Женские нити

Это были те самые слова, которые мне были необходимы. Признаться себе, в том, что ты не должен и не обязан заставлять себя любить, если сердце не отозвалось. Уважать – да. Как любого другого человека, вне его возраста, статуса, вероисповедания, национальности. А любить – это дар, который не распространяется на всех в обязательном порядке. Когда получается быть честным с собой и принимать себя таким  каков  есть – жить становится легче и приятнее, перестаешь тратить бессмысленно свой ресурс на ни к чему не приводящие угрызение совести, сравнения, самокопание. Отсутствие оценки позволяет быстрее принять положение дел и двигаться дальше. А ощущение несчастья – это про вранье в какой-то точке своей жизни себе самой.

* * *

У сестры были сложные отношения со своим отцом. Они пережили большую потерю: она потеряла маму, он – жену. И если до этого момента дочь смотрела на отца с восхищением, то после потери – ее накрыло разочарование. Папа, в свою очередь, не нашел в себе мудрости и такта поговорить, а точнее много, много раз разговаривать, чтобы суметь достучаться до ее израненного сердца. И легла пропасть из недоговоренностей между двумя близкими и родными людьми, что привело к отчуждению между ними. Мама переживала из-за этого и снова и снова пыталась достучаться до сознания мужа, что нельзя ставить себя наравне с ребенком, соревноваться, чья потеря важнее. Увы, она не достигла здесь видимых успехов. Пройдет очень много лет, сестра уже перерастет возраст, в котором отец остался вдовцом с маленькой дочерью на руках, мы похороним нашу бабушку (мать отчима), и эта потеря приведет их к друг другу.

Невозможно отрицать силу генетики. Отец очень похож на свою маму, нашу бабушку, и внешне, и темпераментом, и тревожностью, а сестра, в свою очередь, унаследовала в миксе с генами матери и внешность, и тревожность, а от бабушки она взяла ролевую программу соучастия, сопричастности, доброты, жертвенности, широту сердца, совестливость. Когда бабушка умирала, именно сестра была с ней последние недели, разговаривала, вдохновляла, приободряла. Там, где у отца не хватило смелости (ведь нужна смелость смотреть смерти в лицо, тем более, когда это лицо твоего самого близкого человека – матери), она прошла этот путь, держа бабулю до последнего за руку. И именно это стало перезагрузкой их отношений. Осознал ли папа, что его дочь сильнее, глубже, чутче, осталось за кадром. Но, видимо, чувство благодарности за то, что она сделала за него – стало катализатором воссоединения. У него появилась потребность звонить каждый день ей, больше участвовать в ее жизни. Так получилось, что смерть матери помогла осознать любовь к дочери.

Лучше поздно, чем никогда.

* * *

В нашем детстве мне было проще с отцом. Он бывало вспылит, вспыхнет, но через десять минут буря минует, и все снова хорошо, с мамой же всегда было сложно. Я помню это стойкое чувство страха, которое тебя физически парализует, мозг впадает в ступор. Ребенок решает ситуации согласно своим возможностям – враньем. Не осознавая, что отсрочка не значит решение. Требованиями жесткой дисциплины, соблюдением правил, мама вызывала у меня страх, срывалась на нас от усталости и непростой жизни (мы жили очень скромно, а душа требовала праздника).

Она занималась нами, водила по музеям, делала с нами уроки, читала вслух книги, учила вязать и шить (в чем мы с сестрой абсолютно не преуспели, надо сказать). Благодаря ей мы прочли все книги в нашей библиотеке, опережая своих ровесников, и уж тем более школьную программу. Окончив школу и оказавшись в среде людей много старше меня, я не чувствовала себя неловко, ибо кругозор был вполне сформирован и широк.

Мама контролировала нас во всем. Нас отпускали гулять на четко оговоренное время, а если задерживались, мама нас сильно ругала. Она кричала, яростно вращая глазами, и могла дать подзатыльник. Нас берегли и ограждали от мира. С одной стороны, это продлило детство, но с другой – мы были с сестрой росли наивные, доверчивые, необщительные. Выстроить отношения с ровесниками ни у одной из нас не получилось. Изгоями, конечно, мы не были, но за глаза над нами посмеивались. Поводов хватало. Например, над тем, как нас одевали родители. Понятное дело, что одевали нас по своим скромным возможностям, руководствуясь пропорциями и художественным вкусом, но среди постсоветских детей мы выглядели белыми воронами.

