Полная версия
Он выбрал вечность в каком-то ином, ледяном измерении, а я выбираю память в этом, единственно реальном для меня мире. Возможно, это моя последняя попытка выиграть у неё в этой игре, правила которой я так и не поняла. Она забрала его будущее. А я сохраню его прошлое.
Эти записи – мой акт сопротивления забвению. И мой долгий, на пять лет запоздалый, разговор с ним. Наедине. Без неё.
Времени у меня предостаточно, Игорь ещё месяц будет там, на Севере, среди холода, тьмы, тяжёлой работы и зависящих от него грубых рукастых мужчин. Но чем севернее, тем лучше. Южный ветер сейчас снова стал опасен.
Однажды он сказал мне на свидании: «Лизок, ты вылетела из своих толстовок и мешковатых джинсов, как бабочка из куколки». Я лишь мило улыбнулась в ответ, но подумала про себя:
– Дорогой! Я не вылетела. Я выгрызла себе путь наружу. Моя новая одежда – не крылья бабочки. Это – мой новый хитин. Мой панцирь. Чтобы больше никогда не чувствовать себя столь уязвимой.
А уже дома добавила с горечью:
– Бабочка из куколки… А что, если бабочка не хочет лететь? Что, если ей страшно и она тоскует по тёмному, тесному, но такому безопасному кокону? По тому времени, когда самый страшный монстр был в книжке, а не в твоей семье.
Я была прыщавой школьницей Лизкой в водолазке, буром вельветовом сарафанчике до попы, чёрных х/б рейтузах и васильковом полупальтишке, заношенном в хлам, но таком родном и тёплом. Я была спортивной студенткой Лизой в худи и джинсах или леггинсах. Теперь я Елизавета. «Ценный молодой специалист», – пишут в моей характеристике. Мой социальный доспех – безупречный классический костюм или элегантное платье-футляр плюс длинное пальто или плащ.
А он… Он всегда был просто Марком. Им и остался.
Книга и тетрадь
Купив ту книгу и начав записки, я, наверное, запустила какой-то процесс в мире. Наутро мне позвонили из полиции.
– Следователь Иванова, – услышала я знакомый голос в динамике.
Сердце на долю секунды остановилось. Неужели завеса, наконец, приоткрылась? Пять лет…
– Елизавета Вячеславовна, мне нужно вернуть семье кое-какие ненужные для следствия материалы. Не хочу тревожить Вашу маму, мне известно… Примите мои соболезнования, Елизавета Вячеславовна.
Чуда не случилось. Я согласовала время и положила трубку.
Иванова сидела передо мной. Всё та же: отутюженная тёмно-синяя форма без единой соринки, идеальная прическа платиновых волос, масть которых скрадывает седину, единственное украшение – обручальное кольцо. Две подполковничьи (а не одна майорская, как тогда) звезды на погонах. Пачка шоколадных сигарилл на ежедневнике с гербом. Мэри Поппинс на страже закона.
Безо всяких прелюдий Иванова протянула толстую тетрадь и небольшую чёрную книгу.
– Мне, как следователю, они не особо помогли. Разве что дали некоторые штрихи к психологии Вашего брата и Эльвиры. Я стою на прежнем: совместное бегство. В любом случае, копии в деле есть, не волнуйтесь.
Она повторила основные тезисы, словно на заслушивании у начальства, из которых мне стало ясно, что подполковник юстиции Иванова признала своё поражение. Реальность словно втянула Марка и Элю в себя, раз. Полиции ничего не известно о том, кто такая Эльвира, два. В деле Агнии тоже никаких подвижек, три.
Подполковник юстиции капитулировала и собиралась просто ждать, положившись на технологии.
– Елизавета Вячеславовна, мы живём в цифровую эпоху. Просто пропасть с радаров в наше время практически нереально. Ваш брат и эта девушка – для удобства продолжим звать её Элей – не похожи на тех, кто готов жить под мостом и платить наличкой. Рано или поздно хотя бы кто-то из них проявится. Я – материалистка. Следы оставляют все.
«Малый ключ Соломона: Гоэтия», – прочитала я на обложке книги. Чего-чего? По отдельности знаю все слова, кроме последнего, вместе – абракадабра. На клеенчатой обложке тетради надписей не было. Тупая игла обиды и боли ударила в сердце. Почему родители ни разу не сказали мне о том, что брат вёл дневник? Я начала перелистывать исписанные его угловатым почерком страницы, но меня прервал стук дверей шкафа. Подполковник Иванова демонстративно надела бежевое пальто и сгребла сигариллы с еженедельника.
