Тайный сад мисс Корнелл

Алрия Гримвуд

Тайный сад мисс Корнелл

ПРОЛОГ

Фикус в углу таверны «Подслеповатый грифон» медленно умирал, и Флора Корнелл чувствовала эту агонию каждой клеточкой своего существа. Это было не просто зрелище увядающей листвы – нет, это был тихий, надрывный стон, исходивший из самых глубин его корней, сдавленных в тесном керамическом кашпо. Этот беззвучный плач сливался с гомоном большого города за оконным стеклом, с отголосками рыночной суеты, доносившимися с площади, с миллионом других неуслышанных молитв – чахлых папоротников в приемных магистратов, пыльных гераней на подоконниках мастеровых кварталов, упрямого дикого плюща, карабкающегося по старой каменной кладке в тщетной попытке найти хоть каплю чистого солнечного света.

Флора с тихим стуком отодвинула глиняную кружку с недопитым травяным отваром. Ее пальцы, будто повинуясь собственной воле, потянулись к пожелтевшему листу, едва коснувшись его шершавой поверхности тончайшей, почти невесомой паутинкой прикосновения.

Ей было немногим за двадцать пять, но в ее глазах – зеленых, как лесная чаща после летнего дождя, глубоких и прозрачных, – стояла недетская, тысячелетняя усталость. Ее волосы, цвета спелой пшеницы, в которые будто бы вплелись тонкие нити солнечного света, были такими же непокорными, как и ее характер – они вились мягкими, живыми прядями, которые она обычно кое-как собирала в низкий пучок у затылка, откуда они вечно выбивались, обрамляя лицо и касаясь щек. Само лицо – бледное, почти прозрачное, с легкой веснушчатой россыпью на переносице и скулах, – не было красивым в привычном, кукольном смысле. Оно было подобно полотну, на котором сама жизнь выписала историю тонкой, чуткой души: с мягким, задумчивым овалом, выразительным, но не резким ртом, который в минуты волнения она имела привычку слегка поджимать, и высоким, ясным лбом – лбом мечтательницы и слушательницы миров, лежащих за гранью обычного восприятия. Фигура ее была хрупкой, почти воздушной, но в этой хрупкости таилась упругая, живучая сила молодого побега, пробивающегося сквозь камень.

«Ты же так старался, – прошептала она, и никто, кроме фикуса, не услышал этого тихого призыва. – Тянулся к свету, фильтровал пыль и печаль этого места. А ее здесь так много».

Лист под ее пальцами словно бы вздохнул, и по его иссушенным жилам пробежала чуть заметная, успокаивающая дрожь. На мгновение, короткое и яркое, как вспышка светляка в летней ночи, растению стало легче. А Флоре – нет. Ибо теперь ее внутренний слух, обостренный и без того до болезненной остроты, улавливал и соседний кактус, залитый добрыми, но невежественными руками посудомойки, и плющ за стойкой харчевни, измученный бесконечными перепадами жара от очага и ледяного сквозняка от постоянно распахивающейся двери.

Ее с детства звали странной. Слишком чувствительной, словно созданной не из плоти и крови, а из утренней росы и паутины. Даже на курсах природной магии «Зеленый Путь», куда она записалась с робкой, но пламенной надеждой отыскать родственные души, преподавательница, величественная дама с посохом из полированного ясеня, лишь снисходительно похлопала ее по плечу: «Дитя мое, заклинание, заставляющее виноградную лозу обвить беседку за один вечер, – это сила. А твои… тихие беседы с фиалками – это, конечно, мило, но совершенно непрактично. Настоящая магия должна быть зрелищной, она должна оставлять след».

Ее путь к этому моменту был долгим. Сначала – Академия «Живые травы», где за три года упорной учебы она получила не просто диплом, а настоящее посвящение в мир растений. Старые профессора с пальцами, вечно пахнущими полынью и землей, научили ее не просто собирать травы, а различать оттенки ароматов, понимать язык увядания и цветения. Ей вручили диплом с золотой тисненой печатью, но куда ценнее были знания, записанные в ее блокнотах аккуратным почерком: «Зверобой, собранный в полнолуние, хранит в себе солнечную силу», «Мята, сорванная на рассвете, несет в себе ясность утра».

