Нахалята

Кстати, о Горисе. Зашел я к нему сразу после «Лиц», с тяжелой котомкой припасов и еще более тяжелыми мыслями. Его каморка находилась в самой старой части Скорлупы, рядом с залами, где висели на стенах потертые схемы Титанов и пахло историями и пылью веков.

Я застал его, как всегда, сидящим у потрескивающего энергетического кристалла, который он использовал вместо печки. Его культя вместо ноги была заботливо обмотана тряпьем, но взгляд оставался острым, как обломок обсидиана.

– Чтоб тебя, щенок, – буркнул он, не глядя. – Чую, несет от тебя ветром перемен. И дорогими припасами. Мошенники «Лица» наторговали тебе ненужного хлама, да?

– Мы идем за сканером, дед. К текинам. На Скалу Воронов.

Горис замер на секунду, потом тяжело вздохнул, будто я предложил ему в одиночку протаранить ледяной барьер.

– Так и знал. Молокососам всегда дают самые безнадежные контракты. – Он повернулся ко мне, и его старые, покрытые пленкой глаза пристально впились в меня. – Ладно. Слушай, дубина огрская. Ты думаешь, главная проблема – забраться на их скалу? Нет. Главная – унести оттуда ноги. И добычу.

Он потянулся к груде хлама в углу и вытащил оттуда сверток, туго перевязанный просмоленной веревкой.

– Вот. Бери. Не благодари.

Я развязал сверток. Внутри лежали три предмета.

Первый – пара странных перчаток из темной, почти черной кожи, с толстыми подошвами на ладонях и набором тонких, похожих на кошачьи, когтей, убирающихся в ножны на запястьях.

Второй – небольшая, с мою ладонь, тусклая металлическая пластина с единственным штырьком-антенной.

Третий – крошечный, не больше ногтя, кристалл в оправе из потемневшего серебра.

– Это что? – спросил я, вращая в руках пластину.

– Это, болван, твои единственные шансы не окончить свои дни в их пси-тюрьме, распластавшись на камне, как жук, – прошипел Горис. – Перчатки – не для лазанья. Скалу ты все равно не одолеешь. Они для тишины. Подошвы глушат вибрацию шагов. Не идеально, но их сенсоры могут не услышать. Когти – для сырой скалы, если придется ползти по мокрому уступу. Не более.

Он ткнул пальцем в пластину.

– А это – «Глушилка». Дрянная, самодельная. Но если включишь ее рядом с их сканером, она создаст помехи в эфире. Может, их наблюдатели на пару минут потеряют с ним связь. Может. Хватит ли вам этих минут – твои проблемы.

– А это? – я осторожно взял кристалл.

Лицо Гориса стало непроницаемым.

– Это – «последний привет». Если все пойдет к чертям, если вас окружат и выхода не будет… сожми его крепко в кулаке и подумай о том, чтобы выжить. Он… привлечет внимание, когда треснет. Неприятное. Но, возможно, отвлечет текинов. Пользоваться только если альтернатива – смерть или плен. Понял?

Я кивнул, сжимая в руке холодный кристалл. Подарок с душком. Типично для Гориса.

– И последнее, – старик наклонился ко мне, и его голос упал до шепота. – Скала Воронов не цельная. Текины достроили свою крепость поверх развалин старого комплекса Титанов. Их система вентиляции и водостоков – это переделанные шахты титанов. Ищи «Улей» – старую систему обслуживания шахт на северном склоне, чуть выше отметки в километр. Вход завален, но его можно разрыть. Там нет пси-щитов, только ржавые решетки и, возможно, старые ловушки. Это твой единственный шанс проникнуть внутрь, не попавшись на главный вход.

Он откинулся на спинку своего кресла, будто выдохся.

– Вот и вся помощь. Стоит она либо дорого, либо обойдется тебе втройне. Теперь катись. Надоел мне.

Я сунул все в свой рюкзак, чувствуя, как тяжелеет не только он, но и груз ответственности.

