Полная версия
Женские нити
Паулина Золотинская
Женские нити
Эта книга появилась благодаря моей сестре (Екатерине Александровне Липовецкой-Золотинской), человеку с чутким сердцем, прекрасной душой и талантом редактора.
Я писала книгу
– с теплотой, благодарностью и любовью к нашим бабушкам. Пусть их души обретут покой.
– с благодарностью и любовью к маме. Другой я себе и не пожелала бы.
– с верой в каждую женщину (маленькую, молодую, зрелую и старую).
Не всякая женщина способна быть матерью, есть абсолютно точно ужасные. Но моя книга про тех, кто хотел быть лучшей матерью для своих детей, реализовывал как мог и заслужил прощение и понимание.
Вступление
«Мама. Всего четыре буквы, а смысл длиною в жизнь».
Автор неизвестенКогда вы говорите слово «мама», что первое проносится в голове? Детство? Теплота? Обида? Желание объятий и ласки? Страх и одиночество?
Какого цвета для вас это слово? Может быть оно имеет вкус?
Много историй я слышала об отношении дочери и матери из уст дочерей, и с каким бы посылом, положительным или отрицательным, они не были рассказаны, всех их объединяло одно – отказ поставить знак равенства между словами мама – женщина – человек.
Мамы бывают разные. В этой книге пойдет речь про тех, кто хотел, старался и дал, что смог своим детям. Про тех, у кого многое не получилось, а, может, получилось дать абсолютно все, что было, но этого оказалось слишком мало для их детей.
Мама
«Рано или поздно мы все начинаем цитировать своих матерей».
Автор неизвестенМне никогда не хотелось другой матери, мне лишь хотелось, чтобы она была нежнее. Это единственное, что я смогла сформулировать в своем запросе к ней. Ибо, став матерью, я оценила, какой труд был проделан моей мамой. Да, с ошибками и перегибами, давлением и срывами, но она делала для меня все, что могла. Именно через нее я узнала удивительный мир изобразительного искусства. Он стал абсолютно естественной частью меня, и до моего осознания вклада матери, мне казалось странным, что кто-то может путать Эдуарда Мане и Клода Монэ, не знать мифы Древней Греции, не читать «Илиаду» и «Одиссею», вообще, не брать книгу в руки. Уже за этот мир, с которым она меня познакомила, я бесконечно благодарна.
Мы с сестрой росли в девяностых, в эпоху экономического кризиса, перестройки и тотального дефицита, когда в магазине по талонам можно было купить «курицу в одни руки», и вся семья стоит в очереди, чтобы запасти продуктов, когда в магазине были пустые прилавки, и каждый день мать мучилась, чем накормить семью, и откуда им получить витамины. Во времена, когда невозможно пойти и купить обувь, если она порвалась (а у детей всегда что-то рвется), мама вязала и строчила на швейной машинке по ночам (ибо в 8.30 надо на работу), чтобы одеть нас так, чтобы мы не были похожи на детдомовцев. А потом идешь и работаешь полный рабочий день, стоишь в очереди за продуктами, готовишь, моешь, проверяешь уроки, лечишь и так каждый день.
Перечисляя этот график сейчас, у меня нет вопросов к маминым срывам. Я лишь удивляюсь их с отцом жизнелюбию и активности. Зимой в выходные мы катались вместе на санках с горок, брали термос с чаем и шли на лыжах в лес, летом выбирались на шашлыки, брали лодку на веслах (она была дешевле катамарана) и плавали на другой берег Москва-реки.
Я живу неподалеку до сих пор. Мне сорок лет через месяц. Моей дочери уже три, и я ни разу не возила ее в тот парк, не катала на лодке, хотя мне не нужно ехать на троллейбусе с двумя пересадками, как добирались мы с родителями, у меня есть машина. Мне не надо тащить всю снедь на себе в сумках и рюкзаках, я могу накормить дочку в кафе, но меня не хватает даже на это.
Когда я привела свою дочь в музей в первый раз, я ощутила, как важно уметь обо всем рассказать так, чтобы маленький человек проникся. Мама умела. И вот в такие моменты, я отрекаюсь от себя двадцатилетней, которая твердила: «Я буду другой мамой! Лучше! Интереснее! Чутче!» Стоя перед статуей Афродиты в Пушкинском музее, ощущая свою неправоту, в моем мозгу было лишь одно: «Хочу быть как моя мама!»