После окончания Академии она устроилась в престижную столичную фито-лабораторию «Волшебный элексир», где ее знания должны были найти практическое применение. Но через полгода Флора написала заявление об уходе. Современные методы работы, где растения рассматривались лишь как сырье, а их сбор поставлен на промышленный поток, вызывали в ней глухое отторжение. Она не могла мириться с тем, как бесчувственно обращались с живыми травами, как игнорировали их природные ритмы и особенности.

После ухода из лаборатории последовали месяцы поисков. Флора устроилась в небольшую семейную мастерскую, где под руководством опытной травницы постигала тонкое искусство создания целебных сборов. В старой мастерской, пропитанной запахами сушеных цветов и древесных смол, она научилась не просто смешивать травы, а создавать гармоничные композиции, где каждое растение дополняло другое, словно ноты в сложной музыкальной фуге. Пожилая мастерица с руками, исчерченными морщинами, как старые карты, показывала ей, как правильно сушить цветки липы, чтобы они сохранили свой медовый аромат до самой зимы, как настаивать зверобой на масле, чтобы получилась целебная мазь от ожогов.

Ее дар, невидимый и неслышный для окружающего мира, для нее самой был камертоном, вечно настроенным на частоту вселенской тоски. Она была живым приемником, чутким и беззащитным, а весь мир – оглушительным, дисгармоничным оркестром, не желавшим знать о тихой музыке жизни и увядания.

В тот вечер, вернувшись в свою каморку под самой крышей, с единственным окном, выходящим в тесный, мощеный булыжником колодец двора, она обнаружила в своем почтовом ящике, помимо счетов и рекламных свитков, толстый пергаментный конверт, запечатанный сургучом с оттиском в виде стилизованного цветка. От него пахло пылью старых фолиантов, густым липовым медом и чем-то неуловимо, до слез знакомым – ароматом далекого детства, проведенного в деревне у бабушки, где трава была зеленее, а небо выше. Юрист, чей почерк был острым и безличным, излагал сухие факты: ее тетушка Элоди, о которой у Флоры остались лишь смутные воспоминания как о женщине с ворохом седых волос, похожих на облако, и глазами, полными бездонного, понимающего спокойствия, оставила ей в наследство свой дом и приусадебный участок в тихом, ничем не примечательном местечке под названием Лесной Ручей.

«Покойная настаивала, – приписал тот же юрист в конце документа, смягчив свой официальный почерк, – что дом будет ждать именно вас, мисс Корнелл. Она говорила, что он вам ответит, что бы это не значило…».

Флора медленно опустила письмо на грубый деревянный стол. За окном, в сгущающихся сумерках, завыл ветер, забавляясь с флюгером на соседней крыше. А где-то там, за горами, за лесами, в самом сердце тишины, ждал дом. Дом, который, если верить словам тетушки, мог ей ответить… Это была не надежда – надежда слишком хрупка и воздушна. Это была последняя соломинка, протянутая ей самой судьбой, толстая, прочная, сплетенная из тайн и обещаний, ухватившись за которую, уже нельзя было отпустить.

ГЛАВА 1. ЗАБЫТОЕ НАСЛЕДСТВО

Дом, который ждал

Почтовая карета, скрипя колесами и будто нехотя отпуская последнюю связь с цивилизацией, оставила ее на краю старой, почти полностью заросшей колеи, что вела к невидной с дороги деревянной калитке. Извозчик, мужчина с лицом, испещренным морщинами, словно картой дальних дорог, хмуро поглядел на грозовые тучи, медленно и величественно собиравшиеся на горизонте, окрашивая небо в свинцово-лиловые тона.

«Вы точно уверены, мисс? – проскрипел он, беспокойно пощелкивая вожжами. – Место, я вам скажу, глухое. До ближайшего города – добрых полчаса ходу, а до столицы и того больше. И соседство тут… своеобразное».

Флора, уже стоя на твердой, упругой от влаги земле и сжимая в руке ручку своего нехитрого дорожного саквояжа, лишь кивнула. Ее сердце колотилось не от страха перед неизвестностью или предупреждением извозчика, а от странного, щемящего предвкушения, будто она наконец-то делает первый полный вдох после долгих лет жизни в полуудушье.

«Абсолютно уверена», – ответила она, и ее голос прозвучал удивительно твердо в тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев и отдаленным курлыканьем каких-то невидимых птиц.

