Край Галактики. Реверс

Я держался особняком, чуть в стороне от основного потока. В толпе хуже видно, сложнее дышать, а главное – толпа имеет пренеприятнейшее свойство за секунду превращаться в обезумевшее стадо. Здесь пока никто не бежал, но я слышал, как этот многоголовый организм дышит, как судорожно сглатывает слюну и пытается шептаться, словно этот сиплый шёпот способен отменить чудовищную реальность.

Ноги меня уже слушались сносно, но холод по-прежнему сидел под кожей, ровный и настойчивый. Окружающая температура воздуха градусов пятнадцать-шестнадцать, по моим ощущениям. Не смертельно, конечно. Именно поэтому и гадко. Смертельный холод сразу становится проблемой, требующей решения, а этот просто превращается в фон, который делает тебя покорным и вялым.

Шли мы недолго, но маршрут был выстроен с иезуитской хитростью, дабы каждый успел уяснить одну простую истину, что здесь нет понятия «куда». Здесь есть только «маршрут». Повороты повторялись одинаковыми, штампованными секциями. Вот гладкая панель, здесь микроскопический шов, за ним тонкая линия света, снова панель. Никаких табличек на человеческом языке. Никаких «Вход», «Выход» или «Осторожно, злая собака». Если рабу нужно что-то знать, ему покажут пальцем. Если не нужно – он останется в блаженном неведении.

Коль шагал в авангарде, не удосуживаясь оглядываться. Я сверлил взглядом его широченную спину, обтянутую синей тканью, которая резким пятном выделялась на фоне серых стен. Двигался он так, будто не он нас ведёт, а сама Система влечёт его на невидимом поводке. Формально живой, но по сути – такой же механизм, как и та светящаяся навигационная полоса на полу, только с клыками.

Люди вокруг тихо гудели. Кто-то пытался острить, но шутки выходили сухими, ломкими, как старый сухарь. Кто-то канючил, вопрошая, куда нас ведут или что ему нужна добавка воды. Другой твердил мантру, что «это сон», но в голосе его не было и тени веры. Я слушал, но не включался в этот хор. Из досужой болтовни сейчас ничего полезного не выудишь. Пользу здесь принесёт только то, что можно потрогать, измерить, запомнить и, при случае, использовать как оружие.

Когда мы свернули в очередную кишку коридора, световая линия на полу на миг ожила под ногами идущих впереди и скользнула дальше, подтверждая правильность курса. Я поймал себя на глухом раздражении от этой навязчивой заботы. Нас вели так, будто мы не способны понять простейшее указание. Следовательно, нас держали за идиотов. Обидно, но познавательно.

Ещё один поворот, и пространство внезапно распухло. Это был не зал, но уже и не коридор. Нечто вроде распределительного узла. Широкий проспект, от которого веером разбегались ответвления. По обе стороны высились гладкие модули, сложенные в два яруса. Картина чем-то напоминала капсульную гостиницу, только напрочь лишённую уюта. Здесь не было и намёка на гостеприимство. Здесь царил принцип экономии и функциональности. Разместить, законсервировать, не тратить лишнего джоуля энергии.

Я притормозил на секунду, дабы оценить диспозицию.

Модули тянулись бесконечными рядами, как соты в улье механических пчёл. Каждый представлял собой прямоугольную нишу с глухой створкой. У некоторых створки были приоткрыты, и я разглядел внутри узкую койку, матовую поверхность стен, короткую световую панель и небольшой блок у входа. Всё. Ни окна с видом на сад, ни личных вещей, ни даже намёка на индивидуальность. Пенал для хранения биологической единицы.

Люди замялись, и это замешательство было предсказуемо. После сумрачного зала, где теряешься в масштабе, здесь теряешься в тесноте. Человеческая психика не любит, когда её швыряют из одной крайности в другую без предупреждения.

Коль остановился в центре композиции и наконец соизволил повернуться к нам лицом. Его физиономия – пятачок, клыки, маленькие, проницательные глазки – уже не вызывала оторопи. Сюрпризом стала та ледяная упорядоченность, что звучала в его голосе. Он читал нам инструкцию по эксплуатации, словно мы были партией тостеров.

– Жилые ячейки, – бросил он коротко. – Каждому назначена персональная. Смотрите на руку. Там метка.

Я опустил взгляд на своё запястье.

Тонкая, тёмная полоса, похожая на свежий шрам от лазера или след от штрих-кода. Я провёл по ней большим пальцем – не стирается. Не краска. Скорее, вживлённый под кожу интерфейс, клеймо, которое считывается местной техникой. Меня пронумеровали, как скот.

