Тайный сад мисс Корнелл

Именно на ярмарке она впервые увидела Кайлана в новом свете. Он стоял у лотка с книгами, перекидываясь парой фраз со старым букинистом. Он выглядел более… расслабленным. Не таким острым и закрытым. Их взгляды встретились через толпу. Он не улыбнулся, но кивнул – коротко, почти незаметно, но в этом кивке было признание. Признание ее как части этого пейзажа, этого дня, этой жизни.

Она купила у Агаты несколько пакетиков с семенами редких цветов, у Олдина – изящный кованый подсвечник в виде изогнутого стебля с листком на конце, а у одной из местных мастериц – мягкий, теплый плед из овечьей шерсти цвета спелой вишни.

Возвращаясь домой с полными руками и полным сердцем, она понимала, что Лесной Ручей – это не просто точка на карте. Это живой организм, сплетенный из судеб, традиций и тихой, прочной магии повседневности. И она, Флора Корнелл, теперь была его частью. Ее сад, ее дом, ее сосед-писатель, кузнец-философ и мудрая травница – все это были ветви одного большого, могучего дерева, корни которого уходили глубоко в эту землю, а крона устремлялась в небо, полное звезд и новых надежд.

ГЛАВА 5. ЯЗЫК ЦВЕТОВ И СЛОВ

5.1. Уроки садоводства и откровения

Их совместные работы в саду из разовой просьбы превратились в незыблемый, сладкий ритуал, вплетенный в саму ткань их дней. Кайлан, к своему глубочайшему изумлению, обнаружил, что перестал быть просто механическим исполнителем, чьи руки повинуются указаниям, исходящим от более сведущего ума. Нет, теперь он вникал. Он вдумывался. Он пытался разгадать ту тайную логику, что направляла движения Флоры, логику, которая не укладывалась в схемы, но оттого была лишь прекраснее.

Как-то раз, в один из тех тихих, напоенных полуденным зноем часов, когда даже птицы приумолкали, Флора, склонившись над пышным кустом мяты, что уже начинала уверенно осваивать отведенное ей место у крыльца, мягко провела пальцами по ее резным, прохладным листьям, выпуская в воздух взрывную волну свежести.

– Вот посмотри на нее, – сказала она, и в ее голосе звучала нежная снисходительность, с которой говорят о старом, немного надоедливом, но бесконечно дорогом друге. – Со стороны она кажется такой навязчивой, непрошеной гостьей, правда? Всегда стремится заполонить собой все вокруг, проникнуть в каждую щель. Но ее суть не в агрессии. Она – сама щедрость. Ее жизненная сила бьет через край, и она не может не делиться ею со всем миром. А ее аромат… ты чувствуешь? Он ведь не просто приятен. Он работает. Он прочищает мысли, выметает из углов сознания пыль сомнений и тревог, словно проветривает давно закрытую, затхлую комнату.

– Как добросовестный редактор для замызганного черновика, – неожиданно для самого себя провел параллель Кайлан, и эта аналогия возникла в его уме с такой готовой четкостью, что он даже удивился.

Флора повернула к нему лицо, и на ее губах расцвела улыбка, теплая и одобрительная. «Именно! – воскликнула она. – Совершенно верно! А вот лаванда… – ее взгляд переметнулся на скромные сиреневые свечки, только-только начинавшие набирать цвет. – Ее магия иная. Она не просто умиротворяет. Она – словно самое мягкое, пушистое одеяло, сотканное из сумерек и прохлады, которое бережно укутывает твои тревоги, одну за другой, и усыпляет их, нашептывая им колыбельные. Ее голос в общем хоре сада, пожалуй, самый тихий, почти призрачный, но при этом самый настойчивый. Его не перекричать».

Кайлан слушал, и под воздействием ее слов знакомый мир начинал преображаться, обретая новые, волшебные измерения. Теперь он видел не просто скопление растительности, не биологический конструктор, а сообщество ярких индивидуальностей, каждая со своим характером и предназначением. Вот шалфей – стойкий, неутомимый солдат, стоящий на страже чистоты и ясности, чьи фиолетовые свечи подобны боевым штандартам. А вот календула – скромная, но безмерно верная подруга, маленькое земное солнышко, несущее в себе заряд простой, ничем не омраченной радости. И каждый такой урок был для него не просто лекцией по садоводству; это были ключи, отпирающие потаенные двери в самую суть Флоры, в ее мягкий, глубокий и бесконечно мудрый взгляд на мироздание.