Передать то, что заложила в меня она, и попробовать найти силы, чтобы добавить еще что-то от себя. Ведь наша задача – приумножать.
Моя дочь, заходя домой, всегда озвучивает: «Мама, я – здесь, я тут». Это такой манифест, жизненная позиция, которую хочется сохранить в ней. И вот на это заявление всегда отвечаю: «Я тебя ждала. Очень здорово, что ты здесь».
Для меня это и есть любовь. Дать отклик, поддержать ее в течение дня, обнять, сказать, что она красивая и любимая, укоренить в ней чувство счастья внутри нее. И помочь создать свои внутренние опоры, которые помогут устоять даже в сильную бурю.
Моя мама выбрала путь создания этих опор через формирование кругозора у детей, через здоровое питание в семье и воспитание стремления к достижению результатов.
Созидая наш уклад дома, она всегда делала акцент на авторитете отца: ему наливалась первая тарелка супа, без него вообще не начиналась трапеза, деньги были у него, хотя они работали вместе, он не наказывал нас, а передавал свое неудовольствие маме, и она уже сама разбиралась с нами. Таким образом, его образ сформировался как непогрешимый, всесильный, могущественный, и мы чувствовали себя в безопасности.
Надо отдать отцу должное, он давал эмоциональный отклик и матери, и нам с сестрой. Цветы на восьмое марта – всем, руку из автобуса подавал всем, вещи выбирал всем, катал на санках, играл с нами в жмурки, носил на руках. И иногда даже «хулиганил» в тайне от жены. Мы ходили с ним в магазин (ему всегда нужна была компания, и я с радостью ее составляла), где он покупал диковинные в то время шоколадные яйца с игрушкой, мы заходили в пиццерию, единственную в округе, он покупал себе рюмку коньяка, а мне апельсиновый сок. Сегодня детям не понять (в чем собственно «хулиганство»), но люди моего поколения и старше – улыбнутся. Пакетированный апельсиновый сок – напиток праздника, как и коньяк. Во времена, когда на каждом шагу – кафе, бары, рестораны трудно понять трепет ребенка, заходящего в сумрак, где были настоящая барная стойка, бармен в белой рубашке и бабочке, и ты чувствуешь – это какая-то другая неведомая жизнь. Отец не просил меня не рассказывать маме, но это был наш с ним секрет, что наделяло наши отношения особой значимостью.
Я всегда гордилась родителями, их редкой профессией – реставраторы. В постсоветском пространстве слово «реставрация» было не на слуху, мне нравился эффект от моих слов на других детей: «Кем-кем работают? А что они делают?»
Мне представлялось совершенно естественным, что женщина должна работать. Я видела, как горят глаза мамы, когда она рассказывает о древних фресках, иконах и историях, связанных с их созданием. Мне тоже очень хотелось заниматься чем-то важным и интересным, обязательно много путешествовать. Сначала мне думалось, что лучше археолога профессии нет, но мои романтические фантазии разрушились одним летом, когда родители взяли нас с сестрой в командировку в Старую Ладогу. Там вели раскопки на древнем городище археологи, и мне совершенно не понравилось, как они радовались найденным кусочкам кувшина. Они и поведали, что можно копать месяцами и ничего стоящего не найти, а потом весь зимний сезон просидеть в лаборатории, описывая процесс и склеивая кусочки одного кувшина. Короче говоря, совсем не похоже на приключения Индианы Джонса, согласитесь.
Позже я хотела стать журналистом, но на дворе были девяностые. По телевизионным каналам прошла новость об убийстве журналиста и телеведущего Влада Листьева, тогда это было чем-то из ряда вон выходящим. Весь день на черном экране Первого канала весела его фотография и даты жизни. К вдове журналиста приезжал тогдашний президент Борис Ельцин, но все же в воздухе витало – теперь это часть нашей жизни. И маменька решительно сказала: «Журналист – это мужская профессия». Но все же наняла мне репетитора по русскому. Я начала писать эссе и короткие рассказы. Завела множество блокнотов, до эры соцсетей было еще очень далеко и казалось, что единственный вариант для публикации – это районная газета. «Что плохого в том, чтобы писать про жизнь здесь и сейчас», – думала я. – «В конце концов, это наша улица, наши друзья, одни и те же лица в магазинах, собачники все знают друг друга». Описывая жизнь вот этих обычных людей, можно стать их вестником. И вот мой первый блокнот исписан до последнего листа, и я с волнением несу такой значимый для меня текст маме, мне хочется дать прочесть ей первой, услышать ее мнение.