Я опустила книгу и тетрадь в сумочку и протянула ей пропуск.
– Ваш брат – незаурядный человек, – вдруг сказала следователь Иванова. – Слишком чистый для мира.
Она хочет так подкупить меня? У меня нет никаких иллюзий по поводу системы, в том числе и той, что без неё будет лучше.
***
Мы с мамой пили чай с яблочным пирогом, крошки от которого раньше так часто оставались на одежде брата.
– Прости, Лизонька. За себя прошу и за Славу. Мы нашли этот ужас в квартире Маркуши, когда, наконец, решились разобрать его вещи. Ты тогда жила в Москве. Сразу отнесли Наталье Артуровне…
Так звали Иванову.
– Она потом говорила, что книга и дневник мало помогли ей, как следователю, хотя как человеку были интересны.
Государство даже разговаривает по типовому протоколу.
– Слава строго запретил мне что-то говорить тебе, ведь вы с Маркушей были так близки… «Эта тьма не должна накрыть ещё и Лизу». Теперь он ушёл, и тайное стало явным.
Дома после ужина я открыла тетрадь – и через минуту поняла, что лечу вниз головой.
Рыцарь
Клуб «Шёпот страниц» возник благодаря Марку. Как почётный председатель (всю черновую работу я, идеальная младшая сестра, взяла на себя), он ввёл туда Эльвиру.
Изначально так назывался телеграм-канал, где мы с братом и наши друзья обсуждали свои увлечения и в первую очередь книги. Потом состоялась первая встреча в кофейне, вторая в парке, третья, четвёртая… Так прошёл год, потом второй. Похоже, мы нашли игру, которая не надоедала.
Марк всегда преклонялся перед женщинами. Ещё в седьмом классе он сравнил милую обходительную стюардессу в самолёте, на котором мы летели к морю, с Психеей, чем здорово позабавил родителей. Мама была для него доброй волшебницей. Я – Прекрасной Дамой, которую надо оберегать.
Если Марк был рядом, я ни разу сама не надевала верхнюю одежду и не ходила больная в аптеку. Его рыцарский кодекс работал и в повседневной жизни.
Когда я поругалась с парнем и рыдала в своей комнате, Марк не читал нотации. Он принёс мне чай, сел рядом и сказал: «Расскажи». И слушал. А потом сказал: «Он не достоин тебя. Ты заслуживаешь воина или мудреца, а не шута». В его устах это не звучало пафосно. Таким брат видел мир.
Брат слушал бесконечные рассказы пожилой соседки о сыне, который не звонит, и кивал, не перебивая. Для него это было не добрым делом, а естественным ходом вещей.
В лицее Марк мог подойти на перемене к застенчивой некрасивой однокласснице в очках, над которой по-детски глупо и грубо подтрунивали остальные, и искренне, на весь коридор, восхититься её блестящим докладом.
Он не просто дарил маме цветы на 8 марта. Его любовь выражалась в решении мелких, но реальных проблем, в попытке сделать её мир чуть более совершенным и удобным. «Мама, у тебя была порвана подкладка в сумке, я отнёс в мастерскую». «Мама, ты говорила, что у тебя болит спина от нашего старого дивана, я нашёл ортопедический». «Мама, я уже поточил ножи».
Отец, которого Марк звал «Великим магистром», радовался этому ещё больше нас с матерью.
Рост и худоба маскировали силу брата. Далеко не все знали, как под его кожей играли длинные, сухие мышцы. Дураки дразнили Марка «Фитилём», но это был не фитиль, а клинок. Я видела, как он одним движением, без особого усилия, вскидывал на плечо тяжёлую сумку с книгами, которую я и сдвинуть-то не могла. Эта худоба была обманчива, как обманчив лёд – с виду тонкий, а выдержит. В его теле была стальная струна, натянутая до предела.
Однажды, ещё школьниками, мы с Марком возвращались из кино. На мне было то самое синее полупальтишко из пролога. В темноте нарисовались трое небритых парней, от них пахло дешёвым пивом.
– Э, фраерша, мелочь есть? Разменяешь?
Сейчас, взрослая, зрелая женщина, я понимаю, что это были не злобные гопники, а просто непутёвые старшеклассники, игравшие в бандитов и обалдевавшие от своей крутизны. Но тогда в ужасе я инстинктивно прижалась к брату. Марк заслонил меня собой и ровным голосом проговорил:
– Уходите. Сейчас же
Три слова, тратить больше на них он не собирался.
