Край Галактики. Реверс

Я задрал голову, пытаясь обнаружить камеры. Никаких «глазков» на кронштейнах. Отсутствие явного наблюдения говорило громче любых объективов. Если за нами и следят – а в этом я не сомневался ни секунды, – то система надзора встроена в саму структуру стен. Строитель этого каземата давно перерос уровень примитивной видеофиксации.

Воздух стал суше, напоминая атмосферу в склепе с хорошей вентиляцией. В горле заскребло, появился привкус песка, который не желал исчезать. Жажда вновь заявила о себе, пробиваясь через пелену шока. Организм – существо примитивное, он расставляет приоритеты без философских изысков. Сперва нужна вода, а потом мы поразмыслим над смыслом бытия. Поймав себя на желании облизнуть пересохшие губы, я жёстким усилием воли запретил руке тянуться к лицу. Дисциплина начинается с мелочей. Стоит позволить себе малую слабость, и она, как ржавчина, разъест изнутри всю волю.

Процессия двигалась молча. То есть, рты у многих шевелились, но звуки не складывались в человеческую речь. Обрывки фраз, бессвязный шёпот, жалкие попытки нащупать контакт. Где-то в авангарде один и тот же женский голос бубнил мантру: «Этого не может быть…» И всякий раз обрывал фразу, страшась произнести логическое завершение. Я не лез с утешениями. Сейчас не время для этого. Мне самому понять бы, где я и кто я.

Стрелка на полу вела себя подозрительно разумно. Заметил я это не сразу, но вскоре уловил закономерность: стоило потоку растянуться, как пульсация линии замедлялась, деликатно подгоняя отстающих. Когда же толпа сбивалась в кучу, свет становился ровным, успокаивающим, не провоцируя давку. Слишком сложно для аварийной навигации. Мы имели дело с Системой. А Систему проектировали те, кто прекрасно разбирается в психологии масс.

Коридор повёл нас плавной дугой, затем ещё одной. Ни единого прямого угла. Проектировщики избегали узких мест, где мог возникнуть затор. Следовательно, это не случайный склад и не временный отстойник. Это сооружение – конвейер, заточенный под «поток». Мысль о том, что нас уже классифицировали как единицу пропускной способности, царапнула по нервам.

Спустя несколько минут мы вывалились в новый зал. Он уступал размерами тому циклопическому моргу со столами, но именно здесь меня посетило отчётливое чувство прибытия на «сортировочный пункт». Узел. Место, где прибывший груз регистрируют, штемпелюют, выдают инвентарь и отправляют по назначению.

Потолок здесь нависал ниже. Свет бил ярче и беспощаднее. Воздух окончательно потерял влажность, став стерильным до тошноты. Вдоль стен, облицованных всё тем же матовым материалом, выстроились ряды модулей. Сперва я принял их за шкафы, но, приглядевшись, понял: автоматы. Их было много. Непозволительно много для нашей горстки. Значит, мы здесь не первые и, увы, не последние.

Модули стояли, как стойки в гигантском центре выдачи пайков. Перед каждым устройством пол менял фактуру на более светлую – чётко обозначенное место для ног. Встань здесь. Стой ровно. Не толкайся. Система желала считывать нас без помех. Даже такая мелочь была предусмотрена неведомым администратором.

В дальнем конце зала возвышалась платформа. Не трон, но постамент, достаточный, чтобы стоящий на нём доминировал над залом. Вместо привычных ступеней к ней вёл пологий пандус – деталь, сразу намекнувшая, что архитектор, возможно, имел иные анатомические предпочтения, нежели хождение по лестницам. Я мысленно поставил ещё одну галочку в реестре странностей.

Путеводная нить погасла ровно в тот миг, когда последний бедолага переступил порог зала. Не раньше, не позже.

Повисла тяжёлая тишина. Секунды тянулись, как резина. Кто-то грязно выругался. Кто-то всхлипнул, давясь слезами. Один из «мыслителей» набрал воздуха, явно собираясь потребовать объяснений, но голос его дал петуха и сорвался. Люди жаждали инструкции. Человек – существо социальное, когда его мир рушится, он требует, чтобы ему объяснили правила игры, пусть даже самые людоедские.

И инструкция была явлена.

Голос прозвучал без видимых динамиков, словно сама атмосфера решила заговорить. Он не давил децибелами, но заполнял собой всё пространство без остатка. Тон ровный, суховатый, лишённый театральности. Так говорит прораб на стройке или начальник тюремного блока – тот, кто привык повелевать и не нуждается в любви подчинённых.