Воздух, который она вдохнула, был густым, сладким и до головокружения чистым. Он пах надвигающимся дождем, смолистой хвоей, влажной, почти живой землей и чем-то еще – терпким ароматом увядающего папоротника и спелых лесных ягод. И что было самым главным – он не пах людьми. Не было в нем едкой пыли мощеных улиц, навязчивых чужих духов, густого дыма из тысяч печных труб и того незримого напряжения, что всегда витает в местах, переполненных жизнями.

Когда карета, покачиваясь, скрылась за поворотом, Флора наконец обратила взор на свое наследство. Дом, выглянувший из-за крон разлапистых елей и стройных берез, оказался не большим и не помпезным, но на редкость основательным, сложенным из темного, почти бурого бревна, под крутой черепичной крышей мшистого оттенка. Резные деревянные ставни, закрывавшие окна, были украшены незамысловатым, но искусным орнаментом из вьющихся стеблей и цветов. Он не производил впечатления заброшенного или забытого богами и людьми места. Нет, он выглядел спящим. Глубоко и крепко уснувшим, затаившим дыхание в ожидании того единственного слова, что должно было его разбудить.

Скрип калитки, когда Флора нажала на грубую железную щеколду, прозвучал на удивление громко в окружающей тишине – не просто звук старой древесины, а тихий, протяжный, немного недовольный стон, будто бы сам дом пробуждался ото сна, лениво потягиваясь и скрипя костями.

Ключ, который ей передал юрист, был тяжелым, прохладным и каким-то удивительно гладким на ощупь, словно его отлили не из металла, а из спрессованного времени и памяти. Он с глухим, но отчетливым щелчком вошел в замочную скважину и повернулся с такой податливой легкостью, что Флоре на мгновение показалось – он ждал именно ее руки.

Дверь отворилась бесшумно, впуская ее внутрь вместе с потоком свежего, напоенного грозой воздуха.

И запах… Боги великие, как же тут пахло! Это была не затхлость заброшенности и не горький дух плесени. Это был сложный, многослойный, словно старый добрый винный букет, аромат. Пахло старыми, добротными деревянными балками, вобравшими в себя тепло бесчисленных солнечных дней и прохладу долгих ночей. Пахло пылью, которая была не грязью, а тончайшим слоем времени, осевшим на полках и подоконниках. Пахло засохшими травами, связанными в аккуратные, пушистые пучки и развешанными под потолком вниз головами – мятой, чабрецом, зверобоем, полынью. И сквозь все это пробивался едва уловимый, сладковатый и ностальгический аромат яблочной пастилы, будто тетушка Элоди только вчера готовила ее на этой самой кухне.

Флора застыла на пороге, закрыв глаза и сделав глубокий, медленный вдох, позволяя этому букету воспоминаний, которых у нее не было, наполнить каждую клеточку ее легких. Это был запах покоя. Запах дома.

Она двинулась дальше, по скрипящим под ее легкими шагами половицам, ощущая себя незваным гостем, вернувшимся в родное гнездо. Гостиная встречала ее огромным камином, черным от старой сажи, с тяжелой деревянной колодой, служившей каминной доской. Полки, буквально ломящиеся от книг в потрепанных кожаных и тканевых переплетах, вздымались до самого потолка. На кухне массивная печь с натертыми до блеска медными ручками и глиняные горшки, кувшины, миски – все было расставлено с практичной аккуратностью. Повсюду, на каждом свободном подоконнике, на полках, даже на массивном дубовом столе в столовой, стояли глиняные и керамические горшки с растениями. Большинство из них выглядели засохшими, представляя собой лишь коллекцию хрупких, бурых стебельков и свернувшихся листьев.

Но Флора, проходя мимо, не чувствовала от них волны смерти. Нет. От них исходило ощущение бесконечного, стоического терпения. Эти растения не умерли. Они впали в глубокую, почти летаргическую спячку, инстинктивно зная и веря, что их время света, воды и заботы обязательно вернется.

Она подошла к восточному подоконнику в гостиной, где в простом глиняном горшке, покрытом причудливыми потеками соли, торчали несколько особенно жалких, иссушенных до хруста стебельков, в которых с трудом можно было угадать когда-то пышную герань. Ее пальцы, почти не дыша, коснулись шершавого края горшка.

И тогда она услышала. Не ушами, а чем-то глубже, в самой сердцевине своего существа.

