Женские нити

Какая звенящая пустота в доме, в сердце. О, да! Она хорошо ее помнит. Как в один миг теряется вкус и интерес к жизни. Как удивительный мир больше ничем тебя не радует, став черно-белым. Что может быть страшнее? Да, наверное, пожалуй, ничего. Ни до, ни после она не испытывала ничего ужаснее.

Ну что ж, в последнюю минуту своей жизни уже нет сожалений, лишь только ожидание встречи. Она почувствовала, как веки ее тяжелеют, она в последний раз улыбнулась этому миру, и последняя ее мысль была:

– Наконец, Юрка, иду к тебе. Прости, что задержалась.

История вторая. Ее звали Зоя

Она прижалась к холодному стеклу трамвая.

«Четвертый аборт за год? Устала. Так не может продолжаться. Снова выскабливание, снова эти пятна крови… Чтобы что? Чтобы было легче? Кому? Все уже привыкли: и мама, и муж, что эти «женские» проблемы легко решаемы. Конечно, легко тому, кто не знает. Незнание облегчает совесть. А что делать мне, которая точно знает, сколько детей не состоялось. Можно сколько угодно гнать от себя мысли, что это не дети, что все так делают, что … это женская ответственность. Ага. Конечно. Как удобно. Даже, если ответственность и признана общей, когда-нибудь, где-нибудь не здесь спросят не с НИХ, а с НЕЕ. Так. Стоп. Пусть хоть обезьянку, но рожу».

Так появилась на свет моя мама. Она следствие принятого решения не двоих, а одной женщины, которая не стала ни с кем советоваться, просить разрешения и т. д., а произвела на свет еще одну судьбу (по сути череду судеб, ибо без моей мамы не было бы меня, а потом и моей дочери, соответственно).

Решение, которое потянуло за собой еще череду решений, порой не самых удачных, калечащих душ, но главное маховик жизни был запущен.

Когда маме было 2 года, ее отдали в интернат на шестидневку при живых родителях и бабушке. Почему? Потому что старшая дочь отправилась в первый класс, и младшая сестра могла ей мешать. И в какой-то день, когда ребенка забрали на побывку домой, мать обнаружила, что дочь перестала разговаривать. Разучилась.

Обнимая маленькую девочку, женщина не могла сдержать слез. Ее крошка, ее маленький человек перестал говорить. Она помнила, как на фронте люди лишались речи из-за контузии или от пережитого шока, как часто моргали, пытаясь произнести слово. Но то война… А тут же, наконец, мирное время, где жизнь возрождается, и человек замолк.

«Нет, нет – думала она, – это предательство. Я смалодушничала. Будет сложно, но все привыкнут. В конце концов, ребенок ни в чем не виноват».

Так и сложилось. Бабка, мать ее, поворчала, скептически оглядывая внучку, как будто кого-то пришлого и незнакомого, сказала, чтоб на нее не рассчитывали и ушла восвояси. А муж пожал плечами и сказал: «Как хочешь. Решила? Так тому и быть».

Дочерей своих она любила, в душе желая быть для них матерью, не такой как была у нее. Ключевым было выбрано доверие. Но только ли доверия жаждет маленький человек от своей матери?

Она прошла войну. Ушла добровольцем в девятнадцать лет. Наивной, честной девочкой. Вернулась с обожженной душой, потеряв друзей, жениха, отца. Праздник победы считала главным праздником и единственным днем, когда можно надеть колодки на пиджак. Ордена так и остались навсегда в ее шкатулке. Слишком тяжелый вес у них был.

У войны неженское лицо. Война не романтична. Хороших в ней нет. Многим позже, когда сменится режим, она напишет небольшие мемуары по запросу газеты, где жестко, без прекрас и реверансов расскажет свои воспоминания.