Хулиган, осклабившись, сделал шаг вперёд, выпад…
Марк не ударил. Просто захватил запястье парня своими длинными пальцами и сдавил – не до хруста, но так, что того перекосило от боли и удивления.
– Повторять не буду.
Троица ретировалась, проорав напоследок что-то вроде «ходи, оглядывайся, чудило».
Второй случай был, когда я, уже студентка, тусила с компанией в очередном баре. Какой-то залётный парень положил на меня глаз и в итоге, взбодрив себя парой коктейлей, предложил ехать к нему. Я, естественно, послала эту сельскую пародию на Дон-Жуана куда подальше, а он вдруг схватил со стола бокал с остатками пива и плеснул мне в лицо.
Если бы Марка вовремя не оттащили, он, наверное, вбил бы тому козлу нос внутрь головы. Писала бы я сейчас не эти заметки, а очередное письмо на зону.
Зато у меня всё ещё был бы брат.
Даже до прочтения дневника я не раз ловила себя на мысли, что будь Марк рядом, он бы защитил Агнию от того ублюдка. Уверена, рыцарю не пришлось бы сражаться с драконом – скорее прибить или пугнуть крысу в человеческом обличье. Но Марка там не было. Не по его вине, так случилось, таков был естественный ход вещей.
Представляю, что чувствовал он
Я давно научилась надевать пальто сама. Я хожу в аптеку с температурой, если муж в отъезде. Мир не рухнул. Но он стал… холоднее.
Чужая
– Лизель, бомба-ракета, – звучал в тот день голос брата в трубке. – У нас будет офигенное клубное собрание. Мне в личку написала некая Мелюзина, ну, ник такой, мол, она давно следит за «Шёпотом». Короче, это девушка-искусствовед, закончила универ и аспирантуру в Питере, а недавно устроилась в нашу галерею. ЭЛЬВИРА – ОФИГЕННАЯ! Да, это её настоящее имя. Она уже с нами в клубе и в субботу прочитает доклад о «Рождении Венеры». Да, Боттичелли. С нас зал и аудитория, с неё ноут, проектор и доклад.
Эльвира мне сходу не понравилась – ничем. Наряд – болотное пальто до пят, сапоги-ботфорты, удлинённое малахитовое платье тонкой вязки («у, жаба питерская, кикимора»). Украшения (серьги и кулон) – странные, абстрактные, неправильной формы, способные вызвать острое дежавю у любимого Марком Лавкрафта. Высоченная и худая, но не по-девчоночьи хрупкая, а скорее гибкая и жилистая; движения плавные и совершенно бесшумные. Лицо вытянутое, «готическое», нос тонкий, прямой, высокие скулы и чуть раскосые глаза, постоянно менявшие цвет в зависимости от освещения. Матово-бледная кожа с сеточками голубых сосудиков. Единый поток очень длинных тёмно-каштановых волос, непослушных, с вечно выбивающимися прядями. От неё исходил густой, почти осязаемый запах какого-то странного парфюма.
Эльвира вплыла в библиотеку, где последнее время мы собирались, сбросила пальто мне на руки, сунула Марку сумку с ноутбуком (проектор она завезла ещё с утра) и только после этого поприветствовала нас. Голос её был высокий, но на удивление властный. Во мне поднималось раздражение, Марк же был, как минимум, заинтересован и почти не отходил от новой знакомой.
Вторая волна протеста поднялась во мне во время доклада. На экране появилась знаменитая картина флорентийского мастера. Марк вслух восхитился её неземной, чистой красотой. Почти визгливый голос Эльвиры:
– Великий русский философ Лосев видел в ней только грустную озябшую девушку. Он был и прав, и не прав. Сейчас, сразу после генезиса она такая, но это ненадолго.
Все ошибаются, глядя на неё. Они видят невинность, рождённую из пены. Но пена – это то, что остаётся после катаклизма. Афродита рождена из семени и крови Урана, оскоплённого собственным сыном. Её колыбель – первородный грех, боль и месть. Она не богиня любви. Она – богиня силы, что рождается из акта насилия над миром. Её золотые волосы – знак принадлежности к порождениям хтони.
Эльвира поворачивается к Марку, и в её ещё недавно светло-серых глазах горит чёрное пламя.
– Видите этот взгляд? Это не кротость. Это – спокойствие хищницы, которая знает, что весь мир – её добыча. Любовь, которую она несёт, – это не цветы и свидания. Это та самая хтоническая сила, что принуждает скотов к спариванию, а людей – к безумию.
