Полная версия
Край Галактики. Реверс
Гул механизмов набрал обороты, и в первой нише из полумрака величаво выплыла платформа с капсулой ложемента. Это сооружение напоминало технологичную капсулу на выдвижном лафете. Не «гроб», как наверняка подумал бы какой-нибудь истеричный обыватель. Скорее, инструмент. Высокоточный станок для фиксации и обработки биоматериала.
Человек, стоявший первым, шагнул вперед на ватных ногах, будто шел на эшафот. Он оглянулся на Коля с собачьей тоской во взгляде, моля о позволении.
– Пошел, – бросил Коль равнодушно.
Клон вступил в пределы машины, ложемент принял его в свое чрево, створки начали смыкаться.
И тут толпа дрогнула. Не от лязга металла, а скорее от удара по психике. Когда на твоих глазах живого человека проглатывает бездушный механизм, древний мозг начинает вопить, что это ловушка и надо спасаться бегством. Даже если рассудок понимает, что бежать некуда, тело рвется прочь.
Кто-то сзади нервно хохотнул. Кто-то прохрипел сдавленно:
– Сука, как в кино…
Коль развернулся с такой звериной резкостью, что смешок захлебнулся в горле.
– Пасти захлопнули.
Он произнес это тихо, почти шепотом. И это стало страшнее любого крика.
– Я вам тут не представление устраиваю, а даю призрачный шанс дожить до следующего часа. Цените, гопы.
Клоны оцепенели.
Я вслушивался в этот монотонный гул и ловил себя на странной мысли о том, что всё здесь заточено под железную дисциплину. Под идеальный порядок. Под бесперебойное прохождение процедур. Значит, таких партий, как наша, здесь прошли легионы. Система отлажена и закалена до булатного звона. Стало быть, шанс выжить имеется, если играть по их правилам и не лезть на рожон.
Ложементы подкатывали один за другим с ритмичностью метронома. В нишах разевались створки, платформа выезжала, жертва заходила, капсула захлопывалась, платформа уползала во тьму. Ритм. Никаких сбоев. Никакой суеты. И это давило пуще прежнего. Когда процесс идет так гладко, ты ощущаешь себя деталью на конвейере.
По толпе вновь пополз шепоток, но теперь он стал глуше, опасливее. Клоны боялись Коля. Боялись безликой Системы. Боялись быть услышанными и отмеченными красным маркером.
И все же кто-то рядом не выдержал напряжения и просипел так, что я расслышал:
– Ты откуда? С Земли?
Другой голос, дрожащий и ломкий, отозвался:
– Не знаю. Я… я вообще… я, кажется, не был человеком.
Фраза «не был человеком» прозвучала так дико и жалко, будто говорящий сам сомневался в своем существовании. Будто он силился вспомнить что-то важное, но память его была стерта ластиком.
Я чуть скосил глаза, чтобы узреть собеседников. Двое – парень и девица. Оба с голубой кожей, как и я, оба с одинаково «идеальными», словно отлитыми по одной форме, телами, оба в казенной серой робе. Если бы не тембр голосов, их можно было бы спутать, как двух оловянных солдатиков. И от этого зрелища внутри снова всё сжалось в тугой узел.
Если они принадлежали к разным расам, то отчего тела их идентичны, как болты? Ответ лежал на поверхности и был неприятен: потому что тела здесь – это стандарт. Унифицированный носитель, болванка. Их проще обслуживать, проще кормить этой гадостью, проще лечить и обучать. И если кто-то «не был человеком», то его личность, его память, его суть нынче заперты в этом стандарте, как джинн в бутылке, только без права на исполнение желаний.
Я поймал себя на желании спросить: «А кем же ты был?» Не из праздного любопытства, а из насущной потребности понять устройство этого мира. Но я промолчал. Во-первых, безопасность превыше всего. Во-вторых, ответ мог оказаться таким, что мой рассудок дал бы трещину. Иногда мозг сам ставит предохранители, дабы не перегореть от перегрузки.
Коль возвышался в центре, контролируя процесс, и реагировал исключительно на децибелы. Пока разговоры текли ручейком, он их игнорировал. Но стоило кому-то повысить голос, он срезал смельчака коротким, как удар хлыста, приказом. Ему не нужно было, чтобы толпа разогревалась. Ему нужно было, чтобы стадо прошло санитарную обработку.
– Следующий, – командовал он. – Следующий.
