Серый

Анастасия-Ника Козлова

Серый

Вступление

Круг Иттена – основа, с которой начинает художник.

Двенадцать цветов, расположенных в идеальном круге. В нем нет развилок, переплетений – лишь оттенки, каждый на своем месте.

Самое завораживающее в рисовании – процесс смешивания цветов. Почти таинство: ты знаешь правила, но все равно с предвкушением ждешь результата.

Но чем чаще ты пробуешь, чем глубже погружаешься в ремесло, тем меньше тебя интересует сам процесс. Ты уже знаешь, что фиолетовый с оранжевым дают коричневатый тон, а голубой и салатовый – цвет морской волны. Эти сочетания неизменны. Ты больше не смешиваешь из любопытства – ты делаешь нужный цвет.

Но у этого круга есть и другие законы. Противоположные цвета, их называют комплементарными, при сочетании дают один и тот же результат – серый.

Кто захочет видеть в своей картине серый? Всем нужна яркость, живость, сияние. Именно поэтому такие сочетания обходят стороной. Это правило, которое обычно не нарушают.

И все же в одной тихой картинной галерее появился серый холст.

Уродливый, неказистый, такой неправильный на фоне остальных красочных работ.

Но был в нем свой смысл, скрытый от глаз обывателей. Стихия, подвластная лишь тем, кто присутствовал при его создании.

И у этой картины были два постоянных посетителя.

Глава I : Смешение

***

Тело было ватным, почти неосязаемым. Казалось, я растворяюсь в вязкой гуще, без возможности пошевелиться и всплыть на поверхность. Голова отзывалась тихим гулом, а попытки собрать воедино хаос перед глазами не увенчались успехом.

Из коматоза меня вывел сильный толчок. Яркий калейдоскоп цветных узоров резко сложился в цельную картину.

Он вошел.

Как входит цвет в цвет.

Без предупреждения, без перехода, без попытки сохранить исходную чистоту. Пространство внутри меня заполнилось целиком – резко, глубоко, без возможности отступить.

Стон, сорвавшийся с губ, стал первым доказательством того, что пути назад уже нет. Это был звук, которого не должно было существовать в моей жизни и который никто не должен был услышать. Чужеродный, хриплый, почти нереальный.

Он сверху. Его глаза, два ограненных алмаза, смотрели изучающе, словно анализировали каждый едва заметный импульс моего тела. В его взгляде застыл вопрос : Могу ли я продолжить?

И я не думала. Тело отозвалось раньше, чем сознание успело вмешаться. Тонкая струна напряжения с громким треском порвалась, освобождая место для новой, необузданной энергии.

Стоило ей двинуться, как все остальное перестало существовать. Сузилось до точки, в которой уже не было ясно, где заканчивается он и начинается она. Каждый импульс создавал электрический поток, заставляя тела искать друг друга. Ближе, глубже, сильнее. Это было действие без насыщения, без пауз и остановок. Не оставляя пространства для мыслей, которые могли бы вырвать их из эпицентра этого взрыва.

Изголовье кровати билось о стену, создавая ритмичные звуки, словно отстукивающий метроном. Основание шаталось, проседало под натиском их объединённого веса, втягивая два тела в образовавшуюся вмятину. Они тонули в этом провале, но не пытались выбраться. Это падение было частью ритуала.

Их стон слился в один единый звук – низкий, животный, рвущийся из самой глубины. Скрип, дыхание у основания уха, шлепки тела об тело. Это была не музыка. Это была симфония разрушения.

Оглушающая тишина вокруг комнаты не давила. Не имели значения ни свет, скользящий вдоль приоткрытой двери спальни, ни шум воды, протекающей сквозь потрепанные батареи, ни тиканье часов в глубине комнаты. В созданном ими же вакууме существовали лишь две переменные. Он и Она. Без лиц, без имен, лишь смешение, водоворот, переплетение двух чистых, комплементарных оттенков.

Конец был похож на цунами. Необъятную приливную волну, которая неизбежно затопит все, к чему прикоснется. И когда она накрыла их, когда тело отозвалось последним, заключительным импульсом, это оказалось не плавное угасание и не сладкое послевкусие. Это был обрыв. Резкий, как падение с высоты.