5.2. Слова, которые стали доверием

Однажды вечером, когда солнце, уже почти скрывшееся за горизонтом, заливало их общий, еще юный сад густыми, медово-золотистыми тонами, они сидели на ступенях его крыльца, уставшие, но пребывающие в состоянии тихого, созерцательного покоя. Воздух был теплым и плотным, наполненным ароматом влажной земли, цветущего шалфея и чего-то неуловимого, что можно было назвать просто запахом счастья. И в этой атмосфере всеобщего, благосклонного к откровениям умиротворения, Кайлан заговорил. Сначала скуповато, с долгими паузами, тщательно подбирая слова, будто перешагивая через невидимые баррикады, годами выстроенные вокруг его души.

– Знаешь, я… я пишу одну книгу, – начал он, уставившись куда-то в сторону темнеющей листвы яблони, словно именно там скрывались нужные ему формулировки. – Это история об одном картографе. Очень талантливом. Он мог нарисовать карту любой местности, самого дикого и неизведанного края. Но однажды он обнаружил, что разучился читать единственную карту, которая имела для него значение. Карту собственной души.

Флора не шелохнулась. Она сидела, обхватив колени руками, и ее молчание было не пустым, а насыщенным, глубоким, создающим безопасное пространство, в котором слова, наконец, могли выйти на свободу без страха быть осмеянными или непонятыми.

– Он заблудился, – продолжил Кайлан, и в его всегда таком сдержанном, подчас колючем голосе впервые зазвучала не привычная язвительность или раздражение, а усталая, выстраданная грусть. – И больше всего на свете он боялся, что если хоть кому-то признается в этом, если хоть один живой дух заподозрит правду, то все сразу увидят, что он – всего лишь ловкий обманщик, присвоивший себе славу, которой не заслуживает.

И тогда слова потекли сами, уже не сдерживаемые плотиной. Он говорил о предательстве человека, которого считал другом и партнером, агенте, который не просто ушел, прихватив выгодный контракт, но и методично, цинично облил грязью его репутацию, посеяв семена сомнения в каждом издателе. Он говорил об идеях, которые были украдены, искажены и выставлены на всеобщее обозрение как чужие, и о том, как самые дорогие ему инструменты – слова – вдруг превратились во врагов, сделавшись подозрительными, словно каждая фраза, рождающаяся в его голове, могла оказаться краденой безделушкой, чужой мыслью, которую он когда-то слышал и забыл. Он говорил долго, сбивчиво, временами замолкая, чтобы перевести дух, и Флора все это время слушала. И в ее безмолвном внимании не было и тени жалости, унизительной для его гордости; там было лишь полное, безоговорочное понимание и принятие. Она не предлагала решений, не сыпала советами, не пыталась его исправить или утешить дежурными фразами. Она просто была рядом. И для Кайлана, годами носившего в себе эту отравляющую боль, как носят незаживающую рану под одеждой, это молчаливое соучастие, эта готовность разделить с ним тяжесть его воспоминаний оказалась ценнее любых, самых мудрых советов.

5.3. Общий ритм

Теперь их дни, ранее такие разные и существовавшие будто в параллельных реальностях, обрели общий, синхронный ритм, похожий на слаженное биение двух сердец. Он писал по утрам, в те часы, когда ум еще свеж и ясен, а за окном его кабинета, по ту сторону стекла, разворачивалась другая, не менее важная работа – Флора занималась своими тихими, полными магии «переговорами» в глубинах своего буйного царства. После обеда, когда солнце начинало клониться к западу, они неизменно встречались у его крыльца, чтобы полить свежепосаженные ростки, прополоть пробивающиеся сквозь мульчу сорняки или просто посидеть рядом с чашками душистого травяного чая, молча наблюдая, как длинные тени ложатся на траву.

Как-то раз Флора принесла из деревни небольшой глиняный горшочек, до краев наполненный свежим, еще не успевшим засахариться медом, купленным у местной травницы. Они нарезали ломтями темный, пахучий хлеб и принялись есть его, обмакивая в густое, янтарное золото. Сладкие, липкие капли падали на грубую деревянную поверхность стола, привлекая внимание зазевавшихся, сонных шмелей, лениво круживших в вечернем воздухе. Один особенно настырный увалень, опьяненный запахом, уселся прямо на край Кайлановой кружки, и тот, вместо привычной брезгливой гримасы, рассмеялся – смех его был неожиданно легким, молодым и лишенным той привычной горькой примеси, что отравляла его все последние годы. Флора, наблюдая за ним, вдруг поймала себя на мысли, что этот новый, очищенный от горечи смех стал для нее таким же важным и органичным звуком этого сада, как переливчатое пение дроздов на заре или убаюкивающий шелест листьев под лаской ветерка.