И изредка добавлял для острастки:
– Не тормози, гоп. Шевлись.
Платформы исчезали в чреве стен, и люди растворялись партиями. Мне чудилось, что процесс идет с неестественной скоростью. Впрочем, возможно, это иллюзия, ибо время здесь лишилось привычных якорей. Ни окон, ни часов, ни смены дня и ночи. Ты существуешь в режиме «здесь и сейчас» и «после команды».
Я думал о Тимофее. Тима. Если он здесь, он тоже топчется в этой очереди. Тоже слышит этот утробный гул. Тоже глядит на ложементы как на орудия пытки. Я силился выхватить из толпы знакомое лицо, но кругом были лишь чужие маски, а память о друге приходила только фантомным ощущением. Чувство локтя. Привычка знать, что тыл прикрыт. Здесь же тылов не было, и прикрывать было некому.
Когда черед дошел до меня, я услышал свой инвентарный номер. Не из динамиков. Из пасти Коля.
Он ткнул пальцем в мою метку, затем указал на нишу, где уже услужливо выдвигалась платформа.
– КГМ-ноль-три-пять-ноль. Пошел.
Я отметил, что он запомнил меня. Или у него перед глазами бегущая строка. Скорее второе. Но звучало это гадко. Когда тебя именуют набором цифр, ты физически ощущаешь, как от тебя отрезают ломоть человеческого естества.
Я шагнул вперед и вступил в нишу.
Ложемент оказался ближе, чем я ожидал. Он выкатился плавно, замер на уровне пола, и я узрел капсулу во всей красе.
Она не походила на гроб, а выглядела как дорогая, высокотехнологичная игрушка, созданная для тела. Внешняя оболочка – гладкая, как яйцо, без швов, без ручек, без единой кнопки. Материал загадочный. Не металл, не пластик в земном понимании. Он поглощал свет, оставаясь безупречно чистым. Словно к нему не липла грязь. Я провел ладонью по краю – холодный, скользкий, лишенный фактуры. И снова – абсолютное отсутствие запаха. Стерильность операционной. Никаких признаков «бытовухи».
Внутри капсулы – формованное ложе. Оно повторяло контуры человеческого тела, но без пошлости, не как дешевый аттракцион в парке. Скорее, как серьезное медицинское оборудование, где важно, чтобы позвоночник лежал по струнке, чтобы шея не затекала, чтобы кровь бежала по жилам без помех. Плотные борта, чтобы тело не болталось при транспортировке. В районе затылка – выемка, подозрительно напоминающая гнездо для подключения.
Глава 6
Я не увидел ни трубок, ни шлема, ни чего-либо, что можно было бы окрестить «интерфейсом». Всё упрятано в недрах конструкции. Это настораживало пуще, чем если бы мне сунули в лицо пучок проводов. Провода, по крайней мере, честны. Здесь же технология работала так, будто не нуждалась в оправданиях перед пользователем.
Коль стоял сбоку, наблюдая за моими изысканиями с видом скучающего палача.
– Лёг, – произнес он ровно. – И не дёргайся. Умник, который вздумает брыкаться, получит дозу седатива и будет пускать слюни сутки. Мне плевать. А вот тебе – нет.
Говорил он буднично. Для него это был просто очередной вторник.
Я смерил взглядом Коля, затем вновь перевёл взор на капсулу. Втянув ноздрями воздух, поморщился. Он был сух, холоден и стерилен, словно в операционной перед трепанацией. Горло саднило, но эта мелкая неприятность уже не могла сбить с толку.
Шагнув в чрево машины, я на мгновение замер, фиксируя в памяти геометрию пространства. Где заканчивается борт, где находится опора, во что можно упереться ладонью в случае если что-нибудь пойдёт не так.
Снаружи доносился монотонный гул, напоминающий жужжание пчелиного роя в металлической трубе. Очередь двигалась. Клоны один за другим исчезали в своих ложементах, точно патроны, загоняемые в магазин. Кто-то бормотал что-то себе под нос, но я уже не вслушивался. Мир сузился до размеров моего пенала.
Я опустился в ложе. Материал, податливый и упругий, тут же принял меня в свои объятия. Не мягко, как пуховая перина, а правильно, инженерно-выверено. Спина легла ровно, поясница получила надёжную опору, плечи вписались в углубления. Могильный холод внешней оболочки здесь не ощущался – внутренние слои держали комфортную температуру тела.