– Спасибо, дед.

– Какая там, к черту, благодарность, – отмахнулся он, снова поворачиваясь к своему кристаллу. – Возвращайся живым. А то кто же будет меня раздражать?

Вот так и крутишься тут. У нас в Скорлупе хоть и строго, но по-семейному. Во главе – Отец Кадмон и Мать Эхо. Они как родители: ругаются, когда мы делаем глупости, но всегда прикроют. Потом идут Сталкеры – наши добытчики, сильные и опытные. Мы, молодежь, на них равняемся. Наставники – это те, кто глупости из нас выбивают тренировками. А еще есть «Лица», как Лира, – наше окно в большой мир, и простые жители, которые кормят, поят и чинят наше обмундирование. Есть еще Проводники. Но их работа самая темная и про нее известно только самым старшим.

И все это скреплено одной простой штукой – Резонансом. Это когда ты не просто тащишь свое, а чувствуешь, как твой друг устал или у кого-то сломалось копье. Мы все тут – братья и сестры, пусть и с придурью. И деремся мы не ради драк, а чтобы наша большая, странная семья жила дальше.

Пока я обо всем этом думал, незаметно и собрался. Взвалил свой здоровенный рюкзак и пошел собирать команду. Пора собирать своих соратников. Наше первое большое дело начинается.

Первым делом – Шепот. Его нашёл в нашей общей каморке, которую мы в шутку зовём «норой для хомяков». Он сидел на полу, обложенный какими-то схемами, и что-то бубнил, вглядываясь мутными глазами в светящийся кристалл.

– Ну что, мозг, опять греешь камень? – спросил я, засовывая в его и без того переполненный рюкзак сверток с сушеными грибами от Тети-Марго.

– Это не камень, Гром, – вздохнул он, не глядя. – Это навигационный резонатор. И если ты имеешь в виду мой гребень, то он не «греет», а сканирует эфирные помехи.

– Ну, сканируй, сканируй, – отмахнулся я. – Главное, чтобы до текинской крепости довел. А то я с картами… мы не очень.

Шепот слабо улыбнулся.

– Доведет. Не бойся.

В этот момент в дверном проеме возникла высокая тень. Мастер Гном, главный механик Скорлупы, человек, который мог заставить работать даже ржавый хлам Титанов. В руках он держал не посох, а увесистый разводной ключ.

– Шепот. О сканере, – его голос был глухим, как стук по металлу. – Запоминай. Устройство на основе осмиевых резонаторов. Не ломай герметичность корпуса. Любая пыль – фатальна.

Шепот вскочил, вытянувшись в струнку.

– Силовые каналы хрупкие. Не перегружай при переноске. И главное… – Гном ткнул ключом в сторону Шепота. – Не пытайся его сканировать своим гребнем. Высокочастотный импульс развалит его схемы к чертям. Понял?

Шепот, бледный, кивнул.

– Понял, мастер. Только физический контакт для диагностики. Без пси-вмешательства.

Гном хмыкнул и удалился. Шепот вытер лоб.

– Ну, ладно, – сказал он, стараясь говорить бодро. – Принесем. Если, конечно, я его… не спалю.

Следующим был Борен. Наш титан, как всегда, занимался чем-то полезным – на краю поселения он в одиночку чинил частокол, выдирая старые колья и вколачивая новые одной левой.

– Борен, пошли! – крикнул я ему.

Он даже не обернулся, просто закончил вбивать очередной кол и издал своё коронное низкое урчание – знак, что услышал и согласен. Он потянулся к своей торбе, которая была размером с Шарха, и легко взвалил её на плечо. Мне аж стало обидно за свою собственную спину.

– Держи, – сказал я ему, протягивая большой куль с лечебной глиной. – Знаю, у тебя после соревнования кожа трескается.

Борен снова урчал, на этот раз чуть благодарнее, и сунул куль в поясную сумку. С ним всё просто: молчит, но всё слышит и помнит.