…ждали… так долго ждали… именно тебя…

Этот шепот был таким тихим, таким истонченным, что его с легкостью можно было принять за наваждение, за шум крови в собственных ушах или за порождение уставшего от дороги сознания. Но Флора узнала его безошибочно. Это был не один голос, а множество, сплетенных в единый хор – низкий, дребезжащий, полный невообразимой глубины лет и спокойной, всепонимающей мудрости. Это был голос самого дома. Дома, который действительно ждал.

Губы Флоры сами собой сложились в беззвучный, дрожащий ответ. «Я пришла», – прошептала она, и в этих двух словах заключалась клятва.

Первый разговор с садом

Задняя дверь, такая же массивная и резная, как и парадная, вела прямо из кухни в сад. Вернее, в то, во что он превратился за месяцы отсутствия хозяйки.

Картина, открывшаяся ее взору, могла бы повергнуть в уныние кого угодно. Это был хаос, буйство дикой, неконтролируемой жизни. Сорняки – лопухи с листьями-лопастями, колючий репейник, упрямый пырей – поднимались местами ей почти до пояса. Жгучая крапива густыми зарослями обнимала основание старой, покрытой мхом каменной скамьи, а цепкий, настойчивый плющ уже почти полностью задушил молодую, хрупкую яблоньку, опутав ее ствол мертвой хваткой своих побегов.

Но Флора, стоя на каменной ступеньке крыльца, не видела хаоса. Она видела яростную, полную драматизма битву за выживание, за место под солнцем. Она видела историю, написанную на языке стеблей и листьев.

Она медленно сошла вниз и закрыла глаза, позволив своему внутреннему зрению, тому самому дару, что приносил ей столько боли в городе, раскрыться навстречу этому месту, подобно тому, как ночной цветок раскрывает свои лепестки навстречу луне.

И сад заговорил с ней.

Вот яростный, агрессивный, полный необузданной энергии клич лопуха, захватывающего новую территорию: «Мое! Солнце – мое! Вода – моя! Земля – моя!». А вот, едва различимый, тихий, почти угасший от отчаяния стон лавандового кустика, теряющего последние силы в тени гигантов: «Помоги… не могу… не могу больше пробиться к свету… задыхаюсь…». Где-то в глубине, у самого забора, доносилось упрямое, размеренное бормотание старого, посеревшего от пыли и времени шалфея: «Выстою… я всегда выстаивал… пережил засухи, ливни, морозы… и это переживу…».

И над всем этим великолепным, оглушительным для ее чувств хором, парила тяжелая, медленная, пронизанная грустью и благородной скорбью песнь старой яблони, что гордо стояла в самом центре сада. Она пела не о себе, а о прошлом. О тяжелых, налитых соком плодах, что когда-то гнули ее ветки. О детском смехе, раздававшемся под ее сенью. О теплых, стрекочущих цикадами летних вечерах, когда тетушка Элоди, должно быть, сидела на той самой каменной скамье с кружкой травяного чая. И о долгих, безмолвных, одиноких месяцах, когда голоса смолкли, а руки, приносящие воду и обрезку, больше не появлялись.

Флора, сама не осознавая как, прошла по едва угадывающейся, заросшей тропинке. И сорняки, эти яростные захватчики, словно расступались перед ней – не по приказу и не из страха, а из любопытства, из удивления, ощущая в ней не врага, а нечто новое, незнакомое и потому интересное.

Она опустилась на колени у подножия старой яблони, не обращая внимания на влажную землю, проступающую сквозь тонкую ткань ее платья. Она положила обе ладони на грубую, потрескавшуюся, как кожа древнего существа, кору.

И ощутила все то, о чем пела яблоня. Холод одиночества. Глубокую, въевшуюся в самую сердцевину тоску. Тишину, ставшую невыносимой.

Глаза Флоры наполнились влагой, но она не заплакала. Вместо этого она наклонилась вперед и прижалась лбом к шершавому дереву, закрыв веки.

«Я знаю, – прошептала она, и ее голос был тих, но полон такой силы и понимания, каких не было никогда прежде. – Я тоже скучала. Я скучала по чему-то настоящему, даже не зная, что это такое. Но теперь я здесь. Мы будем жить снова. Я обещаю».

Она не знала, обращается ли к яблоне, к саду, к дому или к самой себе. Но не успели ее слова растаять в воздухе, как в ответ от самых корней, скрытых в земле, вверх по древнему стволу пробежала чуть заметная, но ощутимая дрожь. Словно огромное, замерзшее, уснувшее сердце сада сделало свой первый, неуверенный, но полный надежды удар за долгие годы молчания.