Откинув голову, я почувствовал, как затылок и шея угодили точно в посадочное гнездо. Слишком точно, чтобы списать это на случайность. Пугающая эргономика напоминала капкан.
Коль навис надо мной, заслоняя свет.
– Сейчас система возьмёт тебя, – произнёс он равнодушно, так, наверное, палач обещает приговорённому скорое избавление от земных скорбей. – Вопросы задашь потом, если, конечно, останется чем их формулировать.
Он криво усмехнулся, довольный собственной остротой.
– Спи.
Я промолчал. Не оттого, что исчерпал запас слов, а оттого, что любые диалоги здесь имели ценность, равную нулю.
Я откинулся назад окончательно, доверяясь механизму.
Ложе приняло вес, и в тот же миг по внутренней поверхности саркофага пробежала тонкая змейка индикаторного света. Не яркая, не праздничная – сугубо служебная. В углу вспыхнули литеры и мой инвентарный номер: КГМ-0350. Система уже знала, кто я, даже если я сам отчаянно цеплялся за остатки своего имени.
Створки пришли в движение.
Без рывков, плавно, с неумолимостью могильной плиты. Я рефлекторно успел сделать последний глоток воздуха, пока полоска света не сузилась до толщины лезвия.
И в этот момент сзади, у основания черепа, я ощутил лёгкое, холодное давление. Будто к позвоночнику присосалась ледяная пиявка, нашла контакт и зафиксировалась намертво. Боли не было. Был лишь факт вторжения, от которого по хребту пробежала электрическая дрожь.
Гул станции отрезало, словно ножом.
Остался только я, этот высокотехнологичный гроб и нарастающее ощущение, что сейчас начнётся то самое «погружение», о котором я знал преступно мало.
Створки сомкнулись, и тьма накрыла меня плотной, бархатной крышкой.
* * * * *
Вначале было касание. Холодный поцелуй металла в основание шеи. Не укол, требующий немедленной реакции, а именно фиксация разъёма, соединение плоти и цифры. Я даже не успел осознать географию этого вторжения, ибо картинка перед глазами обнулилась в ту же долю секунды.
Это не походило на угасание лампы или банальное закрытие век. Исчезла сама возможность видеть, само понятие зрительного образа.
Сознание, однако, осталось при мне. Я ощущал своё тело как неопровержимый факт, но лишённый привычных доказательств. Дыхание – было, пульс – имелся, мысль – кое-как ворочалась. А вот слух упразднили, будто звукорежиссёр выкрутил ручку громкости на абсолютный ноль.
Я попытался пошевелить пальцами. Команда ушла в пустоту – я это чётко отследил, – но отклик вернулся с тягучей, ватной задержкой, словно пробивался сквозь толщу воды. Этого, впрочем, хватило, чтобы мозг поставил галочку, что паралича нет. Есть подключение.
Я попытался произнести вслух самое простое, что приходит на ум.
– Эй.
Голос не прозвучал. Я не услышал даже шума выдыхаемого воздуха. Горло не завибрировало, барабанные перепонки остались в безмятежном покое. Слово застряло внутри, как нерождённая мысль, которой запретили стать звуком.
И тут на внутреннем экране, прямо на сетчатке или, быть может, непосредственно в разуме, вспыхнула тонкая фосфоресцирующая линия. Сначала робкая, едва различимая. Затем она окрепла и собралась в строгие строки. Чистые символы, шрифт без засечек, лишённый всякого изящества. Никаких «добро пожаловать», никаких любезностей.
«КГМ-0350»
Чуть ниже:
«Инициализация…»
Я моргнул. Точнее, послал импульс моргнуть. Ощущение действия было, но я не поручился бы, что у меня сейчас вообще имелись веки в их физическом понимании. Интерфейс даже не дрогнул, игнорируя мои потуги.
Я предпринял вторую попытку, вложив в неё больше воли.
– Слышишь меня, железяка?
Ответ пришёл не звуком, а текстом, вспыхнувшим перед взором.
«Канал обратной связи: заблокирован.»
Я задержал дыхание, проверяя, способен ли я ещё на эмоции. Злость вскипела мгновенно, ибо злость – верная спутница бессилия, когда тебя лишают права голоса.
Третья попытка, уже из чистого упрямства, граничащего с отчаянием.
– Открой канал!
«Канал обратной связи: заблокирован.»