Они рухнули на кровать пластом. Двумя фигурами, размазанными по поверхности, без четкой огранки и формы. Тишину нарушало только тяжелое дыхание – оно напоминало, что они еще здесь. Прижатые друг к другу липкой влажной кожей, они слушали, как их сердца бьются вразнобой, пытаясь найти общий ритм, которого уже не могло существовать.

Глава II : Он

Контроль

Сорок одна минута, сорок шесть секунд – время, которое занимает дорога от дома до офиса. Я приезжал в восемь. Всегда. Без опозданий, без слов “проспал” или “пробка”. Длинный коридор: двадцать шесть шагов, лестница: тридцать две ступени. Мои шаги отчетливо слышны, они эхом разносятся по полупустому рабочему пространству, еще не наполненному голосами и суетой. Я снимаю серый пиджак и вешаю его на крючок у окна.

Декабрь. Небо затянуто плотными облаками, отчего город под ним кажется плоским и тусклым. Я приоткрываю окно, вдыхаю свежий, леденящий воздух улиц. Сажусь в кресло, поправляю кружку так, чтобы ручка смотрела прямо.

Среда. Проект почти закончен. До сдачи еще пара дней, поэтому я успеваю уложиться в срок. Эта мысль дает короткое облегчение.

Пальцы отбивают ритм по клавиатуре, рядом тикают старые коричневые часы. Их ход совпадает с темпом нажатий. Успокаивает.

Обычное утро.

Я тянусь, чувствуя, как затекли плечи, а глаза от напряжения невольно начинают заплывать. Провожу рукой по лицу, почти машинально, будто можно стереть с себя накопленную усталость. Под пальцами уже немного заросшая щетина. Надо будет побриться на выходных.

За дверью слышны шаги. Кроксы. Эти звуки невозможно перепутать.

– Пошли. Сегодня куриные котлеты с гречкой, – говорю заранее, не оборачиваясь.

– С чего ты взял, что я зову тебя на обед? Тебя начальник вызывает. Срочно. – тот явно не ожидал, что его намерения считают так быстро, поэтому попытался подшутить.

Он стоит в дверях, скрестив руки. Миловидный парень, лет на двадцать моложе меня. Белые кроксы, разноцветные фигурки на них, так и не понял, кто на них изображен. Он столько раз без умолку рассказывал о своих киновселенных за обедом, что иногда хотелось поставить его на беззвучный. Он улыбается, ожидая реакции на его шутку.

Я тяжело вздыхаю, придав лицу выражение усталого недоумения. Отодвигаю стул и направляюсь в сторону выхода, не обращая внимания на его едва грустное лицо. Шутку не оценили.

В столовой он уже забыл обиду и увлеченно рассказывает о новой серии очередного сериала про супергероев. Я почти не слушаю. Мой взгляд цепляется за то, как мошка, перебирая крыльями, бьется о стенки стакана с чаем. Она не понимает, где выход.

Часы отстучали восемь раз. Работа на сегодня окончена. Солнце уже давно скрылось за горизонт, оставляя шумный город томиться в искусственном свете. Машина мчит по знакомым улицам. Мигание светофора и нога автоматически ложится на тормоз.

Красный.

Цвет опасности. Цвет крови. Цвет ссадины на колене, когда я впервые подрался с соседским мальчиком, не поделив с ним машинку.

Зеленый.

Цвет травы на лужайке у дома. Цвет ящерицы, которую я поймал и прятал в банке, пока отец не нашел ее и не выбросил у меня на глазах.

Я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь.

– Молодость, – говорю вслух.

Слово застревает где-то на кончике языка, добираясь по закоулкам сознания до самого центра. Улыбка медленно сползает, оставляя после себя отпечаток чего-то незримого, давно позабытого.

Инициализация

Кажется, все началось двадцать лет назад.

Воздух в аудитории был легким, теплым, по-особенному весенним. Время, когда уже ощущается приближение летних каникул, но еще нет бессонных ночей и нервной работы над курсовой.

И я спал. Подложив руки под голову, почти сопя под убаюкивающий голос преподавателя по не-особенно важному предмету. Мои черные волосы еще не были острижены по принципу “главное, чтобы не мешались”, а небрежно рассыпались по лицу, закрывая половину чистого, юношеского профиля.

– Александр. В чем разница между принципом и моралью? – преподаватель устало посмотрел на спящего студента за последней партой, прекрасно понимая, что тот его не слушал.