Флора глубоко вздохнула и подняла глаза, окидывая взглядом свои новые, пусть и заросшие, владения. И ее взгляд случайно упал на ветхую, местами покосившуюся ограду, отделявшую ее участок от соседнего. Тот дом был полной противоположностью ее наследству – аккуратный, высокий, выкрашенный в сдержанный серый цвет, с идеально ровными ставнями и стерильно-чистыми стеклами окон. А перед ним – такой же идеально подстриженный, ровный, как бархатный ковер, и до боли безжизненный газон, на котором не росло ни единого лишнего, не предписанного планом, ростка.

И в одном из окон на втором этаже, в тот самый миг, когда она смотрела, мелькнула быстрая тень. Чье-то движение. Кто-то наблюдал. Кто-то заметил появление новой, и уж точно не тихой, соседки.

Уголки губ Флоры сами собой дрогнули, сложившись в легкую, едва заметную улыбку, в которой читалось не смущение, а живой, пробудившийся интерес. Интрига, подумала она, глядя на серый, молчаливый дом, определенно начинается.

ГЛАВА 2. ВОРЧЛИВЫЙ СОСЕД И ПЕРВАЯ МАГИЯ

2.1. Знакомство с Кайланом

На следующее утро Флора проснулась не от резкого звона будильника или оглушительного грохота городской жизни, а от настоящей, живой симфонии, исполняемой бесчисленным хором птиц за ее окном. Их пение было таким громким, беззастенчиво радостным и разнообразным, что поначалу показалось ей почти неприличным после долгих лет, проведенных под однообразный, утробный гул мегаполиса. Дом встретил ее не просто тишиной, а глубоким, насыщенным миром – дружелюбным скрипом старых, добротных половиц, игрой солнечных зайчиков, плясавших по медным ручкам плиты и глиняным горшкам, и теплым, древесным ароматом, что витал в воздухе.

Разжечь печь оказалось на удивление легко, будто ее руки сами помнили правильную последовательность действий: вот так приоткрыть эту заслонку, вот так аккуратно сложить щепки, вот так подуть на едва занявшееся пламя. Она сварила крепкий, душистый кофе в жестяной кофеварке, найденной в одном из шкафчиков, и с первой же чашкой, от которой поднимался согревающий душу пар, вышла в сад, полная решимости и какого-то детского, трепетного ожидания.

План на день был простым, как сама земля: начать долгие и терпеливые «переговоры» с непроходимыми зарослями крапивы, что оккупировали южную сторону участка, закрывая собой доступ к солнцу для более робких и нежных обитателей сада. Надев найденные в чулане грубые кожаные перчатки тетушки Элоди, от которых все еще веяло запахом плодородной почвы, сухого розмарина и чего-то неуловимо родного, она принялась за работу, которая не имела ничего общего с обычной прополкой.

Она не вырывала сорняки с яростным ожесточением, не пыталась подчинить их себе силой. Вместо этого она присаживалась на корточки перед особенно агрессивным экземпляром, бережно касалась его стебля через перчатку и мысленно, вкладывая в этот безмолвный диалог все свое спокойствие и намерение, предлагала сделку: «Я вижу твою силу, твою неукротимую жажду жизни. Она прекрасна. Но ты слишком жадна, ты отнимаешь свет и пространство у тех, кто слабее тебя. Дай им шанс. Переберись, пожалуйста, туда, к старому забору. Там тебя никто не побеспокоит, и ты сможешь расти вволю, исполняя свою истинную роль – роль защитницы границ, хранительницы рубежей». Иногда растение, ощутив ее искренность и отсутствие угрозы, «соглашалось» – Флора чувствовала легкую, почти эфирную податливость в его стебле, крошечный всплеск понимания, и тогда она с величайшей осторожностью выкапывала его с большим комом земли и переносила на новое, согласованное место. Некоторые же, особенно старые и упрямые лопухи, лишь глубже впивались в почву своим мысленным «нет», и тогда она с уважением оставляла их на потом, как оставляют сложного, но многообещающего собеседника для более долгой и обстоятельной беседы.

Именно в один из таких моментов напряженного молчаливого диалога, когда она, вся взъерошенная, с каплями пота на лбу и размазанной по щеке землей, в пятый раз уговаривала очередного крепко стоящего на своем гиганта, за ее спиной раздался голос. Негромкий, но настолько четкий, что он буквально разрезал утренний воздух, полный птичьих трелей и жужжания насекомых.