Страх сковывал и лишал доверия. Прийти и сказать: «Мама, не делай мне больше высокую прическу, меня дразнят бабулькой», – не представлялось для меня возможным. Маменька однажды преподала мне урок об общественном мнении, когда я, будучи первоклашкой, спросила маму, почему она меня назвала Паулиной.

В этом вопросе не было сожалений или претензий, просто тогда были популярны совсем другие имена. Мы шли по улице и после вопроса, мама одернула меня за рукав, сурово посмотрела мне прямо в глаза и срывающимся на крик голосом начала спрашивать: «А как бы ты хотела, чтобы тебя звали? Юлечка? Светочка? Ирочка? Быть пятой в классе с именем как у большинства?»

Все это вопросы, которые летели мне тогда в лицо, не подразумевали ответа, произвели на меня огромное впечатление, и выводы пришли примерно следующие: «Быть как все – плохо», «Маме нельзя задавать вопросы», «Не спорь и не объясняй».

Самое интересное, что это из немногих общих воспоминаний, которое мы с мамой помним в разной интерпретации. Я не обиделась на нее, вообще, это чувство по отношению к маме появилось у меня гораздо, гораздо позже. А в малолетстве было какое-то безусловное принятие человека, пусть и со страхом к авторитету, без малейшей оспоримости, но глубинное осознание, что может быть только так. Я не видела примеров среди своих одноклассников, чью бы маму мне хотелось назвать своей, или чьи отношения мне были симпатичны. Была, например, одноклассница, у которой мама хорошо зарабатывала и давала ей каждый день карманные деньги, покупала ей модную одежду, и они были больше как подруги в моем восприятии. Казалось бы… Но когда эту девочку начали травить в классе из-за отношений с первым нашим красавчиком, я не увидела защиты. В итоге, они с мамой переехали и перевелись в другую школу, потому что травля набирала обороты. Даже не рассказав об этом инциденте своей матери, во мне жила абсолютная уверенность, что вот моя-то в такой ситуации разобралась на месте со всеми обидчиками, не посмотрев ни на кого. Как она бы это делала, я даже не представляла и не думала об этом, я просто знала. Вот это ощущение, что в семье у нас может быть по-разному, но перед внешним миром мы абсолютно защищены, придавало сил и уверенности.

Мое взросление

Мама купила нам с сестрой книгу откуда появляются дети, сестра была в курсе, но стеснялась рассказать мне, а я не интересовалась этим вопросом, пока не случился спор в школе, где мое убеждение, что ребенок рождается из живота (в этом было зерно истины, конечно, но мне предложили версию куда более прозаичную). Мы листали книгу, рассматривали картинки, книга была большая и красочная, с не типичным изложением в стиле комиксов, она раскрыла весь процесс максимально спокойно и не вызвала никого ажиотажа и мыслительного процесса. В отличии от рекламы, которая тогда постоянно транслировалась по телевизору. Мне было невдомек, зачем нужны были прокладки? С этим к маме подойти мне казалось странным, точнее, даже мысли такой не было. Моим открывателем была сестра.

В школе мне нравился один мальчик, он не отвечал взаимностью, и сейчас мне кажется, что тогда был такой этап – должен кто-то нравиться. Кто-то фанател по популярной в то время группе «Бэкстрит Бойз», кто-то по британскому певцу Джорджу Майклу. Я этого решительно не понимала, как может нравиться тот, кто абсолютно недосягаем? О моей неразделенной любви знала только сестра и школьная подруга. Внутри меня росла потребность нравиться. Мне хотелось познать секреты одноклассниц, которые закатывали глаза и отсаживались подальше, не позабыв бросить: «Давай, не будем при детях об этом», и вот «ЭТО» разжигало любопытство и манило. Так как дурочкой я все же не была и понимала в какой плоскости находятся их секреты, мне было неловко от своего невежества. И что толку, что я могла декламировать стихи, апеллировать к историческим фактам, если вот элементарный жизненный аспект, благодаря которому появляются дети, скрыт от меня. Осознание, что отстаешь в чем-то важном (поздно начался цикл, опыта даже дружбы с мальчиками-ровесниками не было), порождало неуверенность.