Рядом кто-то вскинул руку и уставился на запястье с таким видом, будто надеялся прочесть там оправдательный приговор. Несколько человек загомонили, перебивая друг друга, но Коль даже не повысил тона. Он просто выждал, пока они выдохнутся, как сдувается проколотый мяч.

– Ячейка открывается по метке, – продолжил он. – Не лезьте в чужую. Не вскрывайте панели. Не пытайтесь «разобраться», как это устроено. Здесь всё работает так, как нужно Империи, а не вашему любопытству. Вам надлежит жить и учиться. Всё остальное – лишнее.

Слово «лишнее» он произнёс так весомо, что смысл дошёл до самых тугодумов без дополнительных пояснений.

Я шагнул к ближайшему ряду и остановился у первой же ниши, исключительно ради эксперимента. Поднёс запястье к маленькому тёмному прямоугольнику у створки. Никаких экранов, никаких кнопок. Внутри чёрного квадрата мигнул едва заметный холодный огонёк.

– Эй… это моя? – спросила рядом девица, та самая, что донимала меня вопросами раньше.

Её голубая кожа делала белки глаз неестественно яркими, и от этого взгляд казался совсем безумным.

– Проверь метку, – ответил я ровно. – И не лезь в чужую нору.

Она закивала, часто и испуганно, как китайский болванчик, и побрела вдоль ряда, прижимая запястье к груди второй рукой, словно боялась, что клеймо украдут.

Слева какой-то умник попробовал вскрыть нишу грубой силой, игнорируя метку. Створка даже не шелохнулась. Человек выругался сквозь зубы и налёг плечом. Послышались тяжёлые шаги Коля.

– Для особо одарённых, – пророкотал надзиратель. – В чужую ячейку вы не войдёте. Если будете ломать казённое имущество, вы отправитесь туда, где вам найдут применение гораздо быстрее, чем вы рассчитываете.

Уточнять адрес он не стал. И без того мороз по коже продрал.

Клоны начали разбредаться. Стадо распадалось на отдельные атомы, и от этого дышать стало чуть легче. Когда ты один, ты несёшь ответственность только за собственную шкуру. Когда в толпе – ты заложник чужой паники.

Я искал свою ячейку методом научного тыка, не пытаясь вычислить алгоритм нумерации. Система сама подскажет, когда сочтёт нужным. Я просто двигался вдоль ряда, поднося руку к датчикам, пока одна створка не соизволила признать во мне хозяина.

Она откликнулась на третьей попытке.

Внутри меня ждало то же самое унылое зрелище: койка, панель, ниша. Стандарт. Унификация. Единственное отличие – на боковой стене я заметил маленький, слегка утопленный прямоугольник, намекающий на наличие интерфейса. Не экран в привычном, земном понимании, а скорее зона проекции или сенсорный участок. Мой персональный угол в галактическом бараке.

Створка бесшумно поползла вверх.

Механика была до того мягкой, маслянистой, без единого скрипа, будто металла там и в помине не было. Я сунул нос внутрь.

Капсула была рассчитана строго на одного. Узкая койка, плотная, застеленная чем-то вроде тонкого мата. Под головой – утолщение, имитирующее подушку. Слева – гладкая панель с едва различимыми швами, которые могли скрывать шкафчики или просто служить декором. В ногах – ниша под обувь или ветошь. Вдоль потолка тянулась световая полоса, вспыхнувшая при открытии. Воздух внутри показался чуть теплее, чем в коридоре, но это была, скорее, иллюзия замкнутого объёма.

Запахов не было. Абсолютно. Ни ароматов пластика, ни оттенков металла, ни даже вони антисептической химии. Так же как и у одежды в зале. Стерильная, вакуумная пустота. Запах небытия.

Я прикрыл створку ладонью, не до конца, просто, чтобы ощутить сопротивление. Она послушно замерла и снова поползла вверх, стоило мне убрать руку. Значит, датчики исправны, защита от продавливания имеется. Логично. Империи не нужны травмированные рабы, которые снизят свой ресурс ещё до начала эксплуатации.

Я скользнул в чрево капсулы осторожно, без лишних телодвижений, словно забирался в кабину незнакомого и, возможно, заминированного летательного аппарата. Пространство внутри оказалось тесным, но не давящим. Оно давило иным – своим утилитарным смыслом: «ты здесь временно, ты здесь потому, что так надо, и твоё мнение никого не интересует». Опустившись на край узкой койки, я обратился в слух.