Она прочла за минуту, пробегая глазами предложения, написанные корявым крупным почерком, время от времени щурилась, разбирая слова, и морщилась.
«Очень много ошибок», – это был единственный ее вердикт, но он как удар кувалды парализовал меня. Забрав блокнот и плетясь в свою комнату, я едва сдерживала слезы от накативших на меня обиды и разочарования. Вы замечали, кто ранит нас сильнее других? Только те, кому мы выписали неограниченный кредит доверия.
«Чтобы я еще раз дала ей что-либо почитать!? Да, никогда! Никогда!», – твердила я, зарывшись в подушку. Но этот эпизод изменил уровень моего доверия к маме. Она, естественно, не помнит этого случая. А я до сих пор помню, как рассчитывала на ее улыбку от прочтения рассказа про щенка, которого мы встретили недалеко от дома, как он играл с листом клена, путался в своих лапах, наступал на свои длинные уши, и был необычайно мил. А мама лишь ошибки нашла и неправильную пунктуацию. Тем самым она отвергла меня в моем тогдашнем представлении.
Прошли годы. У меня ушло больше двадцати лет, чтобы перестать бояться осуждения моей деятельности. Но самое удивительное, что я слышала сотни похожих историй от своих клиенток. Именно клиенток, у мужчин таких историй нет. Мамы мальчиков часто радуются каждому взмаху ресниц своих персональных будущих мужчин. А мамы девочек предъявляют непомерные требования к своим крохам. Мы все растем изначально в системе повышенных ожиданий, претензий и конкуренции. Девочка должна носить платья, должна заниматься танцами, должна уметь готовить, должна быть приятной и мило улыбаться, хорошо учиться, не получать двойки за поведение – и еще миллион «должна», а мальчикам глобально предъявляется одно пожелание: «Не убейся, и ты уже красавчик».
Все это приводит к неврозу, который буквально врастает в нас, ведь мы вынуждены забыть себя настоящих, чтобы получить одобрение матери и соответствовать списку требований, а потом и ожиданий. Причем абсолютно неважно, чье одобрение получать, без него мы не можем понять сделали мы что-либо или нет, если это не заметили, а парадокс еще в том, что, если вдруг нас хвалят, мы ставим это под сомнение, подозреваем неискренность, скрытый умысел похвалы, зато с критикой соглашаемся влегкую, ведь это так для нас привычно, знакомо и понятно. Тут мы точно знаем, что делать дальше. Естественно, нужно стараться еще больше, стремиться к призрачному идеалу и крутить-крутить сальто чуть ли не перед первым встречным, лишь бы доказать: «Я здесь, обрати на меня внимание, я заслужу твое одобрение!». Бесконечные сравнения в детстве остаются с нами и разрастаются, заполняя собой все, приводя нас в дефицитное состояние. Почему так происходит? Помните эти высказывания разных мам: «А дочка тети Любы закончила четверть на все пятерки», «А я в твоем возрасте уже все умела делать сама», «А Таня поступила в институт с первого раза» и т. д. Помните свои ощущения и чувства? Как будто чем-то острым вас режут, и начинает подташнивать. Постарайтесь вернуться к самым первым ощущениям. Скорей всего вам лет 5, может быть, меньше. Вы не понимаете, что происходит, просто чувствуете, что проваливаетесь куда-то.
А проваливаетесь вы в пустоту, у вас на тот момент еще не выстроены опоры, вы чистый лист, поэтому так и впитываете все установки и запреты. Вырастая, продолжаете себя сравнивать, игнорируя свою личность, судите о ней поверхностно, и ваш фокус направлен во вне, концентрируясь на чужих результатах. Ваш фокус внимания закрепили на ВНЕшнем. Сравнение – это отсутствие опоры в своих результатах, то есть в том, что делаете конкретно вы. Вам все кажется, что все не так, не идеально, не достойно и еще куча других слов с частицей «не». И если вы не работаете с этим (лучше со специалистом), вы бесконечно теряете энергию, а теряя энергию, вам тяжелее поймать ощущение счастья в моменте, и практически нереально его удержать.