Когда человек чего-то очень хочет – получает. Как? Через активную жизненную позицию. В то время местом поиска новых знакомств была Манежная площадь в Москве. Только отстроенная тогдашним мэром Юрием Лужковым, вычурная, привлекала гостей столицы и молодежь. В каждом поколении находятся свои «места силы». Буквально в первый приезд с подружками-одноклассницами состоялось знакомство с молодыми людьми. Мы выдали себя за студенток-первокурсниц, тем самым усыпив бдительность молодых мужчин касаемо нашего несовершеннолетия.

Единственной, у кого продолжилось общение после знакомства, была я. Двадцатисемилетний фотограф газеты «Собеседник» был высоким, молчаливым блондином. Он назначал мне свидания в Александровском саду у тумб с названиями городов-героев, которых насчитывается 13 штук. Забегу вперед и скажу, что не у всех мы успели встретиться. Мы разговаривали об истории, делились мечтами, целовались и держались за руки. И когда на каком-то свидании он пригласил в гости, я без каких-либо сомнений согласилась. Сейчас, конечно, меня берет оторопь от мысли, что все могло пойти по совсем другому сценарию. Я была абсолютным ребенком в теле половозрелой девушки. Мне шел пятнадцатый год.

Алексей, наблюдая за моим восторгом по поводу компьютера у него дома, вдруг задал вопрос, который был вроде как обговорен:

– Сколько тебе лет?

– Скоро шестнадцать, – ответила я, смутившись из-за того, что уличили мой обман.

– О, мой Бог, он закрыл лицо руками. – Ты же несовершеннолетняя.

Я не понимала, в чем собственно проблема, смотрела широко открытыми глазами и хлопала ресницами.

– Ладно, давай я покажу тебе какие компьютерные игры у меня есть, – он вздохнул и сел перед компьютером.

– Я не ребенок, я не хочу играть, – я почувствовала, как он поставил между нами дистанцию, и она мне не нравилась.

– В компьютерные игры играют не только дети. Почему ты соврала про свой возраст? Мне с тобой так хорошо рядом, но я не могу встречаться с тобой. А дружить не получится, потому что… – он помолчал и посмотрел своими голубыми глазами на меня, – сейчас это прозвучит очень странно даже для меня самого… это странно в целом, а теперь с учетом новых данных, очень странно, но я влюбился в тебя.

Абсолютно растерявшись, я не знала, что ответить. Он мне нравился своей добротой, мне нравилось держаться с ним за руки, но категория любви была мне не понятна. Я знала, что такое любить сестру, папу, маму, бабушку, но вот вне круга семьи не испытывала даже сильной привязанности к немногочисленным подругам. По его глазам было видно – он не ждет ответа, просто смотрит на меня, пытаясь понять, что между нами.

Он проводил меня до метро. Мы обнялись.

– Я позвоню завтра, хорошо? – Алексей провел рукой по моей щеке.

– Хорошо, до завтра, – беззаботно ответила я, и чмокнув его в губы, прыгнула в вагон.

Дома я рассказала, что познакомилась с мальчиком и хожу с ним на свидания. Мама спросила, кто он, сколько ему лет, чем занимается. Алексей разрешил взять несколько его фотографий, которые я и предъявила маме. Она долго всматривалась в лицо Алексея, в его глаза. Мы жили в эпоху без сотовых телефонов и интернета, когда высшее образование МГУ говорило о человеке только хорошее. Мама и сама моментами была наивна. Помню, как она спрашивала, понравилось ли Леше мое платье и отметил ли он, как подходит заколка под мои глаза?

Вспоминаю это с улыбкой, представьте девушку со вторым размером груди, длинными стройными ногами в коротком развивающемся сарафанчике. Какая заколка?! Явно парню было не до нее. Он все чаще отстранял меня во время поцелуя, приговаривая: «Мне сложно сдерживаться. Давай не будем».

Ему даже в голову не приходило, что я не понимаю, о чем он. О каком таком сдерживании он переживает.