Снаружи, в коридоре, ещё не стихла возня. До меня доносились шарканье подошв, обрывки фраз, короткие, рубленые команды. Где-то в отдалении Коль рыкнул на кого-то, кто имел наглость перегородить проход. Голос надзирателя не гремел, но прорезал пространство, как сигнал по системе оповещения. Не исключено, что именно через неё он и вещал, встроенный в эту механическую преисподнюю.

Я перевёл взгляд на панель, расположенную под рукой.

Там угадывались тончайшие линии – намёк на скрытые ёмкости. Проведя пальцами по гладкой поверхности, я нащупал едва заметный выступ. Лёгкое нажатие – и панель отозвалась деликатным щелчком, открыв узкий пенал. Внутри обнаружился комплект сменной серой робы, сложенный с армейской педантичностью, и небольшой пакет, напоминающий индивидуальный гигиенический набор. Вскрывать его сейчас я не стал. Не из страха. Просто это не горело. Сейчас горело другое – необходимость закрепиться на этом пятачке реальности и не дать рассудку расползтись по швам.

Жажда, будь она неладна, вновь заявила о себе. Она и не думала уходить, как ни старайся переключить внимание. Во рту пересохло так, словно я всю ночь дышал через марлевую повязку в пустыне. Память услужливо подкинула слова Коля о том, что на сутки положены три бутылки воды, три пищевых таблетки, которые следует получать в автоматах. Значит, здесь, в этом пенале, крана с водой не предусмотрено. Задача упрощается до примитива. Мне нужно дожить до следующей команды, не сдохнув от обезвоживания.

Выбравшись из своего убежища и оставив створку гостеприимно распахнутой, я оглядел ряд. Публика занималась тем же, чем и я. Кто-то нырял в ячейку и тут же выскакивал обратно, проверяя, не захлопнется ли мышеловка. Кто-то валился на койку, не глядя, с отчаянной надеждой проснуться в своей постели. Кто-то сидел у входа, уставившись остекленевшим взглядом в стену напротив.

Я поймал взгляд уже приметившегося юноши. Он стоял у своей норы, судорожно вцепившись ладонью в край створки, словно боялся, что её конфискуют за долги.

– Нашёл? – спросил он сипло.

– Да, – кивнул я. – Не трогай лишнего. Живи строго по инструкции. Шаг влево, шаг вправо – попытка к бегству.

Он кивнул, жадно впитывая мои слова. Ему, как воздух, нужны были простые, понятные алгоритмы действий. Я ему их дал.

Коль, тем временем, совершал обход своих владений, проверяя, как рассосалась основная масса клонов. Внутрь ячеек он не заглядывал – много чести. Ему достаточно было видеть, что койко-места заняты. У одного из модулей он притормозил. Там какой-то умник продолжал ковырять панель ногтем. Коль бросил короткую, как выстрел, фразу, и вандализм мгновенно прекратился. На миг мне показалось, что вокруг стало тише. Не оттого, что проснулась совесть или дисциплина. Просто страх занял своё законное место в иерархии чувств.

Когда процедура распределения завершилась, световые полосы в проходе налились яркостью. Сигнал того, что этап пройден, готовьтесь к следующему акту марлезонского балета.

И сигнал не заставил себя ждать.

Голос, тот самый, что ранее вещал о маршруте, прозвучал вновь. Мягкий, ровный, стерильный до тошноты.

– Граждане с ограниченными правами. Занять жилые ячейки. Режим сна через десять минут. Повторяю: режим сна через десять минут.

Кто-то нервно хихикнул, но смешок тотчас оборвался, подавившись тишиной. Никому не хотелось выяснять на собственной шкуре, что подразумевает местная администрация под «режимом сна». Я тоже не горел желанием экспериментировать.

Я вернулся в свою капсулу и забрался на койку уже без лишних раздумий. Поверхность была прохладной, но этот холод отличался от могильного холода столов в зале пробуждения.

Внутри царила тишина. Створка пока оставалась поднятой, но я нутром чуял, что она опустится. Сама или с чьей-то помощью – неважно.

Отыскав взглядом тот самый утопленный прямоугольник на стене, я коснулся его подушечкой пальца. Никакой реакции. Я задержал палец дольше. На миг поверхность потеплела, ответив едва уловимой вибрацией. И вдруг на стене, прямо перед моим носом, вспыхнула тонкая строка, словно свет пробился сквозь толщу материала.