Шарха мы нашли там, где и ожидали – на самой высокой точке Скорлупы, на смотровой площадке, с которой открывался вид на несколько километров вокруг деревни. Он, как мальчишка, качался на краю, свесив ноги, а его светящиеся узоры переливались от нетерпения. Оттуда-же доносились обрывки его хвастливого голоса и смех девушек – Лианы и Ульки.

– ШАРХ! – заорал я, сложив руки рупором.

Он вскочил, высунулся через перила, помахал, а потом… обхватил Ульку и шагнул в пустоту. Я аж сердце в пятки уронил. Шарх несколько секунд находился в свободном падении, но перед самой землей затормозил телекинезом. Все это время Улька визжала так, что уши закладывало, и молотила его по спине.

– Идиот! Я тебе сейчас яйца откручу! – орала она, когда они мягко приземлились.

Шарх сиял, как искра, его мех переливался от напряжения.

– Зато быстро! – он отпустил ее, и Улька тут же отскочила, делая вид, что сейчас его прибьет.

В это время Лиана плавно спустилась рядом, окруженная легким сиянием.

– Дешевый понт, – бросила она, проходя мимо.

– Возвращайся целым, дурак! – крикнула Улька, но уже без злости, а с какой-то досадной нежностью.

Шарх, все еще сияя, подбежал к нам, распушив мех.

– А я уже всё проверил! Маршрут до болот – чистый, только стадо колючих краулеров пасется, но мы их обойдем!

– Молодец, – похвалил я. С ним как с заводной игрушкой – завел, и он уже несется впереди тебя, подпрыгивая.

Так, вчетвером, мы и пошли к главным воротам – огромной дубовой арке, переплетенной стальными прутьями. Часовые, двое здоровенных полуогров, кивнули нам.

– С победой в испытаниях, братья, – сказал один из них. – И со сканером возвращайтесь. У меня спина уже полгода болит.

– Обязательно, – честно пообещал я, хотя понятия не имел, лечит ли сканер больные спины.

Он отодвинул тяжелую засов, и створки с скрипом поползли внутрь. Перед нами открылся мир. Не наш уютный, знакомый с детства мир внутри частокола, а настоящий. Серый свет Терминатора, вечный ветер, несущий запахи чужих земель, и бескрайние леса, уходящие куда-то в туманную даль.

Мы переступили за порог. Воздух снаружи показался и холоднее, и свежее. Я обернулся. Большая, надежная дверь нашего дома медленно закрывалась за нами. Впереди – всё.

Шарх тут же рванул вперед, обернувшись на бегу.

– Ну, что ползем?

– Не ползем, а идем, – поправил я, поправляя лом на плече. – И да, Шепот, веди. Ты у нас компас.

Шепот кивнул, его гребень замер, улавливая невидимые нам сигналы. Борен занял место сзади, замыкая нашу маленькую колонну. Я шел в середине, глядя на спины своих друзей. Ну вот и началось. Наше первое дело. Для Семьи.

Гнилые Болота

Ну вот, а там и болота начались. Сперва – просто противно. Воздух – густой, как тёплый грибной суп, только пахнет не супом, а будто кто-то носки стирать забыл лет сто назад. И комары… Целые тучи комаров! Они, видать, почуяли, что у нас Шепот – самый вкусный. Бегает он, бедный, замотанный с головы до ног, машет руками, а они так и липнут к его лбу, будто к варенью. Жужжат ему прямо в уши, а он аж вздрагивает и бормочет что-то про «низкочастотный резонанс назойливости». Я ему отдал свою сетку от москитов, хоть немного отбился.

А у Борена своя беда. От сырости на его каменных плечах мох полез! Ящерка, я тебе говорю. Зеленый такой, пушистый. И чешется ему. Ходит наш великан и поскребывается о деревья, как медведь. Деревья трещат, а он урчит от удовольствия. Пришлось мне его мох ножом, как скребком, обдирать. Шарх, тот хохотал, пока сам не попал в переделку.