Кто-то дернул меня за плечо, вырывая из яркого сна, который, к сожалению, исчез в тот же миг, как я открыл глаза. Сосед сидел рядом и показывал взглядом, что смотреть сейчас нужно не на него, а на человека у доски.

Одним неловким движением я стер с лица остатки сна и с самым серьезным видом ответил на вопрос, которого не знал, но который слишком часто мелькал на парах по философии:

– Жить надо так, чтобы потом не жалеть об упущенном прошлом. Короче, в кайф.

Фраза в конце вывела преподавателя из себя. Со скандалом он выгнал меня за дверь вместе со всеми вещами, добавив, что зачет по его предмету я не получу.

На душе радостно, сегодня приду домой пораньше. Я почти чувствую запах любимых пирожков с капустой, которые мама обещала испечь утром.

Отличный день.

Я тащился в сторону подъезда, волоча за собой сумку, в которой кроме тетрадки с вырванными листами, карандаша, пары жвачек и сигарет ничего не было.

Войдя в квартиру, я сразу почувствовал напряжение. Отец вернулся из командировки. Я с усилием снял обувь, не желая проходить дальше. Кухня встретила меня тяжелым, холодным взглядом. Он сидел спокойно, почти неподвижно. Спина ровная, офицерский китель с тремя звездами на погонах.

– Почему так рано? Совсем не учишься? Садись.

Последнее было не предложением. Приказом. И я сел.

Мама суетилась вокруг него, стараясь угодить. Он был недоволен. Не та ложка. Суп без лука. Хлеба нет на столе. И это его движение – поворот кружки, чтобы та стояла ровно.

В животе закрутило и я напрягся, чтобы подавить кислоту, поднимающуюся к горлу. Я с силой оторвал кусок хлеба так, что его крошки разлетелись по всему столу. Отец взглянул на меня. Нервно я начал стряхивать их к себе в руку. Мама тут же подлетела с тряпкой. В груди что-то металось и давило, но я просто продолжал смотреть.

После обеда я выскочил из квартиры как ошпаренный. Три этажа, звонок, и я уже в доме у своего лучшего друга детства – Сергея.

Он стоял в дверях с влажной головой, в старых голубых шортах и котом наперевес, чтобы тот не выскочил за открытую дверь. Сергей все понял еще до того, как я вошел. За окнами стояла отполированная фиолетовая “девятка”. Весь двор знал, чья она.

– Проходи, может чаю? Гляжу, встреча не удалась, – Сергей посмотрел на меня с сочувствием и поправил свои очки. Не потому что сползли, просто по привычке.

Мы дружили с детства. С той самой ссадины после драки за машинку. Сергей на год старше меня. Получил диплом, сейчас работает юристом. Я никогда не видел его в плохом настроении.

Иногда это даже раздражало, особенно когда его приводили в пример. Никто ведь не знал, как на праздниках, перебрав с алкоголем, он швырял из окна всё, что находил в холодильнике. После этого соседи начали отпугивать местных собак, чтобы не разносили мусор по двору. Я едва заметно засмеялся, но сразу отвел взгляд.

Он заметил.

Дни шли своим чередом.

Каникулы. Звонок раздался утром, на другом конце провода радостно трещал голос Серёги :

– Родители позвали к себе на все лето. Поехали со мной? Все будут тебе очень рады.

Я отодвинул трубку чуть дальше от уха, чтобы его восторженный голос не оглушил меня. После последней фразы внутри что-то отозвалось. Мы перекинулись парой слов и я с энтузиазмом положил телефон на место. Переминаясь с ноги на ногу я вошел в отцовский кабинет.

“Нет” прозвучало ровно, без интонации. Он сидел в кресле читая газету, а его отказ глухим эхом повис в воздухе.

– Каникулы – для подготовки. Или тебе напомнить, как я договаривался за тебя с учителем философии?

Внутри поднималась жгучая волна. Я унял дрожь в руках и стиснул кулаки.

– Я поеду, – фраза получилась твердой, режущей.

Впервые я возразил отцу не с вызовом, а с четким, железным убеждением. Я слышал, как на кухне затихла мама.