– Стоим. Не лезем. Не трогаем.

Я поднял взгляд к платформе.

Там стоял тот, кого земные фантасты окрестили бы «орком», будь мы в дешёвом романе. Однако слово это отдавало детской сказкой, а передо мной была реальность, причём весьма прозаичная. Он не выглядел ни чудовищем, ни гротескной карикатурой. Он выглядел… слишком реально и функционально.

Рост – чуть выше среднего человеческого, но ширина плеч и объём грудной клетки таковы, что любой из нас рядом с ним показался бы чахоточным юношей. Мощные руки, крупные кисти с короткими, похожими на сардельки, но невероятно сильными пальцами. Ноги казались коротковатыми для такого торса, но стоял он монументально, будто врос в пол корнями. Грубо вылепленное лицо: пятачок вместо носа, выступающие клыки, массивные надбровные дуги, жёсткая шерсть, тронутая сединой. Маленькие глазки смотрели ясно и цепко. В этом взгляде я не прочёл ни кровожадности, ни сострадания. Так смотрит опытный кладовщик, оценивающий партию товара. Мы для него не люди, а потенциальные проблемы, которые надо рассортировать.

Одет он был в синюю форму из плотной ткани. Не в парадный мундир с аксельбантами, а во что-то вроде рабочей спецодежды. Сидела она на нём как влитая, сшитая явно по мерке этого конкретного тела, а не выданная со склада «на вырост».

– Имя моё – Коль, – произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как булыжник. – Я представляю колониальную администрацию Империи Лубасири.

Он сделал паузу, мастерски давая информации время проникнуть в наши контуженные мозги. И это было верно. Шокированное сознание переваривает факты кусками. Если вывалить всё сразу – стадо впадёт в истерику.

– Для вас я ближайшее начальство. Для некоторых – единственное.

Взгляд Коля прошелся по залу, подобно лучу прожектора. Он не задерживался на лицах, лишь фиксировал общую температуру по палате. Чувствовалось, что эту процедуру он проделывал сотни раз, и она ему смертельно наскучила.

– Сейчас у вас много вопросов, – продолжил он тем же будничным тоном. – Где вы. Кто вы. Почему ваша внешность изменилась. Почему часть тех, кого вы видели в зале пробуждения, осталась лежать на столах.

Он не произнёс слово «умерла» сразу. Он подводил к этому, как опытный врач к диагнозу. Даже презирая нас – а он нас, несомненно, ни во что не ставил – он знал психологию. Он понимал, как удержать толпу на грани срыва.

– Короткий ответ на все эти вопросы – вы умерли, – припечатал он спокойно.

Слова эти повисли в воздухе, плотные и осязаемые. В наступившей гробовой тишине стало слышно, как кто-то судорожно вдохнул, едва не подавившись собственным ужасом. Где-то сбоку прошелестело жалкое: «Нет…» и тут же захлебнулось.

Я удержал на лице маску безразличия.

«Умерли».

Слово прозвучало не как приговор, а как медицинский факт, констатация очевидного. Эта гипотеза уже пустила корни в моей голове, и теперь её просто озвучили вслух, причём без всякого пафоса.

– Все, – добавил Коль, и голос его лязгнул, как затвор. – Разница лишь в том, что часть из вас, так сказать, выиграла в лотерею. Получила вторую попытку.

Сзади кто-то сорвался на визг:

– Какую ещё, к чёрту, попытку?! Это что, ад?!

Коль повернул голову. Медленно, с ленивой грацией хищника, которого побеспокоила муха. Одно это движение мгновенно заткнуло половину зала, будто выключили звук.

– Ад, – проговорил он, – это ваш культурный миф. А здесь у нас – производственная необходимость.

Глава 3

Он чуть склонил массивную голову, словно объяснял прописные истины ребёнку.

– В момент вашей биологической смерти вас перехватили. Перенесли на борт специализированного судна. У нас некоторые такие корабли называют поэтично – «ловцы душ», но прозы здесь куда больше. На борту фиксируют психоматрицу разумного существа. Вашу личность. Ваш уникальный набор реакций. Ваше драгоценное «я»…

Он говорил об этом так, словно речь шла о файле, о магнитофонной записи, о мешке с картошкой. О товаре.

– После фиксации вас загрузили в клонированные тела, – продолжил он тем же ровным тоном. – Те самые, в которых вы сейчас и пребываете. Можете снова дышать и задавать глупые вопросы.