Я пишу эти строки и мне страшно от той ответственности, которая возложена на женщину-мать. Родить, вырастить, не искалечить, дать жизненные ориентиры. Для этого, безусловно, необходимо обладать собственным материнским благополучием, начиная от физического, материального, психологического, и заканчивая ментальным, социальным, нравственным.
Дети подсознательно чувствуют эту миссию их матерей и возводят простого человека в ранг непогрешимого святого, практически, божественного существа. Отсюда непомерные ожидания и детей, которым мать полностью не соответствует, бесконечное сравнение и претензии длинною в жизнь. Но в детстве мы еще связаны с матерями незримой пуповиной и любим их беззаветно. По мере взросления пуповина рвется, мы сталкиваемся с социумом, «ударяемся» о других людей и сетуем на мать, что она нас к этому столкновению не подготовила. И тут парадокс, с одной стороны, пуповина обрывается, мы критично оцениваем все, что дала нам эта женщина, часто завидуем подругам и их отношениям с их матерями, а, с другой – игнорируем свое взросление и ответственность за свою жизнь (хватаемся за ту самую пуповину), которую мы вроде отвоевали у мамы, но продолжаем на нее все валить там, где сами оплошали.
Какой бы мама ни была, она всего лишь человек, более того, этот человек лишь условие для вашей жизни, способ, чтобы вы появились на этот свет, обстоятельство, чтобы вы сформировались и выжили. Все! Вам дали жизнь, дали первый опыт, важный и основополагающий, дальше вы его трансформируете. И если этого не делаете, то виноваты в этом только вы сами. Нельзя жить в бесконечной претензии ко всему, к пространству, что родила не та и не там, не додала, была не такой и т. д. Никто не обещал и не давал гарантии, что жизнь будет состоять только из приятных подношений. Никто не придет и не проживет ее за вас. Один человек жизнь вам дал, второй человек эту жизнь должен прожить – и этот второй вы. Все начинается с тебя.
Чужих детей не бывает
Моя мать развелась с отцом, когда мне было три года. Отца я запомнила, как высокого, с бородой и человека эпизодичного. Образ был очень абстрактным, настолько размытым, что, когда я первый раз увидела своего будущего отчима, я кинулась ему на шею с возгласом «Па-а-па-а!».
Родители приняли это за знак, абсолютно не подумав (или не захотев подумать), что это не мое признание, а констатация факта. Отчим был тоже с бородой, и для маленького человека вполне себе рослым.
Мама и отчим быстро приняли решение пожениться. Отчим был вдовцом, мать только развелась. У каждого из них было по малолетнему ребенку, что крайне ускорило процесс. Не притеревшись толком друг к другу, до конца друг друга не узнав, они обсоюзили свои полусемьи.
До трех лет я росла с бабушками и дедушками в полном принятии и беззаветной любви. И для меня это было абсолютно обычным и привычным делом. Когда маменька вышла замуж за отчима и перевезла меня в Москву, жизнь кардинально поменялась. Строгая мама не имела привычки совещаться, нас с сестрой ставили перед фактом: идти гулять, идти в булочную, убирать комнату, ложиться спать, есть суп. С последним у меня были особо сложные отношения. После того, как бабушки готовили под мой запрос, в новом доме приходилось есть то, что поставят перед носом. Мама пыталась создать уют и комфорт в доме и потчивать мужа новыми блюдами, а эта была совсем не та кухня, к которой я привыкла. И я просто не ела. И меня часто наказывали за это. Мама кричала и ставила в угол, а я совсем не понимала ее злобы, ведь то, что все остальные ели, я не могла даже взять в рот и уж тем более проглотить. И мама злилась от своего бессилия, от напрасных увещеваний и внушений. Каждый обед заканчивался одинаково – меня ставили в угол. В этот процесс ни сестра, ни отчим не вмешивались. Сестра лишь только вздыхала и глазами показывала, что ей очень жаль и она сочувствует мне. Настоящим подарком в этом плане были будни, когда я ходила детский сад. Там можно было просто не есть, выливая похлебку в горшки с цветами. Ближе к школе все наладилось само собой, мама перестала изобретать велосипед, готовя новые блюда, и я только пропускала дни обеда, когда был сырный суп и рассольник.