Трижды. Ровно. Без вариаций. Бесстрастно.
Я понял, что биться головой об эту стену – занятие для идиотов. Не потому, что я смирился. А потому, что я умею считать ресурсы. Здесь, в этой тьме, единственным моим капиталом оставался самоконтроль, и транжирить его на перепалку с тумбочкой было бы верхом расточительства.
Я выдохнул – медленно, протяжно. Сухая глотка отозвалась так, будто я проглотил горсть песка. Жажда сидела внутри занозой, напоминая о бренности плоти. В иной ситуации я бы уже припал к фляге. Здесь же я мог лишь констатировать факт: организм желает пить. Вердикт: организм перебьётся.
Система, меж тем, продолжала свою бюрократическую мессу.
«Субъект: КГМ-0350»
«Пол: мужской»
«Доступ: подтверждён»
«Синхронизация: активна»
«Проверка памяти: частично заблокирована»
На строке о памяти я споткнулся взглядом. Сам факт блокировки говорил о том, что содержимое моей черепной коробки мне более не принадлежит. Его можно запирать, отпирать, цедить по капле. Выходит, моё драгоценное «я» в этом заведении числится не личностью, а функцией, подлежащей модерации. Неплохо. Значит, я могу частично и полностью разблокировать свою память. Или не могу?
Строки бежали дальше, сухим медицинским отчётом:
«Сердечно-сосудистая система: норма»
«Дыхательная система: норма»
«Опорно-двигательный аппарат: норма»
«Нейроинтерфейс: активен»
«Когнитивные функции: норма»
«Психический статус: норма»
«Тревожность: повышена»
Я позволил себе мысленную усмешку. Тревожность повышена. Какое глубокое наблюдение! Я заперт в гробу, меня именуют инвентарным номером, лишают возможности говорить, а в шее торчит неведомый штырь. Если бы тревожность оставалась в норме, это означало бы одно из двух: либо субъект клинический идиот, либо покойник.
Система, покончив с диагностикой, переключилась в режим ментора. Шрифт укрупнился, паузы стали ритмичнее, словно рассчитанные на вдалбливание информации в тупые головы курсантов.
«Проверка завершена.»
«Базовый курс обучения: загрузка.»
«Режим: обучающий транслятор.»
«Канал обратной связи: недоступен.»
Слово «транслятор» резануло слух, коего у меня не было. Оно подразумевало простую и жестокую истину: «мы будем вещать, а ты будешь внимать».
И тут система вывалила на меня оглавление моей новой жизни.
«Уровень обучения: 10 кругов.»
Десять кругов? Неплохо… Я был уверен, что не был религиозным или даже верующим человеком, но ассоциация с дантовым адом была столь очевидна, что стало не по себе. Список пополз вверх, строка за строкой:
«Круг 1: Определение предрасположенности.»
«Круг 2: Выявление уточнённой предрасположенности.»
«Круг 3: Доступ запрещён.»
«Круг 4: Доступ запрещён.»
«Круг 5: Доступ запрещён.»
«Круг 6: Доступ запрещён.»
«Круг 7: Доступ запрещён.»
«Круг 8: Доступ запрещён.»
«Круг 9: Доступ запрещён.»
«Круг 10: Доступ запрещён.»
Перечень иссяк, и повисла тишина, плотная, осязаемая, давящая на виски. Я ждал пояснений. Сноски. Ремарки. Почему запрещён? Кем наложено вето? Что, чёрт возьми, скрывается за этими запретами?
Но пояснений не последовало. Система, с равнодушием асфальтового катка, перешла к следующему пункту протокола, будто фраза «доступ запрещён» была столь же естественна и благостна, как «доброе утро».
«Пояснение: базовый курс предназначен для запуска процесса обучения».
«Пояснение: дальнейшие круги ограничены настройками администратора станции».
Мне захотелось узнать, что за таинственная персона скрывается за титулом «администратор». Кто дёргает за ниточки в этом кукольном театре? Живой человек из плоти и крови? Бездушный алгоритм, написанный программистом? Или просто должность, кресло, в котором сидит пустота? Впрочем, вопрос застрял в глотке, так и не родившись. Задавать их бесполезно.
Система, не обращая внимания на них, продолжала чеканить строки:
«Инициализация нейрон-линка: активна».
«Синхронизация когнитивных функций: подготовка».
«Состояние тела: подготовлено».