Успел выхватить лишь два слова.

«Режим… сон».

Затем надпись растаяла.

Это было не меню с вариантами «да/нет». Это был приказ. Капсула не спрашивала моего согласия. Она просто констатировала факт.

Я лёг, вытянул ноги, поерзал, ища положение, в котором плечи не упирались бы в стенки. Пространство было спроектировано так, чтобы обитатель лежал смирно, по стойке «смирно». Чтобы не ворочался. Чтобы не занимал лишнего кубического сантиметра. Даже здесь, в спальном гробу, экономили на свободе.

Снова сглотнул всухую. Слюны не было и в помине. Жажда драла горло кошачьими когтями. На секунду мелькнула шальная мысль – вскочить, выбежать, найти автомат с водой. Но я усилием воли задавил этот порыв. Если отбой через десять минут, автоматы никуда не убегут. А если и убегут – суета сейчас всё равно лишена смысла.

Снаружи шаги затихали. Становились реже, глуше. И наконец, стихли вовсе.

Створка поползла вниз – плавно, беззвучно, отрезая меня от мира. Щелчок – и вход перекрыт. Световая полоса под потолком капсулы притухла, погрузив меня в мягкий полумрак. Воздух стал плотнее, осязаемее. Приступа удушья не последовало – вентиляция, слава богу, функционировала исправно. Просто в замкнутом объёме тело всегда начинает прислушиваться к собственному дыханию с удвоенным вниманием.

Я лежал, сверля взглядом темноту. Мысль о том, что я умер и очнулся в этом технократическом чистилище, снова попыталась поднять свою уродливую голову, но я прихлопнул её привычной мантрой. Пока у меня есть задачи, я жив. Задачи просты до безобразия. Не сломаться. Не рехнуться. Дожить до утра. Добыть воду. Понять правила игры. А там – война план покажет.

Я смежил веки, но сон, подлец, не шёл. Тело ныло от усталости, но мозг, перевозбуждённый, цеплялся за контроль. Он, как заезженная пластинка, прокручивал картины минувшего дня: зал, ряды столов, синюшные тела. Пытался найти логику, закономерность, ибо закономерность – это уже почти инструмент, почти оружие.

Где-то на периферии сознания всплыло имя.

Тимофей.

Тима.

Я не видел его здесь. Не слышал его голоса. Не нашёл его в толпе. Значит, либо он не проснулся вовсе, либо не попал в эту партию. Оба варианта были одинаково паршивы. Но оба пока оставались лишь гипотезами. Я заставил себя отложить эту мысль в долгий ящик. Сейчас это не задача. Это просто боль, а боль мешает работать.

Сон навалился внезапно, как будто кто-то дёрнул рубильник.

Я провалился в черноту, не успев даже удивиться.

И так же внезапно меня вышвырнуло обратно.

Звук. Не громкий, но настойчивый. Ровный, металлически-спокойный, специально откалиброванный так, чтобы не оставлять человеку права на эмоции или промедление.

– Гражданин с ограниченными правами. Подъём.

Глава 5

Секунда – и мозг включился рывком, будто меня хлестнули по щеке мокрой тряпкой. Я распахнул глаза. В капсуле царил полумрак, но световая полоса налилась яркостью, не слепя, а будоража.

– Подъём. Подготовка к обучению. Время – пять минут.

Я сел рывком. Тело налилось тяжестью, словно я спал не несколько часов, а провалялся в летаргии неделю. Но мышцы отозвались. В голове прояснилось, туман рассеялся. Это был и дурной знак, и добрый. Дурной – потому что ясность приносит полное осознание кошмара. Добрый – потому что меня, похоже, не накачали наркотиками до состояния овоща.

Створка поползла вверх сама, повинуясь невидимому сигналу.

Коридор уже наполнился звуками. Капсулы вскрывались одна за другой, как стручки гороха. Люди выбирались наружу. Кто-то бормотал проклятия, кто-то молчал, глядя перед собой остекленевшим взором, но улыбок заметно не было. Я тоже выбрался и встал в проходе, стараясь не мешать движению, устремив взгляд вперёд.

Свет в коридоре горел ярче прежнего. Полосы вдоль стен пульсировали жизнью. Линия на полу вновь проявилась тонкой, бескомпромиссной стрелкой, зовущей вдаль.

Я сделал глубокий вдох. Жажда никуда не делась, она сидела внутри верным псом, напоминая, что тело здесь быстро учится смирению. Я сжал кулак, разжал, проверяя моторику. Руки слушались.