Они больше не были просто соседями, разделенными забором и разницей в мировоззрении. Теперь они стали союзниками в одной битве – битве с хаосом забвения и тоски, тихими сообщниками, день за днем, саженцем за саженцем, создающими что-то прекрасное и живое из забытой, одичавшей земли и таких же забытых, одичавших чувств.

ГЛАВА 6. ПОД СЕНЬЮ СТАРОЙ ЯБЛОНИ

6.1. Тайна запертого ящика

Солнце в эти дни будто замедлило свой бег, заливая сад Флоры густым, тягучим, словно липовый мед, светом. Работа бок о бок с Кайланом обрела свой, ни на что не похожий ритм – неспешный, плодотворный, наполненный красноречивым молчанием и короткими, но емкими фразами, которые значили куда больше, чем могло показаться со стороны. Их совместное творение – крошечный живой уголок у его крыльца – уже не походил на голую, вспаханную землю. Нежные ростки шалфея и бархатцев тянулись к свету, разворачивая свои первые, еще бледные листочки, а посаженная у самого основания ступеней мята уже пыталась робко захватить территорию, распространяя вокруг себя холодящий, пьянящий аромат, который даже сдержанный Кайлан в шутку назвал «природным освежителем для ума».

Флора, стоя на коленях на своей стороне забора и пропалывая грядку с будущей лавандой, украдкой наблюдала, как он выходит из дома с утренним кофе, делает пару шагов к своему новому садику и замирает, всматриваясь в едва заметные изменения. На его лице, обычно застывшем в маске сосредоточенной сдержанности, появлялось новое, неуловимое выражение – нечто среднее между удивлением ребенка, увидевшего чудо, и глубоким, безмолвным удовлетворением творца. В эти мгновения ее сердце сжималось от теплой, щемящей нежности. Она понимала, что видит не просто рост растений. Она видела, как прорастают семена чего-то давно забытого в самой его душе.

Именно в один из таких утренних рассветов, напоенных покоем и пчелиным гулом, старый дом, хранивший свои секреты, решил сделать ей ответный подарок.

Флора решила наконец-то привести в порядок маленькую комнатку, служившую когда-то кабинетом тете Элоди. Комната была заставлена стеллажами с книгами по ботанике и старыми альманахами, а в углу стоял массивный письменный стол из темного, почти черного дуба, испещренный царапинами и пятнами от чернил – немыми свидетельствами долгой и плодотворной жизни.

Она вытирала пыль с полок, тихо напевая и ведя безмолвный разговор с домом, когда ее взгляд упал на узкую, почти незаметную щель в боковой панели стола. Любопытство, то самое, что когда-то заставляло ее шептаться с фиалками на городских подоконниках, встрепенулось внутри. Она провела пальцами по шероховатой древесине, ощутив подушечками едва уловимый выступ. Нажав, она услышала тихий щелчок. Из глубины стола выдвинулся небольшой, потайной ящичек.

Сердце ее забилось чаще. В ящике, пахнущем сушеной лавандой и стариной, лежала папка из потертой сафьяновой кожи. Флора с почти благоговейной осторожностью извлекла ее и развязала выцветшие шелковые завязки.

Перед ней лежал не просто гербарий. Это была хроника, летопись, написанная на языке стеблей и лепестков. Каждый засушенный цветок, каждый лист был бережно прикреплен к листу плотной, пожелтевшей от времени бумаги. Но поражали не они, а надписи, сделанные изящным, с легким наклоном почерком ее тети. Это не были латинские названия или сухие ботанические описания. Это были тихие заклинания, рецепты для души.

Под нежным, будто сотканным из лилового дыма соцветием лаванды было выведено: «Чтобы укутать тревоги прохладой сумерек и усыпить их глубоким, безмятежным сном». Рядом с серебристо-зеленым, призрачным листом полыни стояло: «Страж границ. Отгоняет наваждения, что пьют свет из творческих мыслей». А у скромного цветка ромашки, похожего на маленькое солнышко, значилось: «Для ясности в дни, когда мир кажется сотканным из тумана».