И если найдутся силы перенести слова в визуальный ряд, навряд ли останутся вопросы, почему женщины, пережившие войну, как будто окаменели. Обугленные души еще долго несут эхо войны. Возрождение – процесс долгий и трудоемкий, прибавьте тяготы послевоенной жизни и окружение таких же травмированных людей, потерявших ощущение безопасности по всем направлениям, и у вас не останется вопросов, почему наши бабушки были холодными, отстраненными и всю свою любовь «поместили» в пирожки. Моя бабушка до конца дней своих абсолютно все ела с хлебом (и арбуз, и мороженное), даже, когда дед стал начальником мореходного училища, и дом стал полной чашей. Если человек не может переболеть память о голоде, то как восстановиться после ужаса смерти ближнего в самых жутких вариациях?

Боли так было много, что, пряча ее, она закрыла все эмоции ею. Моя мама рассказывала: «Я не помню ее объятий, но каждое утро, засовывая руку под подушку, находила там конфетку, заботливо положенную матерью, чтобы подсластить подъем в сад или школу».

Через заботу и вот такие поступки открывалось сердце. Бабуля не разбирала ссоры своих дочерей, била обеих, сея обиду в сердцах. Дочери не могли открыто выражать свое несогласие, у них не было права голоса, да и потом сами жалели мать, ибо руки у нее были больные после войны и от поджопников начинали неистово ныть.

Справедливость важная вещь, но своим наказанием без разбора преподносила очень важный урок: если не можешь решить свой конфликт сам, будь готов, что его решат за тебя против тебя.

Сама это правило использовала в своей жизни. Когда однажды муж решил уйти к даме по коммуналке, бабушка выслушала его очень спокойно, положила половник, сняла фартук, дошла до комнаты беспринципной дамы и… изрядно ее поколотила. Фронтовая закалка сформировала определенные навыки. Закончив мордобой, она вернулась к плите и сказала мужу: «А вот теперь иди». И он ошеломленный таким выплеском эмоций, резко передумал, пошел лег спать, и вопрос больше не поднимался. Что чувствовала она, осталось за кадром.

Уже став бабушкой, она смягчилась. Если старшей внучке еще доставалось ремнем за вранье, двойки и лень, то мне довелось вкусить абсолютную ее доброту и принятие. Не было назиданий, только личный пример. Для меня было два определения «Котушечка» и «Цыпленок» – и это был верх ее нежности. И хоть она говорила моей маме, своей дочери, что любит только своих детей, а внуки идут лишь паровозом к ним, но в реальности нам досталась идеальная бабушка. Все мое детство было счастливым благодаря ей. Именно она заложила ощущение абсолютной любви, которое обходилось без слов и объятий. Бабуля была выдающимся молчуном, но был в ней огонь жизни, тот самый огонь того несломленного поколения, который позволял уже в достаточно пожилом возрасте играть ночами в преферанс, собирать гостей, петь песни и радоваться жизни.

Она оставалась матерью до последнего дня своей жизни, принимая своих детей такими какие они получились. Она поддерживала маму в момент ее развода с моим отцом, хотя дед был против, хранила ее секреты, прикрывала от гнева родителя, тайком высылала деньги. Мы уже жили в Москве, нам старики присылали посылки с южными гостинцами, мама всегда находила укромно спрятанную «трешку» от бабули. Она слала не нам, внукам, она слала своему ребенку, своей дочери, чтобы она могла себя порадовать.

Дочери любили ее. Даже, рассказывая о ее несправедливых наказаниях, отстраненности и холоде, они испытывали чувство благодарности и любви. Она дала им семью, сумела сберечь, дать ощущение дома и безопасности, которое позволило мечтать и реализовывать мечты, найти себя в этом мире.

P. S. После смерти мужа, она поселилась у младшей дочери, но потом уехала к старшей дочери на море, где и умерла. Грустными были последние годы ее жизни. В семье младшей дочери был разлад, она чувствовала себя лишней. И когда ей предложили пожить лето у старшей дочери, она поняла – обратно ее не заберут. Без претензий она приняла это решение. Что ей руководило? Надлом, который произошел после смерти мужа, или ощущение бумеранга: однажды предав самого близкого, прими потом и предательство себя? (Оставить своего ребенка в интернате – сложное решение, своего рода сделка с совестью.) Я не знаю. Помню нашу с ней последнюю встречу, которая до сих пор отзывается в моем сердце болью.