По залу пронёсся шелест. Люди инстинктивно начали ощупывать себя. Кто-то шарил по затылку, ища несуществующий шов, как Франкенштейн. Я тоже поймал себя на порыве проверить черепную коробку, но вовремя одёрнул руку. Проверки – потом. Сейчас важнее уяснить правила игры.

– Да, – кивнул Коль, словно подслушав наши мысли. – Эти тела не имеют отношения к вашим прежним. Да, они – собственность Империи. И да, это не благотворительный дар.

Он выдержал тяжёлую паузу.

– Это контракт.

Слово упало в тишину, как кузнечный молот на наковальню.

– Вы – граждане с ограниченными правами, – пояснил Коль. – Пятьдесят стандартных лет вы обязаны служить колониальной администрации Империи Лубасири. Пограничные территории. Освоение. Добыча ресурсов. Инфраструктура. Сельское хозяйство. Транспорт. Ремонт. Словом, всё, что обеспечивает жизнедеятельность и рост Империи.

Он перечислял это монотонно, без тени эмоций. И именно это спокойствие леденило кровь сильнее любых угроз. Эмоции можно списать на дурной нрав. Спокойствие – это признак отлаженной системы.

Кто-то рядом со мной выдохнул:

– Пятьдесят лет… это же… целая жизнь!

Я промолчал. У соседа не было конкретного собеседника, он просто стравливал давление. Вступи я в диалог – он вцепится в меня мёртвой хваткой, ища утешения, которого у меня нет.

Коль поднял тяжёлую ладонь.

– Прежде чем вы начнёте истерить, – произнёс он, чуть повысив голос, – уясните главное. Взамен вы получаете жизнь. Питание. Воду. Обучение. Медицинский минимум. И вполне реальный шанс дожить до окончания контракта.

Губы его тронула усмешка, больше похожая на оскал.

– Это несоизмеримо больше, чем получили те, кто остался лежать в зале пробуждения.

Сзади снова раздался робкий голос:

– А почему они… почему они не проснулись?

– Потому что их психоматрицы оказались непригодными, несовместимыми или бракованными, – отрезал Коль, не меняя тона. – Или потому что их новые тела отторгли запись. Или потому что запись попросту не успели сделать. Бывает.

Он произнёс это до того буднично, что у меня внутри что-то щёлкнуло. Не жалость, нет. Холодный расчёт. Это производственный процесс, и в нём неизбежен процент брака. Мы – та партия, что прошла ОТК.

– Вы здесь не из милосердия, – добил Коль. – Империя не занимается благотворительностью. Но Империя ценит эффективность.

Он окинул нас взглядом, в котором читалась лишь оценка инвентаря.

– Клоны без записи – пустышки. Живут недолго, обучаются скверно, адаптируются ещё хуже. Они не окупают вложений. Развитая психоматрица делает клон рентабельным. Вы – полезный актив.

Слова «вы полезны» прозвучали как окончательный диагноз.

Затем Коль кивнул на ряды автоматов вдоль стен.

– Теперь к быту, – сказал он. – Сначала вы перестанете подыхать от жажды, а потом дослушаете остальное.

В зале кто-то нервно хохотнул. Смешок был коротким и тут же оборвался, захлебнувшись в тишине. Люди поняли, что это не шутка юмора, а новые правила новой здешней жизни.

Коль шагнул к ближайшему модулю и приложил к нему широкую ладонь. Экран ожил, на нём замелькали незнакомые символы, но смысл их был предельно ясен. Аппарат сообщал о готовности, ожидании, выдаче.

– Подходите по одному, – скомандовал он. – Автоматы вас опознают. Не пытайтесь украсть. Не пытайтесь присвоить чужое. Не пытайтесь ломать казённое имущество. У всех устройств есть защита, и поверьте, она вам не понравится.

– Какая защита? – рискнул спросить кто-то из толпы.

Коль медленно повернул голову.

– Такая, после которой вы снова ляжете горизонтально, – ответил он. – И на этот раз без права на вторую попытку.

Тишина стала звенящей. Даже самые буйные вдруг обрели дар благоразумия.

– Ежедневный рацион: три пищевые таблетки, три порции воды, – чеканил Коль. – Порция воды – поллитра. Таблетки – концентрат. Вкус – дрянь, но организм поддержит.

Он указал на нишу в нижней части автомата. Там с негромким жужжанием выдвинулся лоток, в котором стояли три прозрачных контейнера и лежали три серых брикета.