Ах да, трясины! Это наша вторая радость. Шли мы осторожно, я прощупывал ломом каждый шаг. Шепот впереди шел, его гребень вибрировал, искал твердую почву. А Шарх… Ну, Шарх не может просто идти. Ему надо скакать, как заводной мячик. Прыгнул с кочки на кочку, да приземлился на, казалось бы, крепкий грунт. Ан нет – под ним зыбучая жижа. Его тяжеленное тело раз – и по грудь засосало!

Мы его за руки, он тоже за нас ручками уцепился. Тянем, а трясина не отпускает, будто живая.

– Левитируй, дубина! – ору я ему.

– Не… получается! – хрипит он, мех весь в липкой грязи. – Тянет вниз, концентрации не хватает!

Еле-еле вытянули. Отдышались. А Шарх сидит, грустный такой, весь в иле, словно поросенок после купания.

– Что ты? – спрашиваю.

– Рюкзак… – хрипит он. – Отстегнулся и утонул.

Вот это да. А в рюкзаке у него половина нашего железа была: крючья, запасные лезвия, его личные побрякушки… В общем, всё, что блестит и весит больше гриба. Хорошо, что свои самые ценные вещи я несу сам. А пакет от Гориса, я, слава здравому смыслу, несу за пазухой. Не доверяю я хлипким застежкам, да и учитель бы меня своим костылем по башке за такое одарил.

Пришлось Шарху мой запас вяленого мяса нести, чтоб хоть как-то компенсировать потерю. Теперь наш «прыгун» ходит нахмуренный и пахнет болотной тухлятиной. Говорит, девушки теперь за версту его чуять будут. Ну, хоть так.

Так и идем Правь за Правью. Время Нави и Яви объявляет Шепот. Он на шее носит простой бифазник, который говорит ему, когда время идти, а когда – отдыхать. Ну как говорит. Он 16 часов теплый и чуть вибрирует, а 8 часов слегка холодный и мертвый. И брямкает тихонько на Вратах Яви и Нави. Это как кристалл времени Скорлупы, только маленький и не такой точный.

Но это, считай, были еще цветочки. Ягодки пошли, когда выползли кошмарные аллигаторы. Я таких и не видел. Спина у них не кожаная, а в острых наростах, как у дикобраза, и цвет – под гнилое дерево. Лежат бревном, не отличишь. Один на Борена кинулся. А наш слепой его по звуку шагов услышал, развернулся и просто наступил на голову. Так тот аллигатор … он вмялся в трясину, как гвоздь в тесто. Мы потом минут пять его оттуда ногами раскачивали, чтоб проверить, живой ли. Оказалось – нет. Повезло.

А еще пиявки. Огромные, с мою ладонь, липкие, будто резиновые ремни. Присасываются к ногам, и кровь тянут так, что аж звон в ушах стоит. С Борена они отскакивают – каменная кожа не для них. А вот я и Шарх отбивались, как могли. Шепот пробовал их пси-импульсом отпугнуть – так они, гады, еще быстрее ползти начинали, видимо, на его мозговые вибрации подсели. Шепот сразу на шею Борена залез. В общем, бредем мы, облепленные, как праздничный торт безешками.

Припасы беречь надо, а свои животы кормить. Охота – дело нехитрое, тут всякой живности хватает, чуть под ноги не лезут. Устроили засаду на какого-то шестиногого увальня, похожего на барсука с панцирем черепахи. Шарх, хоть и без снаряжения, все равно самый прыткий – подкрался сбоку да как прыгнет! Метров двадцать над трясиной пролетел и врезался в бедолагу, будто пушечное ядро. Оглушил, можно сказать, наповал.

