Развод и другие лекарства

“О дочери подумай”.

Так холодно. С угрозой.

До сих пор помню эти слова. Их голоса. И этот запах лекарства из фляжки. И слезы мамы.

А я подглядывала, затаившись за дверью.

А потом родители попали в аварию.

Я рассказывала об этих людях позже. Только кто поверит двенадцатилетнему ребенку? Все списали на несчастный случай. Роковая случайность, унесшая жизни двух людей.

Только баба Маша и дед Семен мне поверили. Но настрого запретили кому-либо еще об этом рассказывать. Целее будешь.

Папа погиб в сорок семь лет, маме тогда было сорок. Так что бабушка с дедушкой у меня были возрастные.

С двенадцати лет я жила с ними. Они воспитали меня.

Бабы Маши не стало семь лет спустя. Она была доброй и любящей. Часто покупала мне сладкую вату, которую я очень любила, делала мне прически перед школой и запрещала дружить с мальчишками-хулиганами.

Мы с дедулей так горевали, когда ее не стало.

А теперь нет и его.

И от этой мысли сердце сжимается в комок.

Можно сказать, что дедуля пожил свой век. Повидал другие страны, любил и был любимым. Гулял на свадьбе сына и нянчил внучку. Мечтал о правнуке. Вроде как не самая плохая жизнь у него была. Но от этого ничуть не легче.

Четыре года я жила в другом городе. С Валей. Думала, что с надежным, любящим человеком. А теперь… вспоминаю все, что случилось, и понимаю, что ужасно ошиблась. Наверное, вообще не нужно было переезжать.

Хотя, если подумать, первые годы с ним я правда была счастлива. Ну откуда я, еще юная девчонка могла знать, каким подлецом он окажется на самом деле?

Валя вместе со мной ездил в гости к деду. Почти каждый раз, если мог. Мы оставались с ночевой на пару дней. Убирались, я готовила для дедушки. В остальное время помогала соседка. Хотя дед у меня был самостоятельный и крепкий. Сам ходил в магазин и частенько любил посиживать в гараже с друзьями. Вообще был бодрым. Только сердце его все же подвело.

Да…

Мне будет его не хватать.

Смотрю в окно. Уже подъезжаем к городу.

Я сижу в темных очках, хотя уже вечер. И еще с волосами на половину лица.

В маске долго находиться не могу. Во-первых, в ней сложно дышать, во-вторых, стало появляться раздражение на коже. Она у меня теперь и так хуже некуда, но из-за этой мелкой сыпи от маски все лицо чешется. Так что пришлось искать другие варианты, как скрыть свое уродство. По-другому я это назвать не могу.

На маршрутке доезжаю от вокзала до дома.

Знакомый, тихий район. Сталинка. В подъезде на втором этаже уже встречает соседка, Мария Петровна и ее дочь Света.

– Делечка, привет! Такое горе, – она сразу обнимает меня.

– Соболезную, – говорит из-за ее спины Света.

В киваю.

– Спасибо, что сразу позвонили. Я немного устала с дороги. Если вы не против, давайте все обсудим завтра.

– Да, да, Деля, без проблем. И с поминками поможем, не переживай, одну не бросим.

Мы прощаемся. Я открываю квартиру своим ключом.

Тут даже воздух пропитан прошлым.

Маленькая кухонька, две спальни. Высокие потолки, старый красный ковер на полу. На окне еще бабушкина герань. Растет до сих пор.

Мне кажется, что сейчас и дедушка войдет в комнату. Улыбнется, обнимет. Будет переспрашивать, что я сказала, потому что я говорю не на то ухо, которым он слышит…

Нет. Никого не будет.

А потом начинается тяжелый процесс. Ритуальные агентства, похороны, кладбище, поминки.

Дед копил похоронные. Будто не хотел быть мне обузой. Я нашла эти деньги в полотенцах в шкафу. Знала, что они там.

Сумма была даже больше, чем нужно для скромных похорон. Но я не стала выбирать все самое дешевое. Это деньги дедушки. Пусть у него будут достойные похороны, как он хотел.

Когда думаю об этом, у меня по телу пробегает дрожь. Я пока не понимаю, как можно заранее думать о своих похоронах. Мне о них вообще думать не хочется.

На кладбище несут цветы. На поминки приходит много соседей, друзья и бывшие коллеги деда. Все проходит достойно.

Когда все заканчивается, я навожу порядок в квартире.

Я единственная наследница. Квартира останется у меня. И я не буду ее продавать. Я вернусь сюда жить.

Месяц спустя.

Я прогуливаюсь по парку, пряча лицо за полами шляпы. Лето в разгаре. Цветут петуньи в клумбах, птицы летают между кронами деревьев. Мимо проходят пары с детьми, девчонки-подружки и парни, которые пытаются с ними познакомиться.

Я иду одна.

Я окончательно перебралась в Саратов. Перевезла сюда свои вещи. Установила мольберт у окна, где он раньше стоял. Но так и не притронулась к нему.

Я не виделась со старыми друзьями.