«Состояние тела: усилено и готово к работе».
Фраза об усилении прозвучала с той же будничной интонацией, с какой механик сообщает о замене масла в картере. Я, повинуясь старой привычке лётчика слушать машину, прислушался к собственной оболочке. И, признаться, был озадачен. Тело действительно ощущалось иначе. Мышцы налились какой-то чугунной, уверенной плотностью. Позвоночник выпрямился и лёг так идеально, будто его перебрали позвонок за позвонком, устранив все заводские дефекты. Суставы работали беззвучно и гладко, как смазанные подшипники.
Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, чтобы проверить эту новую силу, но ощущение распирающей мощи было отчетливым и почти пугающим. Меня отремонтировали. Меня улучшили. Но не для моего блага, а для повышения КПД.
Тем временем перед взором возник очередной блок информации, призванный, очевидно, ознакомить меня с распорядком моего нового существования.
«Параметры практики: базовый минимум – 16 часов в сутки».
«Настройки: установлено администратором станции».
«Контроль выполнения: активен».
«При невыполнении: отчёт администратору станции».
«Дальнейшие санкции: определяются администратором станции».
Шестнадцать часов.
Я мысленно присвистнул. Если перевести этот сухой канцелярит на человеческий язык, картина вырисовывалась прелюбопытная. Ты бодрствуешь. Ты пашешь. Ты вгрызаешься в гранит науки или что там они предложат. Ты выжимаешь себя досуха, как лимон. А оставшиеся жалкие крохи времени тебе милостиво даруют, чтобы ты не сдох окончательно и смог завтра снова встать в строй.
Это не обучение, а каторга. Это эксплуатация в дистиллированном виде.
В голове мелькнула простая мысль, что если бы эта программа предназначалась для «спасения человечества» или иной благородной цели, цифры были бы гуманнее. Они были бы гибче. Здесь же оговорок не было, как нет их в приговоре трибунала.
Система, словно уловив моё внутреннее негодование, поспешила добавить ехидное уточнение:
«Дополнение: при желании субъект может находиться в обучающей капсуле дольше базового минимума».
«Ограничение: доступ запрещён».
Выглядело это издевательски. Словно написали строку, а потом топором отрубили объяснение. Что именно запрещено? Почему? Где пределы дозволенного? Ответов не было. Мне скармливали факты, нарезанные крупными ломтями.
Далее последовал блок, касающийся вещей совсем уж приземлённых – того, что я видел в коридоре и ощущал пересохшей глоткой.
«Питание: рацион базового уровня».
«Пищевые таблетки: 3 единицы в сутки».
«Состав: базовый минимум энергии».
«Состав: витамины, минералы, микроэлементы – базовый уровень».
«Гидратация: вода – 3 бутылки в сутки».
Система выдержала паузу, а затем выплюнула строки, которые выглядели как попытка оправдаться, тут же пресеченная цензурой.
«Дополнение: станция предоставляет расширенные варианты питания…»
«Доступ запрещён».
«Дополнение: станция предоставляет расширенные варианты гидратации…»
«Доступ запрещён».
Раздражение, копившееся внутри, вскипело чёрной волной. Здесь уже не было высоких материй и абстракций. Это касалось моего желудка. Грубо, зримо, бесцеремонно.
Три бутылки воды. При такой сухости воздуха и могильном холоде это звучало не как забота, а как дозированная пытка. Не уморить жаждой сразу, но держать на грани, чтобы организм просто не погиб. Чтобы мозг не отвлекался на мечты о свободе, а помнил лишь о глотке воды.
Система продолжила.
«Норма гидратации в стандартном режиме…»
«Доступ запрещён».
«Интервал выдачи воды в стандартном режиме…»
«Доступ запрещён».
Я понял. Мне пытались рассказать «как должно быть по уставу», но невидимая рука Администратора затыкала рот местной Системе. Мне было достаточно самого факта того, что нормальная жизнь где-то существует. Но она от меня спрятана за семью печатями. Значит можно вырваться на свободу и найти её.
Система вновь перешла на официальный, менторский тон.
«Напоминание: попытки вмешательства в работу оборудования не рекомендуются».
«Напоминание: попытки нарушения процедур фиксируются».
«Напоминание: поведение субъекта оценивается».
Последняя фраза резанула слух. Не «карается». Не «пресекается». Оценивается. Стало быть, где-то существует документ, где меня взвешивают и измеряют. Где-то есть шкала, определяющая мою годность или негодность. К чему?