Она понижает голос до почти заговорщицкого шёпота:
– Богов в Античности нет. Есть только демоны. Об этом писал другой философ Шестов в работе о Кьеркегоре.
Я зажала себе рот, чтобы не заорать: «Заткнись, тварь!» Не потому, что обиделась за Афродиту. Я знала то, чего не знала (как мне казалось тогда) Эльвира. Потом перевела взгляд на Марка…и обомлела. Меня затопило недоброе предчувствие. Тот же восторг, то же обожание… На одну женщину брат уже так смотрел.
***
Я пишу: «Агния», «Агния» – а ведь ни я, ни Марк не разу её так не звали. Для нас она была Агния Петровна.
В десятом классе 1 сентября я не пошла на уроки, потому что немного приболела, поэтому о новой учительнице английского в нашем лицее я узнала от подружки. «Она классная», – сказала та. Когда Марк вернулся, я первым делом поинтересовалась его мнением о новой училке.
– Говорят, она классная.
– Лиза, она идеальная, – безапелляционно заявил брат. – И если теперь я не заговорю по-английски, как Толкиен, то буду подлецом, sister.
Он сказал «Толкиен», а не куда более популярная тогда Роулинг, потому что на дух не переносил историю о мальчике, который выжил.
Агнию Петровну я увидела через два дня. Высокая, не ниже Эльвиры, статная, молодая, она шла по коридору в расстёгнутом коричневом пальто из грубого драпа с массивным воротом-хомутом и почти касавшимися лицейского ламината полами, в изумрудно-зелёном юбочном костюме, на котором особенно выделялась кипенная белизна воротника блузки, в чёрных прозрачных колготках и рыжих сапожках с задорно отбивавшим дробь каблуками. В её волосах, коротко и строго подстриженных, но таких густых и блестящие, что они напоминали шкурку лисицы, играл медный блеск. Карие глаза приветливо сияли, а тщательно очерченные помадой губы улыбались – мне, другим школьникам, коллегам, миру.
Я была глупым прыщавым подростком, у которого на уме только музыка да обаятельные плохиши из классов постарше. Тогда она показалась мне просто красивой хорошо одетой тётей. Только сейчас я могу сформулировать основное качество Агнии Петровны: она была кричаще-реальной. Живой, человечной, тёплой, полной красок, энергии и страсти. Воплощение какой-то огненной, земной элегантности. А от Эльвиры шибало холодом нечеловеческих измерений. И всё же … На обеих Марк смотрел одинаково.
***
После доклада мы пили чай. Марк ухаживал за Элей, подливал заварку, подкладывал печенье и конфеты. Мне же хотелось уязвить ненавистную чужачку.
– Из культурной столицы да в эту глушь, – невинно заметила я.
– Ох, Лиза, – запищала она, возводя очи горе, – наша среда такая конфликтная! Интриги, скандалы, грызня, вечные попытки коллег затащить меня в политоту… Я – за чистое искусство, на карьеру и деньги мне плевать. А у вас тут тихо, можно спокойно работать. В Питер буду просто ездить, по делам или отдохнуть.
Легко говорить, что плевать на деньги, когда они у тебя есть. Я это поняла, когда держала в руках то кашемировое болотное пальто. А откуда они брались у Эльвиры, не знаю я, не знал Марк, не знает и подполковник юстиции Иванова.
А потом я увидела, как Марк подаёт ей эту дорогущую и теплущую тряпку. Движения брата были полны подобострастия, как у слуги, помогающего надеть мантию королеве. Эльвира, поймав мой взгляд, вдруг медленно вывела пальцем в воздухе незримую «М», почти перед моим носом.
Это был не просто жест. Это был акт присвоения.
И тут я впервые дам голос брату. Вернее, пока побуду его голосом. Пусть это станет мини-пьесой на основе его дневника.
Прекрасная дама
Агния сидит в классе и проверяет тетради. На ней тот самый зелёный костюм и белая водолазка. В свете раннего заката её тёмно-рыжие волосы кажутся медными.
Марк стоит перед её столом, чувствуя себя непозволительно большим и неуклюжим. Агния поднимает на него взгляд и улыбается – не учительской сдержанной улыбкой, а приветливо и чуть устало.
– Марк, – говорит она, и его имя в её устах звучит как звание. – Что-то случилось?
Марк (борясь с комом в горле, протягивает листок):
– Я написал тут немного… о влиянии куртуазной традиции на сонеты Шекспира. Вам, наверное, некогда…
– Время на учеников у меня всегда найдётся.