Слюна во рту так и не появилась. Жажда превратилась в пытку. Я понял, что если сейчас не получу влагу, мозг начнёт бунтовать, а мне нужна ясность. Кристальная ясность.

Толпа качнулась к автоматам. Кто-то рванул слишком резво, почти бегом. Коль вскинул ладонь, и этот жест, словно шлагбаум, отсёк порыв.

– По одному, – повторил он с металлическими нотками. – Я сказал… По одному.

И что-то в его интонации заставило даже самых дёрганых попятиться.

Первые робко приблизились к модулям. Экран мигнул, лоток выехал, и человек схватил воду, прижав её к груди, как величайшее сокровище. Он сорвал крышку дрожащими пальцами и начал пить, жадно, захлебываясь, проливая драгоценную влагу на подбородок, на грудь, на серую робу. Он давился, кашлял, но не останавливался.

Коль не вмешивался. Он стоял истуканом, наблюдая. Он позволял им совершать ошибки. Это тоже было частью системы жёсткого обучения. Пусть подопечный сам убедится, что захлебнуться можно и без посторонней помощи.

Следом пошла девушка. Она открыла контейнер аккуратно, пила маленькими глотками, смакуя каждую каплю. Я отметил про себя, что у неё больше самообладания. Или меньше паники. Или, возможно, опыт выживания богаче, чем кажется на первый взгляд.

Я сделал шаг вперёд, но не спешил занимать очередь. Мне нужно было увидеть алгоритм. Как именно происходит «опознание»? Что мелькает на экране? Есть ли звук? Сколько времени уходит на процедуру?

Символы, пауза, лоток. Три-четыре секунды. Быстро. Значит, база данных уже загружена. Нас «посчитали» ещё до того, как мы разлепили веки. Это было предсказуемо, но от того не менее гадко.

Коль снова подал голос, не прекращая сканировать толпу тяжёлым взглядом.

– Жить будете в капсулах, – объявил он. – Ячейки. Минимум удобств. Сон. Гигиена. Хранение личного барахла.

Он криво усмехнулся.

– Впрочем, личного барахла у вас пока нет. И вряд ли будет много.

Кто-то осторожно поинтересовался:

– А… одежда? Это… всё, что нам положено?

Коль скользнул взглядом по серому балахону спросившего и кивнул.

– Пока всё, – подтвердил он. – Вам не нужна мода. Вам нужен ресурсный режим.

Слова эти падали в сознание тяжёлыми бетонными блоками. Ресурсный режим. Поток. Капсулы. Автоматы.

– Обучение начнётся, как только вы придёте в норму, – продолжил надзиратель. – Процесс автоматизирован. Виртуальная среда. Практика. Экзамены. Для зачёта достаточно выполнить нормативы. Но для дальнейшего распределения важны оценки.

Он излагал это как бизнес-план. И, странное дело, от этой деловитости стало чуть легче. Бизнес-план – это структура. А со структурой можно работать, в ней можно найти лазейки.

– Те, кто не потянет учёбу, – добавил он веско, – получат иное назначение.

Из глубины зала донёсся тихий, испуганный вопрос:

– Какое назначение?

Коль осклабился. В этой гримасе не было радости, лишь демонстрация анатомии. Желтоватые клыки сверкнули, как кинжалы.

– Военное, – проговорил он с интонацией, с какой мясник говорит о свежей туше. – Империя необъятна. Где-нибудь непременно стреляют, что-то взрывают, кого-то множат на ноль. Солдат требуется прорва. В особенности тех, кого не жаль списать в расходную статью бюджета.

Фраза эта была брошена неслучайно. Он, подлец, вколачивал её, как гвоздь в крышку гроба. Он не угрожал, нет. Он разъяснял правила общежития. Логика его была убийственно проста и оттого действенна. Если вы не справляетесь с ролью винтика в тылу – пойдёте туда, где винтики перемалывают в труху в промышленных масштабах.

Я сохранил лицо каменным. Даже внутри, в самой глубине души, где клокотала ярость, я не позволил ей вырваться наружу. «Умерли». Это слово прозвучало не как трагедия, а как сухой канцелярский факт, подшитый в папку «Дело №…». Гипотеза эта уже сидела в моей голове занозой, теперь же её просто подтвердили печатью.