Мне было девятнадцать. Я приехала навестить тетку и бабушку, провести неделю на море. В то лето бабушка уже путала дни и редко узнавала даже свою старшую дочь. Погрузившись в безучастие к миру и жизни, она смотрела телевизор ничего не выражавшими глазами. В темной комнате, освещенной только светом телевизора, в байковом халате, оперевшись локтями на колени, ее согнутая спина через года стоит перед моими глазами.

– Ты не расстраивайся, что она тебя не узнает, – шепнула тетя, пропуская меня в комнату.

Я села рядом с бабушкой. Ее невероятно кудрявые волосы, такие родные, и гладкие, как наливное яблочко щеки, оказались снова так близко, как это было в детстве. Я провела рукой по ее голове, вспоминая как ей нравились мои игры в парикмахера, и она частенько засыпала, пока я расчесывала ее волосы. Проводя рукой по ее сгорбленной спине, мне вспомнилось, как каждое утро мы отправлялись за свежими продуктами на рынок, она надевала свое зеленое платье, которое подчеркивало изумрудный цвет ее глаз, красила красной помадой губы, как истинно южная женщина и была невероятна хороша и статна. Для меня не было женщины прекраснее. Маленькой я подставляла свои губы и говорила: «И мне накрась!».

Она закрывала помаду и уже колпачком водила мне по губам, я на ее манер чмокала губами и шла с полной уверенностью, что тоже, как и она при марафете.

Что сталось с той шикарной женщиной, надломленной, но не сломленной? Слезы покатились у меня из глаз. И вдруг, не отрывая глаз от телевизора, она сказала:

– Чего ты плачешь, котушечка? Даже я не плачу.

Это были последние слова, которые я услышала от нее. Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я вышла из комнаты с чувством вины, ощущением предательства и тоски. Прошли года, прошло двадцать лет, а я так и ношу этот груз в своем сердце. Предательство самого близкого никогда нельзя искупить. Будь то ребенок или мать.

Это было последнее ее лето. Осенью она умерла. Ее звали Зоя.

История третья. Потемневшая фотография

Она росла в большой семье, у нее было девять братьев и одиннадцать сестер. Последнюю девочку ее мать родила в 52 года и навсегда отселила мужа на диван. Дети росли дружно, быт был сложный, но ничто не может сравниться с войной. Восемь братьев ушли на фронт и все погибли, а младший умер от несчастного случая дома. Остались только дочери. Как мать пережила смерть всех своих сыновей она не помнила.

Сама потеряв мужа, свою первую любовь, на войне без вести, она проживала смерть как некую нормальность. Позже она объясняла это ступором, который выработала ее психика, чтобы притупить боль потерь.

После войны было голодно и малолюдно в их маленьком городе. Но постепенно начали возвращаться мужчины с войны. Кто калекой, кто героем… но пили все одинаково много. Искалеченные души не могли прийти в себя и, чтобы заглушить ужасы войны, топили боль в бутылке.

Смотрела на все это она с пониманием, но без желания иметь такое за своим столом. А мать и сестры нет-нет да и скажут: «Тебе бы замуж еще раз, ребенка родить надо».

За четыре года одиночества она как будто отвыкла от мужчины рядом, от того, что кто-то может взять ее за руку, а тут речь о ребенке. Но мужчины возвращались с войны и те, кто вернулся, был на вес золота. Какой бы ни был: без ног, без рук, контуженный, главное – живой. А через два дома вернулись три сына. Летчик и пехотинцы. Высокие, статные, с ранениями, но не калеки. Смотреть на них приходили всем городом, ведь это были герои, победившие смерть. И она тоже пришла посмотреть. Она была молодая, с копной кудрявых волос, с серыми глазами, хорошенькая и характерная. Один из братьев обратил на нее внимание, стал ходить в дом ее родителей – то крышу починит, то с огородом поможет, делал все, чтоб на виду держать свою зазнобу.

Родственники были только рады, уже потихоньку договаривались, как будет здорово объединить семьи, матери смахивали слезу в беседе: «Ну наконец-то радость, нечего мужику одному маяться и ей вдовой сидеть».