Семья наша была построена на контрасте. Я – субтильная, сестра – пухленькая, болтушка-мама и молчун-отчим, дети, любящие жару, и родители, предпочитающие зиму. Но мы были нужны друг другу. Сестре, рано потерявшей мать (хотя мне странно это выражение, ибо ее потерять невозможно, она навсегда в сердце) и нуждающейся в материнском тепле, принятии и понимании, маме, которой была необходима своя семья, как гарант стабильности ее жизни, отчиму, абсолютно семейному человеку, которому не свойственно одиночество и мне – самой маленькой, но жаждущей общения. Мы совпали по своим потребностями и перемешались меж собой, причем, сестра больше тянулась к матери, а я была «хвостиком» отца.
Родители начали ссориться практически сразу. Я была слишком мала, чтобы помнить причины их ссор, но я очень хорошо помню, как они хлопали дверью в свою комнату и ругались, что-то выясняя. А сестра плакала и очень переживала, сидя под дверью. Ей было девять, и она понимала слишком много для своего возраста. Ее белые косички почему-то всегда в эти минуты были особенно растрепаны, пряди выбивались на заплаканное личико, она терла свои пухлые щечки, ловя слезы, сбегающие по ним ручьями. Полюбив ее с первой нашей встречи, привязавшись всем сердцем, я вставала рядом, гладила ее по голове и ждала, когда эти взрослые уже закончат, и мама придет жалеть сестру. И они заканчивали ссориться, как я потом поняла позже, папа всегда сдавался и просил прощения первым, мама выходила, спотыкалась о сидящих детей у двери, начинала обнимать и успокаивать сестру. В этот момент я отчаянно начинала тереть свои глаза, чтобы они тоже были красные, и мама пообнимала и пожалела и меня. После лавины любви у бабушки с дедушкой, мне неистово не хватало внимания и ласки.
Со временем страсти улеглись, родители научились договариваться друг с другом, «заклеили» друг другу травмы и раны. Жизнь вошла в привычное русло. К нам часто приходили гости, родители перенесли в свою жизнь хлебосольность своих родителей. Здесь их ценности полностью совпадали – семья, друзья, работа, принять и накормить на последние деньги. После гостей оставались бутылки, которые мы с сестрой исправно сдавали, чтобы получить карманные деньги. У отца были по-настоящему золотые руки – он делал мебель, шил одежду, вышивал, готовил. В начале девяностых годов в новой России при жутком дефиците эти навыки были на вес золота. Папа сшил маме свадебное платье, мне сарафан из своих джинсов и вышил бабочку. Я смотрела на него как на бога: он все может, все умеет, он сильный, добрый, ласковый.
Мама подпитывала авторитет отца в наших глазах. Кому самую вкусную клубнику? Папе. Первую тарелку супа? Папе. Для нас это было естественно – он наш защитник. И мама любила повторять: «Девочки, если у папы все будет хорошо, у нас у всех все будет замечательно».
Откуда в ней это? Из семьи ее родителей. В нас живут родовые программы. Маленький человек считывает абсолютно все, интегрирует в свою картину мира, закладывая свой горизонт нормальности. Это может быть изменено? Да. Через родовые программы партнера по жизни, через соприкосновение с другими родовыми программами женщин в течение жизни. То есть, при счастливом союзе с партнером мы можем «подгрузить» его нормальность к своей и изменить таким образом первоначальную версию. В случае с программами других женщин это происходит следующим образом: если женщина оказывается в комьюнити, где есть женщины, вызывающие восхищение и уважение, происходит сближение, обмен опытом, и иногда перенимаются (или учитываются) новые сценарии. Вот почему важно общаться (хотя бы в период становления или в переходные периоды) с благополучными женщинами, без драм и сценариев жертвы.