– Надеюсь, вы не собираетесь разводить здесь экспериментальную ферму по выращиванию репейника с применением навозных удобрений? Откровенно говоря, аромат обещает быть весьма… выразительным.

Голос был низким, бархатистым, но при этом на удивление сухим и колючим, точно осенний репейник, о который можно обжечься. Флора непроизвольно вздрогнула и, потеряв равновесие, едва не присела в гущу крапивы. Оправившись, она медленно обернулась.

Из-за разросшегося куста старой, еще не цветущей сирени на нее смотрел мужчина. Лет тридцати пяти, возможно, чуть больше. Его волосы были темными, почти смоляными, с живописными прядями, упавшими на лоб, и легкой, едва заметной проседью у висков, что придавало его лицу оттенок усталой учености. Само лицо, с резкими, но гармоничными чертами, могло бы быть весьма привлекательным, не будь оно искажено маской вежливого, отстраненного и в высшей степени стойкого скепсиса. В его длинных, тонких пальцах дымилась простая глиняная кружка, а взгляд, цвета зимнего неба – серый, пронзительный, – медленно и оценивающе скользнул по ее запыленным сапогам, простому рабочему платью, запачканному в земле и растительном соке, и по аккуратной куче выкопанных сорняков, лежавших рядом.

«Так вот ты какой, мой ворчливый сосед», – пронеслось в голове у Флоры, и почему-то это открытие не испугало ее, а, наоборот, вызвало легкий, почти веселый интерес.

– Я всего лишь пытаюсь навести порядок, – улыбнулась она, стараясь, чтобы ее голос, слегка хриплый от утреннего напряжения, звучал как можно более дружелюбно и безобидно. – Знакомлюсь с садом. Он, надо сказать, весьма… разговорчив.

– Сад, – парировал он, не меняя выражения лица и сделав небольшой глоток из своей кружки, – вещь капризная и злопамятная. Он имеет обыкновение жестоко мстить тем, кого считает непрошеными гостями. Особенно тем, кто полагает, что может ворваться сюда сломя голову и за неделю перекроить веками складывавшийся уклад под свои сиюминутные представления о прекрасном.

Его собственный сад, видневшийся за новым, аккуратным штакетником, был полной противоположностью ее буйным джунглям. Это был образец стерильной геометрии: идеально подстриженный, изумрудно-зеленый газон, напоминающий бильярдное сукно, несколько туй, постриженных в виде безупречных сфер, и ни единого случайного, самовольного цветка или травинки. Это был не сад, а крепость, возведенная против хаоса, неприступный бастион, не терпящий ни малейшего беспорядка или спонтанности.

– Я не непрошеная, – мягко, но с легкой иронией возразила Флора. – Мое присутствие здесь вполне законно. И я ничего не собираюсь перекраивать. Я… слушаю. Вот и все.

Мужчина медленно поднял одну темную, изящно очерченную бровь. Слово «слушаю», произнесенное так естественно и буднично, явно не укладывалось в его строгую, логически выверенную картину мира, где у садов есть планы, а у растений – инструкции по уходу.

– Кайлан, – отрывисто представился он, словно выдавал не имя, а некий шифр, не предполагающий дальнейшего декодирования. – Кайлан Эванс.

– Флора, – ответила она, чувствуя, как между ними протянулась невидимая нить – тонкая, как паутинка, но уже существующая. – Флора Корнелл.

– Что ж, удачного вам… слушания, – произнес он после короткой паузы, и в его голосе послышались нотки насмешливого недоумения. Затем он развернулся и ушел в свой серый, молчаливый дом, оставив ее стоять среди начатого, но далеко не законченного разговора с крапивой, со стойким ощущением, что она только что провалила небольшой, но на удивление важный экзамен на право называться соседкой.

2.2. Ночная посадка

Работа в саду продвигалась гораздо медленнее, чем она могла бы предположить, руководствуясь лишь городскими представлениями о скорости и эффективности. Ее магия, магия диалога и договора, требовала не физических усилий, а огромных, поистине титанических душевных затрат. Каждое такое безмолвное общение, каждая попытка найти общий язык с растительным сознанием отнимали у нее каплю внутренней энергии, оставляя после себя странную, двойственную усталость – приятную, как после доброго дела, но в то же время изматывающую до самых глубин психики. К вечеру она едва волочила ноги, но на душе у нее было светло и спокойно.