Флора сидела, затаив дыхание, и листала страницы, чувствуя, как по ее коже бегут мурашки. Она держала в руках не просто наследие. Она держала ключ. Ключ к пониманию того, чем на самом деле был ее дар. Тетя Элоди не просто слышала растения – она направляла их тихую, бытовую магию, превращая ее в конкретную, действенную помощь. Она была не волшебницей, а целительницей, врачевателем душ, использующим в качестве лекарств самую суть природы.

«Так вот кто ты была…» – прошептала Флора, и ее голос прозвучал глухо в тишине кабинета. Она чувствовала присутствие тети Элоди так явственно, словно та стояла за ее спиной, положив руку на плечо и с одобрением глядя на свою преемницу. Это было ошеломляющее, переворачивающее все с ног на голову открытие. Ее «тихие беседы» были не милой странностью, а самой сутью настоящей, глубокой магии, не требовавшей вспышек и громовых раскатов, но способной менять мир тихо, нежно и наверняка.

6.2. Первое заклинание

Мысль о Кайлане пришла к ней сразу, как озарение. Он сражался со своими внутренними демонами, с тенью предательства, которое отравило самый источник его вдохновения. И теперь, с новыми знаниями на руках, она наконец-то могла помочь ему не просто советом или молчаливой поддержкой, а действием. Настоящим, пусть и крошечным, волшебством.

Дождавшись, когда он уйдет в деревню за почтой и свежим хлебом, Флора, словно настоящая волшебница, готовящая тайное зелье, принялась за работу. Согласно указаниям в папке она собрала маленький букет: несколько серебристых листочков шалфея для ясности, щепотку мяты для свежести мысли и несколько высушенных бутонов лаванды, чтобы успокоить невидимые шрамы. Она связала их вместе тонкой льняной нитью, вплетая в этот процесс не только травы, но и свое самое искреннее намерение – желание помочь, поддержать, расчистить завалы в его душе.

«Будь щитом для его мыслей, – мысленно обращалась она к каждому растению, прикасаясь к нему кончиками пальцев. – Отгони прочь тени сомнений, позволь свету вновь найти дорогу к его словам. Подари ему покой, в котором рождается истина».

Получившийся маленький душистый мешочек она не стала вручать ему в руки. Это было бы слишком прямо, слишком откровенно для их пока еще хрупких, строящихся отношений. Вместо этого, с замирающим сердцем, она прокралась к его дому и, найдя приоткрытую форточку в его кабинете, подвесила свое «заклинание» на оконную ручку так, чтобы легкий ветерок, входя в комнату, тут же наполнял ее целебным ароматом. Это был тихий, ни к чему не обязывающий подарок. Молитва, обращенная к самой природе.

Вечером того же дня, когда она поливала свои розы, он вышел на крыльцо. На его лице читалось странное, смешанное выражение – недоумение и задумчивость.

– Флора? – окликнул он ее, и в его голосе не было привычной колючей сухости.

Она обернулась, стараясь выглядеть как можно более естественно.

– Сегодня был… удивительный день, – сказал он, медленно спускаясь по ступенькам и подходя к забору. – Я… работал. Не просто сидел и смотрел в пустой лист. Слова шли. Не потоком, нет. Скорее, как ровная, глубокая река. Спокойная. Ясная. Я, кажется, закончил главу. Ту самую, над которой бился, кажется, целую вечность.

Он смотрел на нее, и в его серых, обычно таких пронзительных и уставших глазах, она увидела искру чего-то давно забытого – надежды. Облегчения.

Флора почувствовала, как по ее спине разливается волна тепла. Магия сработала. Не громко, не пафосно. Тихо. Незаметно. Именно так, как и должно было быть.

– Я рада за вас, Кайлан, – сказала она мягко, и ее улыбка была самой искренней и светлой за долгое время. – Очень рада.

Он кивнул, и в его ответной, чуть смущенной улыбке было больше благодарности, чем можно было выразить словами. Он не знал о маленьком мешочке, болтавшемся у него в кабинете, но он чувствовал изменение. И для Флоры, наблюдающей, как отступает тень с его лица, это было величайшей наградой. Она не просто помогала ему писать. Она помогала ему исцеляться. И в этом процессе исцелялась понемногу и она сама, находя наконец истинное применение своему дару – не как проклятию, а как дару любви и поддержки.