Через неделю я уехал. Первое, что я услышал, был шум – живой, суетливый. На кухне звенела посуда, пахло выпечкой и чистым бельем. На улице Сергей с отцом рубили дрова для камина и обсуждали покупку нового спиннинга для рыбалки. А я сидел на крыльце, прислонившись спиной к теплой древесине и вслушивался. Не в звуки – в ощущения. В тишину внутри, которая сейчас казалась не пустой и холодной, а спокойной, как тихое море.

Вечером за столом мать разливала чай по кружкам, а отец помогал расставлять посуду, они выглядели спокойными и счастливыми. Я взял кружку и смотрел, как переливается свет в чае.

Это лето отпечаталось в памяти сильнее остальных.

Я вернулся с сумками, набитыми банками с вареньем, домашними закрутками и бутылкой самогона – подарок отцу. Мне ее дали, когда я рассказал про нашу ссору. Он встретил меня в прихожей, сняв ремень со шкафа. Не для меня. Отец прошел мимо, бросив через плечо:

– Раз такой взрослый, оплачивай учебу сам.

Через два дня он уехал в командировку.

Мама позже сказала, что переживать не стоит, учебу он оплатил. Эти слова должны были успокоить, но облегчения не принесли.

В тот вечер я вернулся с прогулки поздно. Мамы еще не было дома, обычно она возвращалась раньше. Дверь тихо отворилась и послышалось нервное шуршание у порога. Она зашла на кухню потрепанная и уставшая. От нее непривычно пахло хлоркой, а руки были сухими и покрасневшими. Увидев меня, ее лицо расслабилось, а уголки губ приподнялись. Она смотрела, будто извиняясь за что-то. Пара суетливых движений и на столе появились свежие бутерброды с колбасой и кружка чая. Я сидел неподвижно, заставляя себя сделать хоть что-то. Мой взгляд зацепился за кружку. Я потянулся и одним движением поправил ее, чтобы ручка стояла прямо.

***

Сентябрь выдался на удивление теплым. На улице весело стрекотали птицы, утреннее небо было светлым и чистым. Сосед, шатаясь из стороны в сторону, шел в магазин у дома за спасительным пивом. Я посмотрел ему вслед с легкой ноткой зависти.

Осень наступила, не давая опомниться. Казалось, что каникул и не было вовсе. Голова предательски звенела, напоминала о том, что стоило лечь пораньше, а не зависать с друзьями во дворе до полуночи. Так я и дошел до ворот. Последний год. Свобода. Воодушевление наполнило мои легкие, и я даже с радостью переступил порог университета.

Девушка. Новенькая.

Волосы черные, как смоль, заплетены в аккуратную косу. Она сидела за столом и читала. Казалось, совсем не обращала внимания на растрепанного парня, только что вошедшего в аудиторию. Наверное, этим и зацепила мой взор. Тем, что не смотрела.

– Привет! Не видел тебя раньше, недавно перевелась?

Мне хотелось оторвать ее от учебника. Но не получилось. Она не отреагировала, не взглянула. Отрешенно, почти с явным недовольством, бросила что-то вроде “ага” и снова спряталась в своем убежище.

Я застыл. В другой день я бы просто ушел. Пропустил этот неловкий момент, как сделала она. Но не сегодня. В день, когда начался отсчет до моего освобождения из оков дома, я не мог сдаться. И подсел рядом.

Карие глаза поднялись и сфокусировались на одной точке. На мне. Она смотрела не оценивая и не изучая, скорее задавая вопрос. Я решил, что этого недостаточно.

Ноябрь. Под ногами слякоть и грязь. Я шел, придерживая ворот пальто. Пытаюсь балансировать, чтобы капли дождя, который пошел в самый неподходящий момент, не расплескались на небольшой букет ромашек, купленный по дороге.

За окном было серо, почти темно. Первым, что я увидел за дверью, была ее черная макушка. Потом она расправилась, подняла плечи, нахмурилась и начала стряхивать с себя лишнюю влагу. Тоже не ожидала дождя.

Она подошла к парте, и ее напряженное лицо на мгновение стало мягче. Ромашки.

– Опять? Я же говорила, мне не до этого.

В голосе звучало отторжение, но букет она приняла. Мы сидим вместе уже два месяца. Друзья злились, что вместо задних парт и разговоров с ними, я упорно продолжал добиваться внимания тихони. За это время я узнал, что ее любимый предмет физика, что она злится, когда я отвлекаю ее от учебы по пустякам, а когда улыбается появляется ямочка справа на щеке.