Агния принимает листок, её пальцы на секунду случайно касаются его руки. Она откладывает листок и смотрит на Марка, подперев щёку рукой.
– Спасибо. Искренний интерес к той эпохе у тебя чувствуется.
– Знаешь, в чём главная ошибка рыцарей Прекрасной Дамы? – вдруг спрашивает она, уже не как учитель, а как собеседник.
Брат молча качает головой.
– Они помещали Даму на пьедестал. В золотую клетку идеала. А потом поклонялись не ей, а своему представлению о ней. Настоящее благородство не в служении символу, а в умении увидеть живого человека. Со всеми его недостатками.
Агния говорит это, казалось бы, без намёка, просто как мысль вслух. Но для него это звучит как откровение и приговор одновременно.
– Я… я не понимаю Вас, Агния Петровна.. Извините, – выжимает он из себя, но голос садится на полуслове.
Она снова улыбается, и в её глазах – тёплая, немного грустная снисходительность.
– Я знаю. Но ты умный. Ты поймёшь разницу. Когда-нибудь.
Марк машинально кивает.
– Давай так, – продолжает Агния, – у тебя есть две недели, чтобы перевести свой текст на английский. Потом я устрою тематический урок по Шекспиру, и ты выступишь с докладом.
– Хорошо.
– И спасибо тебе, Марк. Быть услышанной – это дар. Беги домой. Скоро стемнеет.
Марк, видя, что Агния тоже собирается уходить, подходит к вешалке, снимает её тяжёлое коричневое пальто и, немного робея, помогает ей надеть его. Агния позволяет ему закончить этот жест. Она просовывает руки в рукава, поправляет воротник.
–Спасибо, Марк. Это очень галантно с твоей стороны.
И затем, с той же мягкой, но неоспоримой твёрдостью, она добавляет:
– Но, пожалуйста, в другой раз не трудись. Я привыкла справляться со всем сама.
Она говорит это без упрёка, с лёгкой, обезоруживающей улыбкой, но твёрдо.
Марк замирает, чувствуя и боль от лёгкого отказа, и пьянящую близость. Он готов служить ей дальше – носить сумку, провожать до дома, сражаться с драконами.
Но Агния, словно читая его мысли, мягко, но недвусмысленно завершает разговор. Она поправляет ремень своей кожаной сумки-портфеля на плече.
– А свой пыл направь лучше на учёбу. Я вижу в тебе не только страсть, но и ум. Не расплескай всё это.
Земное
В том-то и суть, что Марк привык к деятельной любви, а пространства для действий у него было всего ничего. Усердная учёба, поздравление с 8 марта и с днём учителя. А да, ещё с наступающим новым годом, и ещё с католическим Рождеством. Ладно, с 9 мая. Хорошо, и с Днём России. Негусто. Даже день рождения у Агнии был в июле.
«Сколько бы Вы могли любить женщину?» – спросили у одного поэта. «Если безответно, то вечность», – ответил тот.
Мне, как девчонке, было проще, без этих мужских светофильтров на глазах. Я видела в Агнии просто хорошего учителя и живого человека, а не прекрасную звезду в бездонном небе. Видела, как она ест в столовой лапшу – аккуратно, но с аппетитом, как, округляя щёки, дует на ложечку, прежде чем отправить суп в рот. Видела капельку бульона на её пиджаке в мелкую клетку. Агния смущёно смахивает её пальцем. Звезда, которая пачкает шмотки супом.
Я захожу в туалет и замечаю через щель в знакомой кабинке знакомые туфли. Слышен сокровенный, чисто женский шорох одежды, потом короткий деловой звук – одним движением поправить юбку, жужжание молнии. Не небесной, а юбочной.
Мы выходим синхронно. Агния не смущается. Она с лёгкой профессиональной улыбкой моет руки и заговорщицки говорит: «Беда с этими колготками, вечно сползают». Идеал, который борется с капризами дамского белья.
В классе она не работала – жила. Летала, как чайка. «Забудьте, что это урок. Слушайте музыку». И Агния читала вслух Шекспира, Блейка, Байрона, По, Киплинга в оригинале. Её голос, обычно такой чёткий по-русски, становился другим – более глубоким, текучим, полным непривычных интонаций. Однажды я увидела, как смотрел на неё в этот момент Марк – как на сирену, поющую на забытом наречии богов или как минимум ангелов.