А вот с огнем – беда. Сырота кругом, хоть плачь. Ни одно дерево не горит, только чадит. Но нас в Скорлупе научили уму-разуму. Выдал я каждому по щепотке «Прах Предков» – не смейся, это просто смесь толченых сушеных грибов да горьких кореньев. Душистая, острая. Ею мясо натираешь, и вроде как не так противно его жевать сырым, да и микробы, говорят, дохнут. Сидим мы, жуем этого «барчука», лица у всех кислые. Шепот аж давится, но сил ему терять нельзя. Борен – тому вообще без разницы, он и камни, кажется, пережует. А Шарх ворчит: «Лучше бы мой рюкзак с солью не тонул!». Вот так и едим, будто самые настоящие дикари.

А на следующие Врата Яви Борен устроил нам цирк. Только мы собрались после отдыха идти дальше, как он вдруг останавливается, гребнем шевелит, будто ушами.

– Тут… большой, – говорит своим подземным голосом. – Мягкий. Спит.

Мы переглянулись. Шарх фыркнул:

– Дед, тебе померещилось. Вокруг нет никого, тем более большого.

Но Борен уже уперся руками в землю, надулся, аж жилы на шее налились. Думал, щит телепатический ставит, а тут… Ой-ой-ой! Болото перед нами вздулось пузырем, и из грязи, с чудовищным чмоканьем, выполз… остров. Точнее, панцирь. Черепашище, будто три наших хижины разом! Глаза с блюдце, клюв – как дверь амбара. Проснулась, моргнула лениво и снова уснула, прямо у нас под ногами.

– Мама родная! – Шарх подпрыгнул. – Да это же вездеход болотный! Панцирь – метров двенадцать, не меньше!

Шепот аж запрыгал от восторга:

– Это Архелон! Вымерший вид! Борен, да ты палеонтолог!

А Борен скромно так:

– Просто спал громко. Мешал.

Запрыгнули мы на этого исполина. Черепаха – ну чисто таксист уставший – лениво поползла, раздвигая трясину. Едем, балдеем! Шарх устроил на краю панциря «бизнес-класс» и кричал: «Поехали! Вали на деревню!», но черепаха плевать хотела и ползла куда ей велел Борен.

Шепот пытался с ней «поговорить», а Борен сел посреди панциря, сложил ноги и говорит:

– Хорошо. Тишина. Только мох растет.

Так мы и катались целую Правь. Я даже вздремнул пару раз – лучшее время за всю дорогу! Правда, когда Шарх попытался ею рулить, стуча по панцирю, она чуть не перевернулась, пытаясь почесаться. Еле удержались!

Но всему приходит конец. Болото кончилось, началась сухая потрескавшаяся земля. Наш «грузовик» уперся в берег, тяжело вздохнул и – бульк! – обратно в трясину. На прощание так громко пукнул, что с ближайшего дерева свалилась змея.

– Ну вот, – вздохнул Шарх, отряхиваясь. – Остались без транспорта. И без противогаза.

Самое жуткое – это тишина. Не птиц, не зверей. Только бульканье да ветер в кривых деревьях. И чувствуешь, как смотрит на тебя кто-то из тени. Не аллигатор, не пиявка… а что-то другое. Шепот говорит, что тут «эхо прошлого висит», будто само болото помнит, что тут было до Катаклизма. Я не очень понял, но по спине мурашки бегут.

И ведь не зря меня колотун бил. Скоро они и пришли. Твари, которых и описать-то нормально нельзя. Представь обезьяну, скрещенную с кабаном, а потом еще и облитую жидким камнем. Морды – свиные, с клыками, лапы – цепкие, а шкура – серая, бугристая, как старая штукатурка. И бегают стаей, тихо так, только сопят и поскрипывают, будто мешки с гравием по земле тащат.

Первым их, конечно, Борен услышал. Вскочил, рыкнул. Мы – следом. А они уже из кустов лезут, десятка полтора. Глазенки красные, горят.

Шарх, недолго думая, влетает в ближайшего. Тот от удара отлетает, кубарем по болоту катится, встает, отряхивается – и снова за свое! Словно ему плюнули, а не кулачищем в морду дали.

Шепот попробовал свою магию – послал им в головы импульс, чтоб отключить. Ноль реакции. Смотрит на меня круглыми глазами:

– Гром, у них… пустота внутри. Ни мыслей, ни страха. Как будто булыжники с ногами.