6.3. Прорыв

Несколько последующих дней были словно напоены особым, вибрирующим электричеством. Кайлан почти не показывался, погруженный в работу с такой интенсивностью, которой, казалось, не могло быть в этом тихом, ленивом месте. Флора чувствовала это даже на расстоянии – не суетливую, лихорадочную энергию города, а мощный, сфокусированный поток, исходящий из его кабинета. Это было похоже на то, как могучий корень, долго спавший в земле, вдруг пробивается к воде и начинает жадно, неутомимо пить, наполняясь силой и устремляя ее в рост.

Она давала ему пространство, не нарушая невидимую ауру концентрации, но продолжала свою тихую магию. Каждое утро она меняла маленький мешочек в его кабинете на свежий, вплетая в новые комбинации трав дополнительные ноты – щепотку тимьяна для мужества, лепесток календулы для солнечного оптимизма. Ее собственный сад, казалось, откликался на это напряжение творчества, расцветая с удвоенной силой; розы распустили бутоны такого глубокого бархатисто-красного оттенка, что на них было больно смотреть, а жасмин у забора источал по вечерам такой густой, опьяняющий аромат, что он ощущался даже на крыльце Кайлана, смешиваясь с запахом его кофе и старой бумаги.

И вот в один из таких вечеров, когда солнце уже почти скрылось за верхушками елей, окрашивая небо в персиковые и сиреневые тона, он вышел. Не на крыльцо, а прямо в сад, пересек свою идеально подстриженную лужайку и остановился у старого, потрепанного забора. В руках он сжимал стопку исписанных листов. Его лицо было бледным от усталости, но глаза… глаза горели. В них был не просто огонь, а ровный, чистый свет, подобный пламени свечи в темной комнате.

– Флора, – произнес он, и ее имя прозвучало не как обращение, а как констатация факта, как нечто незыблемое и важное.

Она отложила секатор, которым подрезала отцветшие бутоны у роз, и подошла, вытирая руки о холщовый фартук. Сердце ее трепетно забилось, предчувствуя нечто значительное.

– Я… закончил, – сказал он, и в этих двух словах был заключен не просто итог работы, а тяжесть преодоленного марафона, боль заживающих ран и тихий триумф победы над самим собой. – Не просто главу. Я закончил первую часть. Ту, что была заблокирована, отравлена… та, что я не мог написать годами.

Он протянул ей листы. Жест был простым, но для него, человека, годами выстраивавшего неприступные крепости вокруг своего творчества, это был акт невероятного, абсолютного доверия.

– Прочтешь? – спросил он, и в его голосе впервые зазвучала уязвимость, обнаженная, как свежая рана, но уже не кровоточащая, а начинающая затягиваться.

Флора взяла листы с той же бережностью, с какой прикасалась к хрупким росткам своих орхидей. Бумага была испещрена пометками, зачеркиваниями, вставками на полях – свидетельствами ожесточенной битвы, которая в итоге увенчалась победой.

– Конечно, – прошептала она, чувствуя, как комок подступает к горлу. – Я буду счастлива.

Они сидели на старой каменной скамье в ее саду, под сенью той самой яблони, с которой началось их знакомство. Сумерки сгущались, окрашивая мир в синие тона, и в воздухе зажигались первые светлячки, словно крошечные звезды, затерявшиеся в листве. Флора читала. Медленно, вникая в каждое слово, в каждую выстроенную фразу. Это была не та история, которую он ей вкратце рассказывал – о картографе, заблудившемся в собственной душе. Это было нечто большее. Это была исповедь, вывернутая наизнанку, боль, преобразованная в метафору, горечь – в горьковатую, но очищающую мудрость. Его слова, когда-то бывшие для него врагами, теперь служили ему верой и правдой, выстраиваясь в пронзительные, глубокие и невероятно красивые образы.

Когда она подняла на него глаза, на ее ресницах блестели слезы. Не слезы жалости, а слезы потрясения и восхищения.

– Это… прекрасно, Кайлан, – выдохнула она, и голос ее дрожал. – Это честно. И поэтому – исцеляет.

Он смотрел на нее, и в его взгляде было столько благодарности, что, казалось, его невозможно было вместить в одно человеческое сердце.

