому ритуалу, ты не спросишь меня. Ты узнаешь».
Всё что мне известно об этой книге, я прочитала в Вики, но и этого достаточно, чтобы понять – от литературы такого рода нужно держаться подальше.
«Э.:
– Ты смотришь на эти печати и имена с робостью, ведь тебя учили бояться. Ты думаешь о котлах и адском пламени. Это – детские сказки, сочинённые теми, кто боялся силы, которой не мог управлять.
Забудь. Гоэтия – это не призыв рабов или отдача в рабство себя. Это – дипломатия.
Эти имена… Паймон, Баель, Астарот, Марбас, это не «демоны». Это – архетипы, забытые боги, сверхсознательные паттерны бытия. Когда-то им поклонялись. Их боялись и почитали. А потом… о них забыли. Их отбросили, назвав «дьяволами».
И знаешь, что хуже всего для такой сущности? Не ненависть. Забвение.
Они жаждут внимания. Наша вера, наш ритуал, наша энергия, latria – для них это пища, язык, доказательство того, что они всё ещё существуют в чьём-то мире.
Они договороспособны. Как любой монарх, лишённый трона. Они даруют мудрость, силу, власть – в обмен на признание. В обмен на то, что ты, смертный, станешь проводником их воли в этом мире, вернёшь им крупицу их былого влияния.
Мы не рабы. Мы – партнёры по сделке. Амбициозные партнёры. Мы предлагаем им то, в чём они отчаянно нуждаются, – бытие в человеческом измерении. А они предлагают нам то, в чём нуждаемся мы, – силу, чтобы изменить это измерение или покинуть его.
Она права. Они не зло. Они – оппозиция. Духи, восставшие против несправедливого миропорядка, в котором гибнут такие, как Агния».
Я держала в руках не книгу. Я держала протокол его самоубийства. Его мысли на полях были предсмертной запиской. Марк не сошёл с ума. Он прошёл курс посвящения по учебнику, где последним экзаменом было его собственное исчезновение.
«…ОБМАН. ЛИЧИНА. Её сущность – не в образе, а в ГОЛОСЕ. В шёпоте, который является внутри черепа. Она и есть голос.
НЕВЕРНО! Круг – не клетка. Это АНТЕННА. Это способ НАСТРОИТЬСЯ. Я не запираю её. Я впускаю её волю и фильтрую шум.
Кровь птицы – для мелких сущностей. Для ВЛАСТЕЛИНА нужна иная плата. Боль. Незаживающая рана. Её боль – её кровь. Моя боль – моя кровь. Мы заключили договор…»
Уверена, это не метафоры и не бред безумца. Это отчёт о проведённых экспериментах. Брат не просто влюбился в странную девушку. Он целенаправленно проводил ритуалы, чтобы призвать и связать себя с сущностью, для которой он был лишь «сосудом».
Бездна разверзается. Я прохожу через неё.
«Это работало как цепная реакция. Э. говорила: "Возмездие не выбирает мишени. Оно сжигает гнездо". Я думал, это метафора. Оказалось – физика.
Тот человек сгорел в машине. Сегодня пришли новости. Его жена, которая была с ним, – тоже. Их шестнадцатилетняя дочь, которая осталась дома, повесилась. Не вынесла. Говорят, у неё был свой блог, она писала стихи.
Я убил не только его. Я убил всю его семью. Трёх человек.
И знаете, что самое ужасное? Я ждал, что меня охватит ужас. Раскаяние. А пришло… понимание. Это и есть настоящая справедливость. Не избирательная, не сентиментальная. Абсолютная. Он стёр Агнию и весь её мир. Мы с Э. и Властелином стёрли его и весь его мир. Баланс».
Я не спала в ту ночь – рыла криминальную хронику и новости. Всё подтвердилось. Что это доказывает? Ровным счётом ничего. Возможно, я вообще держу в руках две бумажные подделки. Возможно, брат и Эля сейчас греются на солнце на другом конце земного шара. Подполковник юстиции Иванова не сможет закрыть дело на основании этого. Кстати, она упоминала того человека. Его даже допросили по делу Агнии как свидетеля, но быстро оставили в покое из-за алиби.
Рыцарь окончательно стал драконом. Но даже после этого я не в силах судить его.
И, наконец, последний исписанный лист. Чёткий почерк, твёрдая рука, ни грамма сомнений и страха.
«– Этот мир убил её и даже не заметил своего преступления. Он не заслуживает ни моей ненависти, ни моей любви. Он заслуживает только моего ухода.
Моя жажда мести насытилась. Месть – это диалог. Я хочу выйти из диалога. Ты – дверь. Ты показала мне, что за ширмой этого бытия есть иное бытие. Не лучшее. Более честное.
Возьми меня с собой. Как любовника и как спутника. Два новых духа в свите нашего истинного повелителя. Да. Мы уйдём. Но мы не умрём. Мы просто снимем эти шкуры, которые профаны называют телом и личностью. Мы станем вихрем в песчаной буре мироздания. Мы будем служить не добру и не злу, а великому Безразличию, что лежит в основе всего.
Э.:
– Несколько лет ты провисел вниз головой, скрестив ноги, удерживаемый верёвкой, обмотавшей твою лодыжку. Пришло время перерезать вервие! «Там станем мы злым светом вне времён».
Пять лет назад Марк и Эльвира исчезли. Бесследно.
Скончался отец. Я получила диплом, начала работать, вышла замуж. Майор юстиции Иванова стала подполковником.
Поражение брата абсолютно. Там, куда он ушёл, в этой тьме Агнии точно нет. Возможно, он найдёт там чёрную душу убийцы и сможет вечно вершить своё возмездие.
Эпилог
Жил-был рыцарь с сердцем, слишком чистым для этого мира. Он поклонялся Даме, что была воплощённой благодатью и мудростью. Но мир, чёрный и завистливый, не потерпел такого света. Твари из тьмы напали на его Даму, осквернили и убили её, пока рыцарь был далеко и не мог её защитить.