А эти «булыжники» тем временем нас в кольцо берут. Прыгают, зубами щелкают. Я своим ломом одного огрел со всего размаха – только искры посыпались. Руку отдало до локтя, а ему – хоть бы хны! Только еще злее стал.

Тут Борен решил вступить в игру. Разбежался и прыгнул. Прыгнул, как скала, сорвавшаяся с утеса. Приземлился прямо на середину стаи. Земля аж «бухнула»! Мы все попадали. Когда пыль осела, увидели, что одна тварь действительно расплющена в лепешку. Но остальные… Остальные просто облепили нашего великана, как каменные клещи, вцепились в него, грызут его каменную шкуру с таким скрежетом, что зубы сводит.

– Не работает! – завопил Шарх, отскакивая от очередного прыжка. – Их как тараканов давить надо, а у нас только один Борен!

Поняли мы, что дело – швах. Эти твари и не устают, и не боятся, и плодятся, видимо, почкованием. Борен, конечно, молотил их кулаками, как молотом, и с каждым ударом одна тварь превращалась в груду булыжников. Но на ее место сразу лезли две новых.

– Бежим! – заорал я. – Пока они Борена на закуску едят!

Шепот, бледный как смерть, кивнул и рванул в сторону, где, по его словам, почва была тверже. Шарх, отпрыгивая и ругаясь на чем свет стоит, прикрывал тыл. Я схватил свой лом и бросился к Борену, запрыгнул ему на шею и начал сверху сбивать и отковыривать с него этих «камнеборовов», пока он, наконец, не сделал шаг из их кольца.

И понеслись. Мы бежали, а за нами – этот скрежещущий, пыхтящий каменный поток. Бежали часа три, пока от них не оторвались. Свалились без сил, чуть живые. Борен осматривал свои «укусы» – царапины да вмятины. Повезло, что кожа у него непробиваемая.

– И что это было? – выдохнул Шарх, облизывая ссадину.

– Не знаю, – честно сказал я. – Но если такие твари тут плодятся, то не удивлюсь, если в этих болотах и драконы водятся. Только зубастые и каменные.

Только свинобезьяны, похоже, были не самой большой странностью в этих болотах. На вторую Правь после бегства от каменных тварей мы забрались на самый большой холм в округе – гигантскую кочку, поросшую скрюченными черными деревьями. Оттуда открывался вид на огромное водное зеркало, покрытое ржавой пленкой. И посреди него – они.

Старались держаться от них подальше, но увидеть – увидели. Мутяки. Существа, от которых кровь стыла в жилах. Не обезьяны, не кабаны и не ящеры. Нечто среднее, а может, и все сразу. Кожа серая, обвисшая, будто на них натянули мокрую глину. Одни передвигались на двух ногах, неуклюже переваливаясь, другие – на четырех, и их спины были покрыты чем-то вроде панциря. Головы – бесформенные, с ртами-щелями и пустыми глазницами. Ни запаха, ни звука. Просто копошились, как личинки, вокруг какой-то тушки огромного насекомого, молча разрывая ее на части.

Шепот замер, его гребень дрогнул.

– Мутанты… – прошептал он. – Настоящие. Но… настолько примитивные. Это же ходячий биологический тупик.

Борен издал низкое предупредительное ворчание. Даже он, слепой, почувствовал эту неправильность.

– Фу, мерзость! – сморщился Шарх. – Смотреть противно. И пахнет… ничем. Вообще ничем. Как пустота.

Мы простояли несколько минут, наблюдая за этой жуткой, но в своей основе несчастной жизнью. Они не были злыми. Они просто… были. И в этом была своя, особая жуть. Поняли мы тогда, почему Скалогрыз сказал, что они «сожрут, не поперхнутся». Дело было не в злобе, а в полном, абсолютном безразличии ко всему, кроме базовых инстинктов.