После первомайской демонстрации все собрались за столом, послевоенный скудный стол, но главное – за ним живые люди, которые собрались не на поминки. Гудели разговоры, строились планы, а она смотрела на кусок хлеба. «Я-то не наелась, а что говорить о здоровом мужике?» И пальчиками аккуратно подвинула хлеб к его тарелке. Молча, без взглядов, касаний и малейшей близости. Подвинула и отвернулась. И тут чувствует, что ее тарелка двигается, глядь, а он этот же кусочек засунул ей под тарелку. Так они его двигали между собой. А потом он остановил ее руку, наклонился к уху и тихо сказал: «Ешь». В этот момент она поняла, что готова попробовать создать семью еще раз. И если до этого она избегала разговоров с ним, боясь темы замужества, то теперь пошла навстречу и сказала: «Я домой пойду, проводи». Идти было недалеко, и как только они вышли на улицу, он сказал:

– Выходи за меня. Обижать не буду.

– Хорошо.

Вот так совсем не романтично по нынешним меркам, люди связали свои судьбы до конца своих дней. Жили тихо, спокойно, строили дом, ходили на работу, все делали сообща. Единственное, что омрачало брак – отсутствие детей. После фронта, холодных окопов, службы в Мурманске, оказалось, что муж не может иметь детей. Они держали эту боль меж собой, единственную, кого посвятили в горесть – его сестру. Она-то и подсказала решение вопроса. На соседней улице поселился архитектор, присланный проектировать городок и восстанавливать после бомбежек. Высокий, статный, молодой. Чем не кандидат? Не было тогда процедуры ЭКО и множество диагнозов звучали, как приговор. Люди усыновляли детей, ибо это был единственный способ быть родителями.

Выслушав сестру, оба молчали. В ней зародилась надежда, что все же она сможет стать матерью…

Когда появился сын у пары, которая пять лет прожила без детей, соседи и родственники зашушукались. Но муж жестко пресек молву: «Это мой сын, кто сомневается пусть приходит». И разговоры прекратились.

Мальчик рос озорным и здоровым на радость обоим родителям. Отец в нем души не чаял, защищал от гнева матери и баловал. А в сердце матери жила тревога, она видела, как соседские мальчишки, которые росли без отцов, сворачивали не на ту дорогу. Единственный способ, который она признавала действенным – ремень или розги. Когда сыну было пять, она выходила с ним в сад, и они выбирали ветку, из которой она делала розгу, привязывала к ней веревочку и вешала над его кроватью так, чтобы утром, открыв глаза, первое что видел мальчик – орудие наказания. Она секла его за опоздания, за то, что съел всю тарелку котлет, не подумав о других, за вранье, за двойки. То есть била его постоянно.

Даже когда он вырос и стал молодым мужчиной, она продолжала его воспитывать через крепкое слово и подзатыльники. Однажды сын не выдержал и высказал ей:

– Ты не любишь меня, постоянно унижаешь, зачем рожала?

Женщина подняла на него свои серые глаза, которые от ярости становились прозрачными, обхватила его голову руками и ответила:

– Где твои одноклассники? Кто умер в поножовщине, кто мотает срок на зоне, кто спивается. Так?

– Ну так…

– Ты же учишься в институте, не в ПТУ, не работаешь на заводе. Так?

– Да.

– Ты хочешь быть художником или как твой родной отец – архитектором (сыну она рассказала секрет его появления, и почему нет у него ни сестры, ни брата). Мы с отцом тебе в этом помогаем. Но скажи-ка мне, дружок, какой шанс, что ты сейчас был бы студентом, если бы я не держала тебя в ежовых рукавицах, не давая соскочить на легкую, но опасную дорогу?

– Почему ты думаешь, что я не справился бы? Почему ты думаешь, что жесткость и диктатура – единственные методы?