– Это потому что ты здесь, – тихо сказал он. – Эти недели… этот сад… ты. Я начал слышать снова. Не только слова в голове, а… тишину между ними. Ритм. Как ты учила слушать растения. Я попробовал слушать тишину внутри себя. И в ней тоже оказалась музыка.

Он не благодарил ее за мешочки с травами. Он и не знал про них. И, возможно, даже не связал бы свое прозрение с ними напрямую. Но он благодарил ее за саму ее суть, за ее присутствие, за тот мир, который она принесла в его жизнь. И для Флоры это было важнее любого признания ее магических способностей.

В этот вечер они не говорили о любви. Они сидели плечом к плечу в наступающих сумерках, слушая, как старый сад готовится ко сну, и чувствуя, как между ними растет что-то новое, хрупкое и невероятно прочное – взаимопонимание, уважение и та глубокая, молчаливая связь, которая сильнее и правдивее любых громких слов. Яблоня над ними шелестела листьями, словно давая свое благословение, а в окне дома Кайлана теплился огонек – больше не одинокий маяк отчаяния, а уютный, приветливый свет, зовущий домой.

ГЛАВА 7. ЛЕСНЫЕ ТРОПЫ И ГОРОДСКИЕ ТЕНИ

7.1. Поход за целебными травами

Воздух в саду Флоры после прочтения рукописи Кайлана казался более прозрачным и звонким, словно его очистили от невидимой пыли, годами лежавшей на самых потаенных уголках их душ. Между ними установилось новое, зрелое понимание. Они больше не были просто соседями, объединенными общим забором и случайными разговорами. Теперь их связывало нечто большее – взаимное уважение к творчеству друг друга, к тому внутреннему миру, который каждый из них так бережно взращивал.

Их утренние ритуалы обрели новую форму. Теперь Кайлан часто выносил свою кружку и черновик не на свое стерильное крыльцо, а под сень старой яблони Флоры. Он говорил, что слова под ее кроной ложатся на бумагу иначе – свободнее, словно корни дерева впитывали остатки его сомнений, давая простор для роста новым мыслям. Флора же, работая рядом, чувствовала тихую радость от его присутствия. Его сфокусированная энергия творчества была похожа на ровное, теплое солнце, под которым ее растения и ее собственная душа расцветали с новой силой.

Однажды утром к калитке сада постучала Агата. В ее корзинке, помимо привычных гостинцев, лежали два небольших, ивовых короба и прочный посох из причудливо изогнутого орешника.

– Что, пташка, не засиделась ли ты в своих владениях? – лукаво подмигнула она Флоре. – Лес зовет. Луна на ущербе, самое время собирать корни – силу земли в себе хранят. Пойдем, покажу тебе места, куда тетушка твоя ходила. Да и тебе, писатель, не мешает глянуть, откуда настоящие истории растут, – кивнула она Кайлану, который как раз вышел на крыльцо с пустой кружкой.

Предложение было принято без лишних слов. Через час маленькая группа углублялась в чащу леса, окаймлявшего Лесной Ручей. Агата неспешно шла впереди, ее стопы будто сами читали невидимую карту троп. Воздух под сенью крон стал густым, прохладным и наполнился совершенно иными звуками – пересвистом невидимых птиц, отдаленным стуком дятла, шелестом опавшей листвы под ногами.

Флора шла, ощущая себя частью огромного, дышащего существа. Ее дар, всегда настроенный на «одомашненные» голоса сада, здесь столкнулся с настоящей, дикой и древней симфонией. Она слышала мощный, низкий гул столетних дубов, рассказывающих друг другу саги о прошедших веках; задорный, яростный спор молодых орешников, пробивающихся к свету; тихий, почти призрачный шепот мхов у подножия валунов. Это был оглушительный хор, и поначалу ее охватывала паника, будто она тонет в этом море голосов.

– Не пытайся услышать всех сразу, – словно угадав ее состояние, обернулась Агата. – Прислушайся к тому, кто тебе нужен. Спроси, и лес ответит.

Флора закрыла глаза, позволив хаосу звуков улечься. Она мысленно искала тот самый «щит», ту защитную энергию, которую она чувствовала от полыни. И почти сразу ее внутренний слух уловил настойчивый, горьковатый зов. Она свернула с тропы и через несколько шагов вышла на небольшую, залитую солнцем поляну, где кучками росла серебристая полынь, ее листья отливали стальным блеском в утренних лучах.