Так мы и встречались два месяца по выходным. Гуляли, целовались, он водил меня в кафе, мы разговаривали о чем угодно, но не о нас и не о близости. Мне стало скучно. С одной стороны, я удовлетворила свое любопытство, касаемого походов на свидания и наличие мальчика, но, с другой стороны, с поцелуями было и так все ясно, а дальше дело не двигалось. Через много лет в Москве мы столкнулись с Алексеем на выставке. Он недавно развелся, успев стать отцом. Изрядно потерявший свою шевелюру, но более ни в чем не изменившись, он узнал меня и подошел. Странное чувство, когда внезапно находишь иголку в стоге сена. Нас разделяло десятилетие и огромный город, и вот так встретиться на большой площадке буквально лицом к лицу и иметь возможность еще раз побыть в общем пространстве.

– Знаешь, я до сих пор вспоминаю нашу историю, – прищурившись и криво улыбнувшись, сказал Алексей, когда мы пили кофе.

Я пожала плечами. Вспомнила, как закончился наш роман, особо не начавшись. В какой-то момент мне стало настолько неинтересно, что я просила маму или сестру, сказать Алексею по телефону, что меня нет дома. На третий раз мама в свойственной ей строгой манере сделала мне внушение:

– Если тебе человек не нужен, не надо его держать «про запас». Он ждет и надеется, а ты тащишь чемодан без ручки. Или не тянешь. Если ты готова двигаться дальше и не хочешь иметь балласт рядом – прощайся.

Видимо, мне был нужен этот пинок, ибо мое сердце отозвалось в полной мере и шепнуло – это справедливо.

Так родилось умение отпускать людей из своей жизни. Из чувства своей наполненности, из чувства доверия к своим ощущениям, без создания отношений «про запас» ибо это про внутренний дефицит, а когда у тебя есть ощущение полного принятия, сформированное в семье, тебе не нужно дополнительные подтверждения извне. Но осознание причинно-следственной связи пришло сильно позже, когда я анализировала свои сильные стороны и искала их истоки. Безусловно, причина этого пути был безоговорочный авторитет матери в моих глазах, я ей верила всем сердцем.

* * *

Я знала, что у меня есть «второй» папа. Он приезжал с подарками, возил к бабушке и дедушке. А у сестры БЫЛА своя мама. Но ее нет больше, и теперь моя мама – НАША. В детстве все было просто. Для меня, не для сестры. Она хранила некоторые вещи своей мамы, ее платья. Эта тема была запретной, табуированной из-за болезненности. Папа избегал и отрекался от этой боли как мог, хотел выбросить платья, оставленные на память, но наша мама не позволила. Наша мама сделала все, чтобы мы все были семьей, могли любить друг друга и не чувствовать разницы, кто кому родной, а кто нет. В этом ее заслуга, в этом ее сила, в этом ее спасение.

Но только став взрослой, я поняла, что в сердце моей сестры всегда была потаенная дверь, за которой жила ЕЕ мама. Всегда. Пусть незрима, никем необнаруженная, существующая только для одного человека – своей дочери.

Но это не помешало сестре принять любовь еще одной женщины и называть ее мамой.

Три женские истории

«Материнская любовь – это топливо, которое позволяет обычному человеку делать невозможное».

Марион С. Гарретти

История первая. Холодные руки

– Я устала. Дожить бы до весны. И хоронить в России зимой дорого. Не хочу сыну добавлять хлопот.

– Ну что ты, бабуль, долгожданному правнуку Юрику год надо отметить.

– Нет, это уже без меня. Сколько уже можно. Слишком много боли, слишком долго, слишком утомительно быть беспомощной.

Такие слова редко можно было услышать от бабушки, которая за свои девяносто пять в считанных ситуациях жаловалась и роптала. Всю жизнь она прожила с философией: помогать, заботиться, не утруждать других, не жаловаться. Мы все ее воспринимали как неутомимого холерика, и лишь годы спустя мне пришла в голову мысль, что она убегала через свою гиперактивность от внутреннего одиночества и горестных мыслей.

Когда мы с сестрой были маленькие, бабушка рассказывала нам истории из детства и юности, водила в московский двор, где выросла, где гоняла мяч, дружила с будущим актером Василием Ливановым, где видела, как возвращаются с войны ее соседи. Рассказывала она нам и о том, как влюбилась в дедушку, как пошла ради него в геологи, как родила первенца Сашку, как жили в девятиметровой комнате с родителями мужа, спали с ним на раскладушке, а кроватку с малышом ставили на стол, как родился второй сын Юрка, как умерли отец и свекр, и она взяла заботу о матери и свекрови на себя.