Она рассмеялась и отпустила его голову:

– Ты что думаешь, ты так сильно отличаешься от остальных мальчишек? Откуда это самомнение? Ты такой же, как Лешка, упокой его душу, и Мишка, сын Зины. Такой же дурак, как и они, рассчитывающий на «авось пронесет». Тебе уже двадцать, а ты все еще «мальчишка – грязные штанишки» во всем. Армия тебя ничему не научила, как погляжу. Перестань ныть, займись делом, хватит прибедняться, что тебя недолюбили. Скажи спасибо, что живой.

Отчитав сына, она опустилась на стул и выдохнула. Всю свою жизнь она проработала в детском доме, видела глаза детей, которых не любили. Одни не помнили матерей, другие были сиротами при живой матери и тосковали. Дать каждому хоть крупицу заботы – значило дать надежду, что они нужны и важны. Она хорошо знала, как непросто складывалась жизнь этих детей. Без семьи они были потерянными в этом мире. У кого был стержень, заложенный природой, тот выживал и выстраивал свою жизнь, но были те, кто был сломлен и не смог воссоздать свой мир. Что знает ее мальчик о жизни, сидя за спиной отца и матери? Не всем повезло иметь даже одного родителя. Могла ли она растить его иначе? Нет, это было бы слишком рискованно, а с учетом мягкого по характеру отца, толка бы из парня не вышло. Да что случится с двухметровым лбом от ее тумаков? Она уже только полотенцем может достать до его затылка. Не сахарный, не рассыпется, поди. Ему ж во благо, все для того, чтоб знал – возмездие за твои проступки обязательно настигнет. Договорившись со своим сердцем, она выдохнула. Сомнения в правоте своей ушли, и она, надев платок, взяв сумку, отправилась на рынок.

Спустя двадцать лет, будучи уже грузной бабушкой, с плохим слухом, но острым взглядом, она сохранила свой энтузиазм относительно воспитания своего сына. Внуков она любила, баловала, разговаривала с ними часами, а для сына у нее всегда были припасены претензии: «Делай гимнастику, смотри, какое пузо растет! Я старая и то зарядку по утрам делаю!», «Занимайся детьми! Отгулял свое! Че ты носишься по полям, играя в охотника? Уже борода седая! Хватит козлом скакать! Задристаться недолго!»

Сын смеялся, хлопал ее по плечу и приговаривал: «Тебе бы полком командовать, а не мной одним».

Однажды в дверь позвонили. Поисковый отряд нашел останки ее первого мужа и удивительным образом сохранившуюся ее фотографию, на обратной стороне было написано: «Отдайте моей жене или моей матери в случае моей гибели». Были указаны фамилии и адрес. Взяв в руки потемневшую от времени фотографию, слезы покатились по ее щекам. Столько лет прошло с той жизни… В момент ее сердце вспомнило боль от повестки «Пропал без вести», вспомнилось, что тогда она любила той чистой и наивной любовью, что все было бы по-другому, если бы он вернулся…

Ее нынешний муж обнял ее за плечи: «Ну чего ты? Столько лет прошло… Сейчас, что уж убиваться…»

Она вытерла слезы, поблагодарила своих печальных почтальонов, и снова запечатала свои чувства в глубине своего сердца…

* * *

Поколение наших бабушек пережили страшную и разрушительную войну, видели насилие, голод, потери. Не было семьи, где не знали бы последствия войны. Именно женщины вынесли на своих плечах страну и детей. Не стоял вопрос о личном счастье, отношение к жизни формулировалось через установку «надо жить дальше». Как? Вот тут каждая женщина отвечала себе по-своему. Кто-то спрятал свои чувства и эмоции, оставив этому миру функционирование, кто-то за злостью и дисциплиной похоронил ранимость и чуткость, страх перековали в контроль, запрет на чувствование подтянул обесценивание чувств в принципе. Любовь проявлялась не через объятия, поцелуи, ласку, а через готовку, покупку или пошив одежды и через образование для детей. То есть мир душевный сменился миром материальным, не только из-за скудного быта и обездоленности, голода и послевоенного разорения, а потому что материальный мир дает чувство безопасности, с ним все понятно, спокойно, знаешь, как его утолить и напитать. В отличии от мира чувств. То, чем обычно наделяют женскую природу – восприятие мира через чувства – замерло.