Очередь зашевелилась. Зрелище было отвратительным. Клоны жадно глотали воду, давились серыми таблетками, пытаясь разжевать их. Безвкусная прессованная химия. Лица кривились от омерзения, но челюсти и глотки работали исправно. Кто-то заглатывал паёк не глядя, с животной поспешностью, лишь бы наполнить пустующую утробу.

Когда передо мной освободилось пространство, я шагнул к модулю. Встал на светлый квадрат, чувствуя подошвами едва уловимую вибрацию – датчики, не иначе. Бездушная машина ощупывала меня, взвешивала, сверяла с реестром. Экран ожил, мигнул, выплюнул строку непонятных символов. Я не знал языка, но смысл был кристально ясен. Моя личность подтверждена, инвентарный номер опознан.

Внутри поднялась волна холодной, расчётливой злости. Не на клыкастого цербера на платформе. На само мироздание. Меня уже учли. Меня посчитали, взвесили и определили в графу «активы». Даже имя моё теперь, вероятно, лишь набор байтов в чреве их вычислительной машины.

С тихим жужжанием выдвинулась ниша.

Я сгрёб контейнеры с водой. Три штуки, близнецы-братья. Пластик сухой, без росы конденсата – значит, температура жидкости равна температуре окружающего воздуха. Экономия энергии. Взял упаковки с таблетками. Серая, безликая плёнка, никаких маркировок, никаких «приятного аппетита». Армейская лаконичность, возведённая в абсолют, только лишённая всякого человеческого участия.

Вскрыв первый контейнер, я сделал пробный глоток. Вода оказалась никакой. Абсолютный нуль по шкале вкуса. Не холодная, не тёплая, а такая, чтобы просто поддержать гидравлику в организме. Но горло перестало саднить мгновенно. Жажда не исчезла, но позволила надеть на себя намордник. Я не стал пить залпом, как те несчастные перед мной. Сделал ещё глоток, затем третий. И остановился. Организм вопил, требуя «всё и сейчас», но мозг, слава богу, ещё держал вожжи. Если нас погонят дальше «по этапу», остаток воды станет моей валютой, моим золотым запасом.

Распечатав таблетку, я извлёк её на свет. Плотная, гладкая шайба, напоминающая сухой корм для крупных псов. Положил на язык. Вкус ударил сразу – мел, пыль, металлический привкус ржавой ложки. Гадость неимоверная. Жевать это было бы преступлением против собственного нёба. Я проглотил комок, запив водой. Таблетка упала в желудок тяжело, как булыжник в колодец.

Пока я занимался этой жалкой трапезой, рядом раздался глухой, надломленный голос:

– Мы реально… мёртвые?

Я скосил глаза. Тот самый юноша, что спрашивал меня насчёт того военный я или нет. Он стоял, сжимая воду побелевшими пальцами, и вид имел такой, будто земля – или что там у нас под ногами – уходит в бездну.

– Мы дышим, – ответил я жёстко. – Значит, живые.

Это был единственный ответ, который имел право на существование в данном бедламе. Ему не нужна была метафизика или богословские диспуты. Ему нужна была точка опоры, пусть даже иллюзорная.

Он кивнул, словно болванчик, и умолк.

Коль тем временем продолжал вещать. Голос его не гремел иерихонской трубой, но проникал в каждый угол.

– Зарубите себе на клыках, – говорил он. – Вы не на курорте и не на экскурсии. Здесь нет книги жалоб и нет опции «хочу к маме».

Кто-то из задних рядов пискнул:

– Но… как же… моя планета я хочу назад…

Коль сделал короткий, рубящий жест рукой, и возражение умерло, не родившись.

– Твоя планета – это примитивная периферия, захолустье Галактики, – отрезал он. – Вы пребываете в системе Империи. Обратного билета не предусмотрено. По крайней мере, в тех временных рамках, которые способно осознать ваше короткоживущее сознание.

Фразу про «временные рамки» он произнёс так, будто зачитывал приговор трибунала.

– Контроль за вами будут осуществлять миграционная служба и космическая полиция, – добавил он буднично. – Долго. Очень долго. Потом, возможно, поводок ослабят. Если, конечно, доживёте до конца контракта.

Пара человек замерли, словно громом поражённые. Для них слова «назад дороги нет» стали не информацией, а приговором. Я же запретил себе проваливаться в эту яму отчаяния. Не потому, что я сделан из стали, а потому что впадать в уныние сейчас – непозволительная роскошь. Есть ряд обстоятельств на которые ты не в состоянии повлиять. Их нужно просто держать в уме и иметь в виду. Если не можешь изменить климат, одевайся по погоде.