Когда мы стали уже взрослыми, бабушка рассказала, что Юре был год, Сашке шесть, они жили в небольшой квартире, а ее муж ушел к другой. На год. Потом вернулся, конечно. Потому что новая дама сердца, может, и читала много и разговоры интересные разговаривала, но вот ставить его во главу угла не спешила, а Нина всю свою жизнь выстроила так, чтобы мужу было хорошо, спокойно, комфортно. Как она прожила тот год она и не помнит. Дети были в яслях и в саду, свекровь и мама почти не выходили из дома, а нужно было приготовить, постирать без привычных нам благ цивилизации. Возможно, тогда она и поняла, что вот оно самое действенное лекарство не страдать – не иметь времени на слезы и умотать себя так, чтобы только дойти до подушки.

Муж делал карьеру, его определили в Индонезию помогать товарищам из дружественной страны в разработке полезных ископаемых. Бабушка определила детей в интернат геологов, нашла помощницу для мам и поехала за мужем в другую страну. Индонезия в шестидесятые годы, это вам не хипстерские районы на Бали сейчас. Не было элементарно дорог. Влажный климат, насекомые, походные условия жизни и так полгода. Если бы не переворот в стране, возможно, командировка была бы еще длиннее, но вот пришлось вернуться домой. Бабушка всегда вспоминала с теплотой то время, впечатления, сложный, но дружный быт. Единственное, о чем она никогда не упоминала, как пережила расставание с сыновьями. Двое мальчишек жили в интернате. Папа рассказывал о том времени с большим энтузиазмом, ибо хулиганства там хватало, чтобы скрасить учебу и казарменное проживание. Но бабушка всегда замолкала на этих его рассказах. Как-то я ее спросила, боялась ли она за детей. Ее ответ был краток и не подразумевал продолжение темы: так все жили.

Наши бабушки были поставлены государством в положение быстрого выхода на работу. По сути никакого декрета не было. Существовали ясли с трех месяцев. То есть женщина, выполнив свое предназначение, родив новых солдат, строителей, медсестер, врачей, нон-стопом шла отдавать свой профессиональный долг. Нет места и времени саморефлексии, прочувствования материнства в полной мере – все сводится к функции. Живя в жестких рамках и ограничениях (за опоздание выговор, за проблемы в семье – разбор на комсомольском собрании), человек учится выживать и прячет свои эмоции глубоко-глубоко. И вот проходят десятилетия, ты повествуешь о своей жизни уже внукам, можешь даже рассказать не только об огромной и единственной любви всей своей жизни, но и о том, что мужчина этот может уйти за горизонт на год и вернуться как ни в чем не бывало. Но достать из памяти сердца тоску по детям сил нет.

Ее сердце было большим и горячим. Она старалась быть полезной своим сыновьям до последнего своего вздоха. Когда старшему было сорок, она все еще его сопровождала его к стоматологу, единственное кого ее сын очень боялся. С младшим же она жила всю его недолгую жизнь, привечая всех его женщин, воспитывая его детей. Когда младший сын погиб от несчастного случая, вся семья затаила дыхание, переживала, что бабушка не справиться с этим горем. Она обмякла, надела траур, перестала красить волосы и в очередной раз спрятала свои чувства далеко в себя. Да, она плакала (и слава Богу!), стрессу надо как-то выходить, рассказывала о сыне, каким он родился огромным, но что чувствует здесь и сейчас не произнесла ни слова. Все мы знаем (ключевое слово – знаем), что пережить ребенка своего противоестественно и нестерпимо тяжело. Но только став родителем, став матерью, можно почувствовать весь ужас этого. Мысль, которую ты гонишь от себя всем своим существом.

Она столкнулась с одиночеством. Всю свою жизнь она жила с родителями, мужем, сыном и тут – одна. Да старший сын приезжал, первое лето после смерти брата он провел с ней на их даче, но потом наступила осень, и она оказалась в своей маленькой квартире-коробочке. Занимая свои будни поездками по рынкам и магазинам, объясняла все это экономией, заботилась о старших дальних родственниках, тем самым поддерживая свою концепцию жизни. У внучки родилась дочь, и бабушка встрепенулась и ожила. Через день она вставала рано и ехала на молочную кухню, завозила, помогала с младенцем и уезжала домой. Такой активный режим подарил ей новый смысл. Дети были созданы для нее, а она для них. Вся детвора на даче приходила в ее небольшой домик на завтрак, поиграть, попить чая, послушать ее истории и сказки.