Голос прозвучал снова, на этот раз для всей честной компании.

– Следовать по маршруту. Начало обучения.

Мы двинулись дальше сразу после того, как Коль махнул рукой в сторону жилого блока. Вдоль стены, неподалёку от рядов капсул, выстроилась шеренга автоматов. Низкие, вытянутые, они были врезаны в тело станции так плотно, словно проросли в неё с самого начала времён.

Коль даже не удостоил их приближением. Он просто ткнул толстым пальцем.

– Рацион здесь, – буркнул он. – Вода и пищевые таблетки. Один комплект на сутки. Ни больше, ни меньше.

Взгляд его, тяжёлый, как гидравлический пресс, прошелся по тем, кто уже засуетился, пытаясь протиснуться вперёд.

– Автомат в курсе, сколько вам положено. Получили – отошли. Проверять его щедрость или спорить с железякой не советую.

Первые смельчаки подошли с опаской. Панель оживала, стоило клону приблизиться, и без лишних фанфар выплевывала стандартный набор. Упаковка воды. Плоский контейнер с таблетками. И всё. Индикаторы на автомате гасли мгновенно, будто клона перед ним больше не существовало, будто он стирал его из памяти.

Толпа быстро ухватила суть. Мы потянулись к автоматам, поначалу сдержанно, потом всё увереннее. Кто-то выдохнул, сжав бутылку, словно это был спасательный круг. Кто-то сразу принялся инспектировать упаковку, ожидая подвоха. На лицах читалась простая мысль – раз клонов кормят, значит, списывать в утиль прямо сейчас не собираются. Уже хлеб.

Я по привычке держался на периферии этого людского водоворота. Когда автоматы завершили свою скупую раздачу, стрелки на полу вспыхнули вновь. Ярко, контрастно, безапелляционно. Игнорировать их было невозможно.

– По стрелкам, – скомандовал Коль. – Дальше без суеты. Шагом марш.

И мы пошли.

Зал, из которого мы выходили, остался позади. Я поймал себя на желании обернуться. Не из праздного любопытства, а чтобы удостовериться, что за спиной не притаился сюрприз. Там, где я рос, и там, где служил, сюрпризы редко бывали с бантиками праздничной ленты.

Коридор, в который мы вступили, был выдержан в том же угнетающем стиле. Серый, матовый, ровный до стерильности. Свет лился с потолка безжизненным потоком, не имея ни направления, ни тепла. Он делал лица плоскими, как на фотокарточках в личном деле. Температура держалась в районе пятнадцати-шестнадцати градусов. Ниже зоны комфорта, но чуть выше той черты, за которой начинается неконтролируемая дрожь. Казалось, холод здесь был дозирован так, чтобы не убить тело сразу, но ежесекундно напоминать – мы живём в эконом-режиме. Каждая калория тепла здесь на учёте.

Воздух был сух и прохладен. Жажда застряла в глотке ржавым гвоздем, не желая отступать, хоть я уже и выпил одну бутылку воды, когда запил пищевую таблетку. Я отмечал это уже машинально, как побочный параметр. Вчера это шокировало. Сегодня стало частью среды обитания. Организм – это довольно адаптивный механизм, и он уже начал быстро перестраиваться, приноравливаясь к здешним условиям.

Слева и справа тянулись бесконечные панели из материала, похожего на искусственный камень. Такой делают, чтобы он пережил века и не требовал тряпки уборщицы. Проходя мимо, я коснулся матовой стены ладонью. Холодная, гладкая, безжизненная. Ни пылинки, ни стыка, где мог бы затаиться мусор. Всё рассчитано на вечность функционального использования.

Шаги звучали глухо, словно пол пожирал звук. Это раздражало неимоверно. В пустых помещениях эхо – твой спутник, твой ориентир. Здесь же звук крали, чтобы ты не понимал, сколько вас, как близко идет сосед, как дышит масса. И чтобы лишние разговоры не разжигали страсти.

Впрочем, разговоры всё равно текли ручейками. Обрывки фраз, шепот, всхлипы.

– …контракт… пятьдесят лет…

– …рабство, чистой воды рабство…

– …клоны… ты слышал, это клоны…

– …я умер, ты понимаешь? Я сдох…

– …заткнись, ты всех тут с ума сведёшь…

В голосах сквозило одно и то же. Страх и поиск виноватого, жалкая попытка договориться с реальностью. Никто не видел горизонта этой истории, и от неизвестности людей трясло сильнее, чем от могильного холода.