Тронулись дальше, не привлекая их внимания. Лучше уж каменные обезьяны, чем это.

В общем, идем дальше. Я впереди с ломом, Шепот компас, Борен сзади горой идет, мох с плеч осыпается, а Шарх в середине плетется, ворчит, что теперь ему нечем почесать спину, и осматривается – нет ли где сухой ветки, чтобы хоть какое-то копье себе сделать. Весело, короче. Как же я хочу обратно в нашу сухую, уютную Скорлупу… Но делу время. Выберемся отсюда, и тогда, глядишь, и посуше будет. А нет… так хоть комаров поменьше.

После счастливой разминки с мутяками плелись мы еще пару Прави, пока наконец чавкающая под ногами жижа не стала потихоньку твердеть, а вонючий туман – редеть. Дышать стало легче, и даже комары, не вынося сухого воздуха, отстали. А потом мы просто вышли. Словно из пасти чудовища – прямо в другую реальность.

Ветра не было. Стояла оглушительная тишина. И перед нами лежали Стеклянные степи.

Шепот первый разинул рот.

– Поразительно… – прошептал он. – Это же не трава.

Он был прав. До самого горизонта простиралась равнина, покрытая невысокими, по колено, растениями с толстыми, мясистыми стеблями и листьями. Но они не были зелеными. Они были прозрачными, как чистейший лед, и покрытыми миллиардами мельчайших кристалликов. Лучи солнца Терминатора падали на них, и вся степь вспыхивала ослепительными бликами, переливалась всеми цветами радуги. Стоило шагнуть – и под ногами раздавался не шелест, а нежный, мелодичный хруст, будто мы идем по битому хрусталю.

– Вот почему они Стеклянные, – констатировал Шарх, щурясь от блеска. – Красиво, не спорю. И пахнет… ничем. После болот – просто сказка.

Борен наклонился, провел своей каменной ладонью по кристальным стеблям.

– Твердо, – урчал он одобрительно. – Хорошо.

Я глядел на эту сияющую бескрайнюю гладь, на далекие вершины, где нас ждала Скала Воронов. Сердце защемило – не от страха, а от чего-то другого. Позади остались пиявки, трясины и каменные твари. Впереди… впереди был ветер, открытое пространство и глаза текинских дозоров. Но пока что мы просто стояли и дышали. Впервые за долгие дни – полной грудью.

Ну, вот и вырвались. Теперь все только начинается по-настоящему.

Стеклянные звери

Первые несколько часов в Стеклянных степях казались нам раем. После вонючих, липких болот – сухой воздух, мелодичный хруст под ногами и неземная красота. Даже Борен, наш обычно невозмутимый великан, ворчал одобрительно, проводя своей каменной лапой по хрустальным стеблям, которые переливались в свете Терминатора.

Но, как водится, за красотой тут же пряталась первая засада.

– Гром, – внезапно остановился Борен, подняв свою гигантскую ступню. – Жжет.

Мы собрались вокруг. Там, где его каменная подошва раздавила несколько стеблей, выступила прозрачная, смолянистая жидкость. Она слегка шипела, и от нее шел едва уловимый пар. На его грубой коже это оставило лишь белесый след, но тревога зазвучала в голосе Шепота.

– Цитоплазматический сок, – произнес он, приседая, но не прикасаясь к растению. Его мутные глаза были прищурены, а гребень слабо вибрировал. – Содержит высокоактивные щелочные гидролазы. Для нашей органики – слабый раздражитель. Но для карбонатной основы его дермы… – он посмотрел на Борена, – это катализатор поверхностного распада. Проще говоря, он размягчает его кожу, как вода – кусок мела.

Шарх, услышав это, присвистнул.

– Отлично! Значит, мы идем по полю хрустальной наждачки, которая еще и кислотным плевком балуется. Сказка!

Проблема стала очевидной очень быстро. Уже через полчаса Борен начал заметно прихрамывать. На его пятках и подушечках стоп, там, где давление было максимальным, появились глубокие белесые борозды и сколы.