Агния не просила переводить унылые тексты про Лондон, который из э кэпитал сити. Она разыгрывала с ними сцены. «Прочитали отрывок? Ок. Лиза, ты – Джейн Эйр, только что приехавшая в Торнфилд. Вася, ты – мистер Рочестер. Начните разговор». И мы, краснея и запинаясь, пытались говорить, а Агния мягко поправляла, подсказывая не грамматику, а интонацию характера. Она учила нас не говорить по-английски, а мыслить и чувствовать в другой лингвистической вселенной.
Агния могла с улыбкой сказать: «Вы думаете, английский – это про чай, королеву, твид и зонтики? Нет. Это язык, на котором писали Эдгар По, Говард Лавкрафт, Алистер Кроули, Джордж Оруэлл, говоря о тьме и страхе. Язык, которым Чосер и Диккенс описывали всю неприглядную человеческую трагикомедию. Это язык такой же сложный и двойной, как и наш. В нём есть место и для «fair», и для другого слова на букву «f».
Она безжалостно стирала псевдоромантический флёр, показывая язык во всей его сложности, и от этого он становился ещё притягательнее, так что мы начинали видеть его подлинную романтику.
На заседании лицейского литературного клуба Агния, когда очередь дошла до неё, заговорила…о Тургеневе. Взволнованно сжимая колени, в своём ярко-красном шерстяном платье, она не читала по бумажке, а излагала просто и увлечённо.
– …И если уж говорить о любви к русской словесности, то моим личным, не самым оригинальным, но вечным выбором остаётся Иван Сергеевич Тургенев. Не за сюжеты даже. А за ту неслыханную, щемящую ясность, с которой он описывает самую суть момента – трепет листа, взгляд, в котором целая драма, шорох женского платья, тишину между людьми, которая кричит громче любых слов.
Марк слушает и не просто запоминает. Он – рыцарь, получивший приказ. На следующий день он скачивает в электронную книгу всё, что есть: «Отцы и дети», «Дворянское гнездо», «Вешние воды», «Первая любовь, «Дым». Через два дня брат заявляет: Павлу Петровичу надо было не пачкаться о дуэль с Базаровым, а просто пристрелить того, как собаку. А потом жениться на Одинцовой. Я сказала, чтобы он ни при каком раскладе не развивал эту идею при Агнии, и уверена до сих пор, что была права.
И, наконец, тот апрель, и её последний урок. Агния пишет на доске: «If + Past Simple … would + verb…»
«Это наша любимая грамматика. Грамматика сожалений и несбывшихся надежд. If I had a million dollars… If I were a king… Если бы да кабы… Мы конструируем идеальный мир, который никогда не станет реальным. Помните, это всего лишь игра. Красивая, но опасная, если забыть, где проходит грань».
Урок-пророчество.
Чудовища
Мне предстоит первый раз нырнуть в бездну. Я прокрастинирую, листая книжку про фей. Умные люди говорят: из зоны комфорта не надо выходить – её надо расширять. Если брать мифологию, люди этим и занимаются. Приручают монстров. Бабу Ягу, Кощея, русалок, чёртиков, фей (о них поговорим отдельно).
Задерживаю дыхание и бросаюсь с обрыва. Иначе никак.
Агния жила недалеко от нас. Иногда, правда, не так часто, как хотелось бы Марку, мы даже ходили в школу втроём. Так и было в тот солнечный, тёплый, но ветреный субботний апрельский день.
Она отрастила длинные волосы. Медно-рыжие, они развевались вокруг её головы, как живое, трепещущее облако, и солнце зажигало в них десятки – от купрума до золота. Учительница была в своём коричневом пальто, порывы ветра подхватывали полы, раздувая их, как крылья. Лицо её было отрешённым и светлым. Агния ловила лицом ветер и улыбалась чему-то своему. Редкая, совершенно частная, не предназначенная ни для чьих глаз улыбка.
Марк вдруг остановился, как вкопанный. Он просто смотрел, молча, заворожённый, сжимая ремень своего рюкзака. В глазах брата было не просто обожание – благоговение.
Агния засмеялась:
– Настоящий ураган! Сегодня на уроке будем чувствовать себя, как герои Бронте на вересковых пустошах!
***
Воскресным вечером я читала журнал, Марк сидел в телефоне. Папа включил новости по телевизору. Политика, спорт, погода… Криминал. Словно о чём-то обыденном дикторша сообщила, что в городском парке утром было найдено тело молодой женщины, учительницы местной школы. Марк буквально почернел и рванул в комнату к отцу. Вернулся мрачный.