Я решил провести эксперимент. Раз уж мы беседуем через нейро-линк, стало быть, этот «телефон» должен работать в обе стороны. Я сосредоточился, собрав волю в кулак, и мысленно, но чётко скомандовал:
«Открыть справку».
Тишина. Пустота.
Я повторил, вложив в мысль всю свою офицерскую настойчивость:
«Вызов меню».
Ноль реакции. Глухая стена.
Однако через секунду всплыло сообщение, подтверждающее, что меня услышали, поняли, но сочли недостойным ответа.
«Канал обратной связи: заблокирован».
Значит, она слышит. Она всё понимает. Она просто отказывает мне в праве голоса. Я выдохнул, отпуская гнев.
Интерфейс моргнул и погас, уступая место тому, что на современном жаргоне именуется «видеорядом».
Впрочем, никакой художественности там не было и в помине. Тонкие линии, контуры, координатная сетка. Мне демонстрировали схему, чертёж, сухую выжимку реальности.
Появилось обозначение:
«Орбитальная станция: …»
Строка оборвалась, будто кто-то вырвал страницу из книги.
«Доступ запрещён».
Вторая попытка, такая же жалкая:
«Орбитальная станция: идентификатор…»
«Доступ запрещён».
Третья попытка выглядела как гнилой компромисс:
«Орбитальная станция: номер – ####».
Четыре бессмысленных символа вместо имени. И издевательское примечание:
«Примечание: часть данных скрыта настройками администратора станции».
Я отметил это как важный штрих. Система не умела лгать красиво. Она не сглаживала углы. Она показывала обрубок правды и честно ставила штамп: «Скрыто».
Картинка сменилась. Это была не панорама, а интерфейс-плакат, условный макет. Коридоры – линии, блоки – прямоугольники, переходы – стрелки.
Глава 7
Стрелки горели ярче всего. Контрастные, ядовитые, режущие ментальный взор. Я вспомнил те, на полу, что вели нас, как стадо на бойню. Здесь цвет был иной, но суть та же. Нас всех ведут. Выбора нет. Есть только маршрут.
Система сопровождала эту графику скупыми комментариями:
«Субъект находится в обучающем секторе станции».
«Доступ субъекта ограничен».
«Перемещение субъекта осуществляется по направляющим меткам».
«Нарушение маршрута фиксируется».
Макет на секунду приблизился, и я увидел зоны, подсвеченные слабым, тлеющим светом – «активные». Остальное тонуло в серой мгле. Не выключенное, нет. Запертое.
На некоторых закрытых секторах вспыхивали, как предупреждающие знаки на минном поле, надписи:
«Доступ запрещён».
«Доступ запрещён».
«Доступ запрещён».
Это походило на демонстрацию дразнящей недоступности. Мне показывали весь мир, но тут же били по рукам: «Не трогай, не твоё». Уж лучше бы показали только мою камеру. Видеть запертые двери куда мучительнее, чем не знать о них вовсе.
Система двинулась дальше, неумолимая, как паровой каток.
«Назначение обучения: подготовка к колонизации».
Я ждал подробностей. Что за колонизация? Куда нас собираются заслать? На Марс? В другую галактику? В преисподнюю?
Система выдала сухой, обрезанный до полной стерильности блок:
«Колонизация: выполнение задач по заселению, освоению, развитию и удержанию территории».
«Параметры задач зависят от предрасположенности».
«Определение предрасположенности: Круг 1».
Далее она, словно прилежная секретарша, попыталась перечислить направления. И снова с размаху ударилась лбом о стену запрета.
«Профили специализации: …»
«Доступ запрещён».
«Профили специализации: …»
«Доступ запрещён».
Лишь на третий раз она сумела выдавить из себя куцый обрывок информации:
«Профили специализации включают: технические, управленческие, боевые, медицинские, логистические направления».
На слове «боевые» я внутренне подобрался, словно пёс, учуявший запах пороха и палёной шерсти. Романтикой здесь и не пахло. В словаре здешних кукловодов «боевой профиль» вовсе не означал рыцарский турнир или охрану складов с тушёнкой. Это означало, что из тебя намерены выковать молоток, чтобы забивать гвозди в крышку чьего-то гроба. А инструмент… Инструмент не имеет права на мораль, его задача – быть твёрдым и бить точно.