Сделав ещё один крошечный глоток, я почувствовал, как окончательно проясняется голова. А вместе с ясностью пришла злость – холодная, рабочая злость, которая, если её правильно дозировать, служит отличным топливом.

Коль грузно сошёл с платформы и двинулся вдоль толпы жующих клонов, следя, чтобы никто не лез без очереди. Двигался он тяжело, но стремительно, как носорог, уверенный в своём праве на проход. Он не демонстрировал силу. Он и являлся силой.

– Рацион на сутки, – напоминал он, проходя мимо. – Пейте с умом. Вода – ресурс. Таблетки – ресурс. Вы сами – тоже ресурс.

Он снова ухмыльнулся. Слово это он катал на языке с явным удовольствием.

Толпа понемногу затихала. Кого-то успокоила вода, кого-то – осознание неотвратимости, кого-то накрыло тупое безразличие усталости. Шок – товар скоропортящийся, на смену ему приходит голая неприглядная реальность.

Оглядев зал уже более трезвым взором, я отметил детали. Две двери. Одна – наш вход, другая – выход, ведущий, очевидно, к койко-местам. На полу у второй двери вспыхнула светлая полоса – граница этапа. В потолке – россыпь глазков. Что это? Вентиляция? Или может всевидящее око Большого Брата?

– После получения пайка проходите туда, – скомандовал Коль, словно перехватив мой взгляд, и ткнул пальцем в сторону выхода. – Группами. Не бегом. Без истерик и соплей.

– А если кто-то… если кто-то воспротивится? – спросил голос с нотками истерики.

Коль посмотрел на смельчака с усталостью ветеринара, которого укусил больной пёс.

– Если кто-то решит стать помехой потоку, – проговорил он, – система примет меры. Либо я приму меры. И уверяю вас, ни одна из этих перспектив не покажется вам заманчивой.

Он выдержал паузу.

– В вашем незавидном положении разумнее всего учиться и работать. Это повышает шансы на долголетие.

Что же… Просто, цинично и честно. Именно за честность я ему был бдагодарен.

Процедура раздачи тянулась мучительно долго. Здесь не было часов, не было солнца, время застыло в стерильном киселе. Когда последний страждущий получил свой паёк, линия у выхода налилась светом.

– Двигаемся, – скомандовал надзиратель. – Воду беречь. Таблетки не терять. Добавки не предусмотренно.

Он вновь взгромоздился на платформу, чтобы видеть всё стадо целиком.

– Направляетесь в жилой сектор, – объявил он. – Там капсулы. Сон. Восстановление. Затем – учёба. Ваша сверхзадача на ближайшие часы – не сдохнуть по собственной глупости.

Окинув нас прощальным взглядом, он добавил:

– По пути увидите много пустого и одинакового. Не пугайтесь. Так и должно быть. Это учебный центр.

Фраза эта легла в сознание, как последний кирпич в стену. Пустое и одинаковое. Я уже видел это в коридоре. Теперь это стало нашим девизом.

Люди потянулись к выходу. Сперва робко, озираясь, как битые собаки, затем плотнее, осознав, что бить прямо сейчас не будут. Я держался стены, контролируя пространство. В таких ситуациях стена – лучший друг, она, по крайней мере, не ударит в спину.

Я сделал ещё глоток – чисто символический, чтобы смочить гортань. Спрятал контейнер.

В голове вертелись слова: «Империя» и «контракт». Анализировать политическое устройство этой галактической каторги я буду позже. Сейчас важнее было другое, что у меня есть вода, есть маршрут и есть понимание структуры. А значит, у меня есть шанс не стать расходным материалом в первой же партии.

Я шагнул в коридор, удерживая внутри одну простую мысль, что пока я могу переставлять ноги по собственной воле, игра ещё не проиграна. Если я не проиграл – это уже заявка на то, чтобы свести всё в ничью или, быть может, выиграть.

Глава 4

Коридоры, в которые наша группа вошла после этой политинформации, решительно отличались от зала пробуждения. То не было пространство, рассчитанное на бездумное скопление сотен тел. Здесь архитектура сжалась до размеров одной человеческой единицы. Коридор требовал дисциплины. Иди, поворачивай, останавливайся и не мешай соседу. Свет сочился узкими, кинжальными полосами вдоль стен – ровный, бестеневой, лишённый всякого источника. Он не давал ощущения времени, лишь голую функциональность. Чтобы двуногое имущество не врезалось лбом в переборку и не потерялось по дороге.