В тот день друзья позвали меня на вечеринку за городом. Небольшая компания: я, Сергей, его девушка и пара других знакомых. Я понимал, что шансов мало, но все равно решил пригласить.

– Хорошо.

Я сначала даже подумал, что она не расслышала. Переспросил, получил тот же ответ. Мне хотелось отпраздновать эту маленькую победу, но ее фраза “я могу только до девяти” быстро отрезвила. Впрочем, я все равно был доволен.

Вечер.

Я встретил ее у дверей, немного путаясь в ногах от выпитого алкоголя. Тонкие щиколотки переступили порог и замерли у прихожей. Она ждала, когда я помогу снять пальто. И я помог.

После первого бокала атмосфера изменилась. Ее взгляд, холодный и отчужденный, постепенно наполнялся блеском и игривостью – как пузырыки от шампанского, которое она пила. Я впервые услышал ее смех. Не усмешку, не ворчание, а живую, бурную реакцию на мою историю про потоп в кабинете химии. Хотя она была не такой уж смешной. Сергей похлопал меня по плечу и сказал: “ наконец-то у тебя появилась хорошая девушка”. Я едва заметно смутился, потому что мы еще не были в отношениях.

Все случилось тогда, когда остальные уже легли спать. Мы остались на кухне вдвоем, обсуждая школьные истории. В бокалах давно было пусто, а часы отстучали девять раз. Думаю завтра ей сильно достанется от мамы.

– Ну и вот, стою я полностью грязная на улице, и тут идет мама. Она чуть ли сумки не выронила от шока, – рассказывала она, размахивая руками.

Я рассмеялся, наверное громче, чем стоило – она посмотрела на меня. Мы замолчали и что-то неуловимо теплое, плотное, закружилось между нами. Я подумал: вот он, тот самый момент. В голове что-то щелкнуло, как перед прыжком.

Наклонился, и наши губы соприкоснулись: медленно, осторожно. Мы не целовались, изучали. Пытались понять, каково это и что из этого выйдет. Неуклюже, неряшливо, ровно так, как бывает в первый раз.

Я отстранился, чтобы увидеть ее лицо. Понять понравилось или нет. Она смотрела в ответ: смущенная, но все еще собранная. Тогда я поцеловал ее снова, на этот раз увереннее. Моя рука, ведомая сама по себе от выпитого алкоголя, схватила ее за талию и притянула ближе. Она всхлипнула от неожиданности, но не отстранилась. Я начал расстегивать пуговицы на ее белой блузке. Аккуратно, будто выбираю, какой провод обрезать : синий или красный, взорвется ли детонатор? Пальцы дрожали так, что стянуть с нее юбку получается не с первого раза. А когда это удалось, тут же возникла новая мысль: лишь бы сделать всё правильно.

И я прислушиваюсь: к звукам, к дыханию, к жару ее кожи.

Я вошел.

Осторожно, как хирург, делающий первый надрез перед сложной операцией. Она прогнулась в пояснице и взвыла, прикрывая рот рукой, чтобы никто не услышал. Тепло обдало тело, но я сразу вернул себе контроль, чтобы все не закончилось слишком быстро. Она сжалась так, что казалось, внутри не осталось пространства. Главное – вовремя остановиться.

Остановиться не получилось.

Это было похоже на удар. На волну, идущую от макушки до самого низа. Вспышка, от которой на мгновение замирает сердце.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как возбуждение спадает, а дыхание постепенно выравнивается. Сердце билось глухо, тяжело. Не от близости и не от произошедшего.

От страха.

От ощущения, что что-то уже сделано, а понимание придет слишком поздно, чтобы что-то изменить.

Я стоял неподвижно и не знал, смогу ли вообще сдвинуться с места.

Роль

***

Пять. Шесть. Семь.

Я наблюдал, как она подносит руку к лицу, смотрит куда-то вдаль, а потом вздыхает и убирает ее. Сидела ровно, на деревянном стуле без спинки, и выбирала блюдо в меню небольшой забегаловки у дороги. Казалось, она снова и снова читает строки, но не может понять, что на них написано.

Вокруг был шум – голоса о работе, делах и погоде. Ненавязчивый, как помехи на старом телевизоре. После того раза мы почти не виделись. Ее держали дома, каникулы начались чуть раньше. Она сидела отчужденно и почти не смотрела на меня.