Чтобы принять чужой опыт, уметь его трансформировать под себя и свою концепцию жизни, важно уметь принимать людей без оценок. Оценка рождает раздражение, раздражение часто связано с запретами. Если я запрещаю себе вести каким-то определенным образом и считаю, что так делать нельзя и другим, соответственно сравниваю, оцениваю других людей, и не готова рассмотреть новый опыт, ибо он отличен от моего, возможно, требует отказа от каких-либо убеждений, что на прямую связано с необходимостью выстраивать новые нейронные связи моему мозгу. А мозг субстанция мощная, но ленивая, накидывает огромное количество сопротивлений и сомнений. Родовые программы в этом плане как раз несут массу ограничений и установок, являются готовыми алгоритмами и сценариями, что без сознательного подхода всегда тормозят личностный рост.
Установки наших бабушек: «Бьет – значит любит» или «Не пьет и не бьет – уже золотой», или «Подумаешь любовница, главное сохранить семью, у вас дети, быт, зато он работящий». Это менталитет дефицита, продиктованный историческими условиями (война, гибель мужского населения). Установки наших мам: уважение, любовь, внимание мужчины надо заслужить. Продиктовано тем, что их растили холодные, травмированные войной и нуждой женщины, дети считывали их дефицит и интерпретировали согласно своим потребностям. Наше поколение уже росло в другой стране, с другим политическим строем, с открытием границ, с большими возможностями. Мы травмированы тоже, но у нас есть возможность трансформировать травму в пользу. Наши дети еще более свободны, более инфантильны, им не надо выживать. Приведет ли это к поколению изобильных, умеющих любить и проживать свои чувства и эмоции без опаски, покажет время. Мне хочется верить, что моя дочь, которую я рощу в концепции свободного и неудобного человека, который вне рамок, установок, окажется свободно мыслящим и легко реализующий свой потенциал человеком. Сразу скажу, растить в таком направлении человека непросто. Куда легче подавить и заставить делать так, как тебе удобнее. Согласиться на сложности и отсутствие удобства, быстрого принятия решения, смириться с оспариванием и неповиновением (а значит считаться с мнением маленького человека) помогает безграничная любовь. Материнская.
* * *Мама никогда не делала различия между мной и сестрой. Мне даже казалось, что ее она хвалит чаще, а одобрение – одно из важнейших чувств у ребенка. Одобрение равно признание, равно ценность, важность. Ревности между нами не было, думаю, по причине того, что мы совпали с сестрой как единый пазл, искренне полюбив друг друга. И наш мир скорее делился на «мы с сестрой» и всех остальных.
Многим позже, когда я уже была взрослой и жила с мужчиной, у которого был ребенок от предыдущих отношений (девочка десяти лет), я в полной мере оценила широту сердца своей матери. Любить ребенка своего мужчины от другой женщины непросто. Можно заниматься самообманом, конечно, и играть в саму доброту, уговаривая себя, что чужих детей не бывает, а можно смирить свое эго, признать, что сердце не обладает масштабом, что эволюция его обошло стороной, и есть готовность принять лишь свое потомство. В тот период мое эго было не то что непомерным, оно было забетонировано и не могло дать возможности раскрыться потенциалу сердца. Даже имея достойный пример перед глазами, опыт своей семьи, где женщина приняла, полюбила и воспитала как собой рожденного ребенка, я не находила в себе даже капли чего-то похожего. Признать свое несовершенство и узость было нелегко. С этим я и пришла к своей маме.
– Я не люблю его дочь. Она раздражает меня. Я ищу его черты в ней, но вижу лишь ее мать. Как ты смогла полюбить чужого ребенка?
– Не думай, что я лучше тебя. Не сравнивай. Все-таки у меня появилась девочка-сирота. Я понимала, что все, что в нее вложу (чувства, эмоции, знания, силы), то и получу в итоге. Все, что вложу, не будет оспорено другой женщиной за ее неимением. Ну и самое главное, я увидела, как она полюбила тебя, а ты ее. Когда у тебя будет свой ребенок, искреннее к нему отношение примирит тебя со всеми, кто его будет транслировать. Наша Катя – удивительный человек сам по себе, невероятно добрый и отзывчивый. Ее любить легко. Когда она назвала меня впервые мамой, мое сердце откликнулось и сказало: «Да, это мой ребенок». Мне повезло. Не кори себя, что у тебя не так. Мне судьба сделала самый щедрый подарок, подарив еще одного ребенка – умного, доброго, чуткого. Это дар, а не само собой разумеющееся».