Я слушал не слова, а интонации. Кто на грани срыва, кто пытается играть в железного человека, кто уже начинает скалить зубы от бессильной злобы. Агрессия – удобная маска, она дарит иллюзию контроля. Но именно она чаще всего провоцирует панику или резню.

Коль шел в авангарде, изредка притормаживая или оглядываясь через плечо. Он не торопился. В его походке сквозила уверенность хозяина псарни. Он смотрел на нас не как на людей, а как на производственный процесс, требующий наладки.

Пару раз кто-то из особо ретивых пытался ускорить шаг, пролезть вперёд, «чтобы побыстрее». Коль даже голоса не повышал. Он просто ронял слова, как камни:

– Назад.

– В строй.

– Ещё раз дернешься – пойдешь последним.

Тон был таков, что клоны подчинялись. Не из уважения, а из нутряного понимания, что этот субъект представляет здесь не свою персону, а ту самую Систему, что рисует стрелки на полу и распахивает двери без спроса.

Коридор выплюнул нас в небольшое помещение. По сравнению с первым залом оно казалось почти камерным, уютным, если бы не давящая атмосфера контроля. Не узкое, но строго очерченное. Здесь не было той пугающей бесконечности. Всё рядом, всё на ладони. В таких загонах проще управлять человеческим стадом.

Вдоль одной стены выстроились одинаковые «входы» – ниши, подсвеченные мертвенным светом. Их было много, штук пятьдесят навскидку. Точный подсчет не имел смысла. Ясно было одно – нас прогоняют через них партиями.

Над нишами мерцали индикаторы. Внутри каждой зияла пустота, с рядами ожидающих прибытия ложементов. Конструкция напоминала технический ангар, уменьшенный и доведенный до абсурдной стерильности. Из глубины доносился мягкий, утробный гул механизмов. Лифты. Подача платформ.

В памяти всплыло земное сравнение – японская автоматическая парковка, про которую я как-то смотрел сюжет. Загоняешь машину на платформу – и она исчезает в недрах здания, в своей ячейке. Только здесь вместо автомобиля должен исчезнуть человек… Ну или клон.

Толпа сбавила ход. Люди начали озираться, судорожно цепляясь взглядом за любую деталь, которую можно было бы истолковать. И в этот момент Коль вновь включил режим воспитателя для коррекционной группы, только без тени улыбки.

– Встали. Ровно. По одному в затылок. Без обгонов. Без суеты. – Он прошелся вдоль строя и ткнул пальцем в пол. – Метки видите? Вот по меткам и встаёте.

На полу и впрямь виднелись отметки. Неяркие, но вполне различимые. Каждая на расстоянии шага от другой. Чтобы двуногие не жались друг к другу, не создавали давку и не лезли поперед батьки в пекло. Простая геометрия для удержания хаоса в узде.

– Ложемент подъедет – заходите. – Коль цедил слова медленно, словно объяснял дебилам. – Легли. Дальше лежите смирно. Никуда не тыкаете, ничего не ломаете, не пытаетесь проверить прочность конструкции. Всё остальное вам объяснит система. Вопросы держите при себе, пока я не дам разрешения.

Кто-то, видимо, из самых любознательных попытался вякнуть, и голос его предательски сорвался:

– А если…

Коль, подобно опытному педагогу в колонии для несовершеннолетних, даже не дал закончить фразу.

– Если будешь мешать остальным, останешься здесь и будешь ожидать, пока меня посетит вдохновение тобой заняться. – Он медленно повернул голову и сверху вниз, как удав на кролика, уставился на смельчака. – Усёк?

Тот судорожно кивнул, закусив губу до белизны.

Я сделал зарубку в памяти. Этот тип держит нас в узде не страхом физической расправы, а пугает задержкой. В этом месте задержка равносильна приговору. Ибо любой, кто выбивается из ритма конвейера, становится заметным. А быть заметным в системе, где ты числишься в графе «расходные материалы», – смерти подобно. Спишут с баланса.

Мы выстроились. Я занял свою позицию на метке, соблюдая дистанцию, как при строевом смотре. Слева и справа люди были натянуты, как струны перед разрывом. У кого-то мелко тряслись руки, у кого-то ходуном ходили губы, шепча нелепые молитвы. Кто-то пытался напустить на себя браваду, но наглость эта была тонкой, ломкой, как стеклянная ёлочная игрушка.