Человек, не обладавший особой насмотренностью и начитанностью, имел богатую фантазию. Ее сказки не были банальны и похожи одна на другую, более того, отличались жанром. Увы, она их забывала, порой попросишь:

– Бабуль, а давай ту, про сахарный город?

– Ой, так я и не помню про что там было. Давай новую?

И все же некоторые, словно пунктиром где-то в глубине сознания пробиваются, те, что произвели ошеломляющее впечатление. Там было много героев, каждый со своей задачей, характером. И даже, если бы бабушка более ничего для нас не сделала бы, за одни ее сказки мы были бы благодарны.

Про что это для меня… Про потенциал человека, который реализовался в семье. Не додав что-то своим сыновьям в их малолетстве, будучи бабушкой – отдать сполна своим и не своим внукам и правнукам.

О чем думала эта женщина, лежа на жесткой больничной койке? О своей молодости? О том, кого она называла главной и единственной любовью своей жизни? Как будто это было так давно… И уже все там отболело, изжило. Он долго жил с язвой желудка, а умер мучительно от рака. Последний год его жизни она держала его из всех сил, понимая, что это все же конец. Давно это было. Слишком многое произошло после, поэтому точно не об этом ее последние сожаления.

Думала ли она о том, что, имея столько внуков и сына, вложив в них так много сил физических и душевных, она все равно обречена на смерть в казенном доме? Люди неблагодарны, все сильно носятся с собой, берегут, думая, что сами никогда не окажутся в такой ситуации, рассчитывая на внезапную смерть. Но разве здесь есть что-то новое, когда тебе девяносто шесть? Конечно, нет. Но не в ее духе быть в претензии. Да, она хотела бы проститься с этой жизнью дома, среди милых сердцу вещей, среди фотографий любимых людей, пусть ею уже неразличимых, но как есть, как есть.

Все ее мысли были о ее мальчиках. Как будет теперь ее старший сын Шурик. Он, как назло, приболел. Вся надежда на его жен – бывшую и нынешнюю, что не дадут запустить болезнь. Она любила его как могла – всем сердцем. Она всегда его оправдывала, всегда была за него. А когда слов оправданий не находилось, смиренно молчала на его стороне. Ну что ж она ему сказала б на прощание? Береги себя. Не обижай своих девочек.

И про младшего сына Юру… Слишком мало пожил ее младший ребенок. Любила ли она его сильнее? Нет. Но как будто чувствовала его лучше, увереннее ей было в их взаимоотношениях. Он бывало и прикрикнет на нее, но потом положит на плечо свою большую руку и скажет: «Мать, давай «Формулу-1» посмотрим?» И всю горечь как рукой снимало. У ее младшего сына были неутомимая жажда жизни, жажда нового и желание поделиться этим. Он приобщил свою мать к компьютеру, сажал за руль на дачной дороге, привил любовь к автогонкам мирового уровня – во всем этом она видела … себя. Только у ее мальчика была возможность проживать эту жажду жизни в полном объеме, не обременив себя семьей. Может отчасти и сгорел так рано. Спешил жить. Вот она боль, которая не потеряла горечи, актуальности. Минуло более двадцати лет с его смерти, а она как сейчас помнит то утро. Сын праздновал с друзьями День победы на даче, и она не ждала его. Именно поэтому так тревожно прозвучал звонок в дверь в восемь утра. Она поставила турку на плиту, поправила передник и пошла открывать. На пороге стоял старший сын с невесткой и старшей внучкой.

– Саша? Вы? Как вы здесь? – она оборвала фразу. Все сразу поняла, попятилась назад, уперлась об стену и сползла вниз. Ей стало дурно. Потом все как в тумане: склонившееся лицо сына, рука невестки с рюмкой корвалола, суета, нескончаемый поток лиц, гроб, Юра весь осунувшийся какой-то, потерявший свою богатырскую стать. И его холодные руки, которые она держала в своих до последней минуты, пока не поднесли крышку гроба…