Нас разделял стол, темный и шероховатый. С края небольшой скол, который я ковырял пальцем, а на поверхности виднелись засохшие липкие следы от чего-то сладкого. Молодая официантка не заметила этого, или сделала вид, что не замечает. Я сделал заказ и убрал меню в сторону, кинув взгляд на свою спутницу. Она едва заметно вздрогнула.

– Кофе. Черный, – отчеканила официантке.

Восемь.

Я попытался завести диалог, потому что тишина между нами казалась невыносимой. Она отвечала односложно, будто читала подготовленный текст. А потом, между делом, проронила:

– Задержка. Девять дней.

Я знал. Понимал. Но все равно не мог подобрать нужных слов.

– А, понятно.

Фраза получилась глупой и вымученной. Я сильнее надавил пальцем. Кусок стола отвалился и упал на пол.

– Мама сказала никакого аборта.

Я кивнул.

Она не злилась, не обвиняла, не требовала. Лишь тяжело вздохнула, потому что уже знала, что ждет нас дальше.

Кофе был выпит, кафе почти опустело, оставив две фигуры наедине с мыслями о будущем, которое только что исчезло.

***

– Будет свадьба. Тихая. Я договорюсь.

Отец произнес это как инструкцию. Без жалоб. Без предложений.

Я стоял напротив него неподвижно. Он сидел, сложив руки в замок, смотрел куда-то в одну точку. Газета аккуратно сложена с краю. Мать намыливала тарелку, смывала, и снова брала ту же самую.

– Учебу бросишь. Пойдешь в армию.

Я кивнул.

Взгляд скользнул по комнате и зацепился за картину у окна.

На ней одуванчики. Я посчитал.

Щелчок затвора.

– Улыбнитесь.

Кажется, я моргнул.

Она стоит в бежевом платье, купленном на распродаже. В груди не сходится, чуть спадает с плеч. Идет, держа руками подол, чтобы он не испачкался в грязи. Я веду ее к алтарю. Мы почти не смотрим друг на друга.

Клятвы. Кольцо. Штамп.

Через неделю пришла повестка.

– Дальше сам. – Отец пожал мне руку, холодно и коротко.

Мать провожала взглядом, глаза красные и опухшие, она будто хотела что-то сказать на прощание, но не смогла. На улице слякоть. Я в новых армейских ботинках, они жмут и натирают ноги.

Автобус мчит в неизвестном направлении. В окно я не смотрел.

***

На первый – второй рассчитайсь.

Пять. Шесть. Семь.

Командир считает отжимания.

Двадцать три.

Койки в казарме.

Последняя – моя.

Тридцать. Тридцать один.

Прошел месяц.

Я перестал считать дни.

Сто двадцать.

Ударов в минуту.

Я прибежал первым.

Двести семь.

Номер на жетоне.

Вешаю на шею.

Цифры в голове.

Они считали себя сами.

***

Спустя год я вернулся.

Темный подъезд. Знакомый адрес.

Я поворачиваю ключ три раза. За дверью глухо и тихо. Одним движением дергаю ручку. Она поддается без усилий.

Внутри все так же, но чужое. Квартира бабушки, куда я приезжал на каникулы. Потрепанный косяк с едва заметными отметинами, на самой высокой – надпись: «Сашенька. 9 лет». Новые обои отходят от стены, будто клеили второпях, не давая обсохнуть. Надо будет заняться. Позже.

По полу разбросаны игрушки, в глубине кухни – тарелка с едой. Уже холодная. Я кладу сумки аккуратно, чтобы никого не разбудить, вешаю китель на крючок, снимаю обувь.

– Ты? – тихий голос раздался из спальной комнаты.

Я на мгновение замираю.

– Я.

Послышался звук пружин кровати и медленные, неровные шаги. Она балансировала, чтобы не задеть скрипучие половицы. Остановилась у порога кухни. На ней светлая хлопковая ночнушка с небольшими засохшими пятнами от чего-то вязкого и липкого.

Она взяла тарелку и отправила ее в микроволновку. Мы молчали, но тишина не давила. Это было узнавание. Я видел круги под ее глазами, растрепанные волосы, сухие руки. Она видела ровную спину, осунувшееся лицо, осторожный взгляд. Роли, которые мы оба покорно приняли.