Все еще не могу смириться с тем, какое у меня лицо. Как представлю их вопросы и ужас, и сразу хочется оттянуть этот момент.

Сейчас я для них веселая бывшая одноклассница, с тяжелой судьбой, но не унывающая. Девушка, которая смогла встретить любовь и переехала в другой город, чтобы быть счастливой и строить семью.

А на деле… Любовь оказалась ненастоящей. И я уже не та жизнерадостная девчонка.

Я другая.

Никогда не стану прежней.

Понравлюсь ли я им такой? Унылой и страшной. Сомневаюсь.

Я встречусь с ними, обязательно встречусь. Слухи о моей новой внешности тут же разнесутся между всеми знакомыми, но этого все равно не избежать.

Я сворачиваю на другую дорожку, которая идет вдоль большой клумбы, и чуть не налетаю на женщину.

– Простите, – резко останавливаюсь, чуть не столкнувшись с ней лбами.

Поднимаю на нее взгляд.

И узнаю.

Она тоже смотрит на меня.

– Адель! Ты?

Глава 10

– Наталья Валентиновна! Здравствуйте! – с улыбкой говорю я, но тут же зажимаюсь, опускаю голову, чтобы она не разглядывала мое лицо.

Правая часть спрятана за волосами, но, когда стоишь так близко, разглядеть несложно.

– Здравствуй, дорогая моя, – приветливо говорит моя школьная учительница русского, и по совместительству – мой классный руководитель. – Как ты тут? Я тебя тысячу лет не видела.

Наталья Валентиновна легонько касается моего плеча.

Такая добродушная, хотя в школе и была строгой.

– Нормально. Я жила в другом городе, недавно приехала.

– Ты в какую сторону? Туда? – указывает на выход из парка.

– Да.

– А я домой с рынка иду, – говорит она, показывая на большой пакет у себя в руках.

– Давайте, я помогу, – тянусь к ее пакету. – Вы же там же, где и раньше живете?

– Там же, – улыбается. – Да я донесу, он не тяжелый.

– Давайте все-таки я.

Забираю у нее сумку.

– Спасибо.

Наталье Валентиновне за шестьдесят. Невысокая, худая женщина с короткими черными волосами.

Мы вместе идем по тропинке. Учительница тактично ничего не спрашивает о моем лице. Может, и не разглядела, не знаю.

У нас с ней всегда были хорошие отношения. Наталья Валентиновна знает, что у меня рано не стало родителей. Когда это случилось, она сказала, что я могу обращаться к ней по любому вопросу, если мне будет нужна помощь. Она никогда не была равнодушной. Ни к детям, ни к школе. Только наш директор ее не любил. Уж не знаю за что, но он частенько ходил на наши уроки и потом критиковал Наталью Валентиновну на перемене.

Мы доходим до ее двора.

– Ты одна переехала? – спрашивает меня.

– Да. Когда дедушки не стало, решила, что буду жить тут.

– Соболезную, моя дорогая. А бабушка как?

– Она… ее тоже уже нет.

Учительница останавливается, вздыхает.

Смотрит на меня, и в ее взгляде я ощущаю одновременно сочувствие и поддержку.

– Зайдешь? Выпьем чаю. У меня никого дома нет. Муж на работе.

– Да.

Мы поднимаемся на пятый этаж на лифте.

Я впервые в гостях у Натальи Валентиновны. У нее небольшая однушка, довольно уютная, много вещей и комнатных растений.

Садимся на кухне. Я так и остаюсь в шляпе. Не готова ее снять.

Учительница достает чашки.

– А вы так и работаете в школе?

Она смеется.

– Нет. Хватит с меня. Я свой долг обществу отдала. На пенсии сейчас.

– Филипп Сергеевич, наверное, расстроился, что ему больше некого доставать.

– Не говори.

Она разбирает сумку и заваривает чай. Ставит чашки на цветастую клеенку с крошками от хлеба, которые остались, наверное, с завтрака. И садится рядом со мной на диванный уголок за столом.

– Чем ты занимаешься? – спрашивает.

– Я работала логистом, но недавно у нас весь отдел сократили. Пока у меня только подработка в клиентском сервисе банка на удаленке.

– Отвечаешь на звонки?

– В чате.

– И как? Нравится работа?

– Честно, так себе. Но выбора сейчас особо нет. Чтобы была хорошая должность, нужно работать из офиса, строить карьеру, выслуживаться перед начальством. У меня нет такой возможности.

Наталья Валентиновна отпивает чай.

– Помню, ты любила рисовать. Всегда в школе была очень творческая. Рисуешь еще?

– Да. Правда, сейчас реже. Почти перестала.

Тоже пью чай. Приятный, фруктовый.

– Тебе надо заниматься этим почаще. Не хочешь работу, связанную с рисованием? Можно в школу пойти, например. Учителем рисования. Если тебе в банке не нравится. Но там платят копейки. Ты, наверное, больше получаешь, – она машет рукой, как бы отметая собственную идею.

А я бы, может, и пошла в школу. Вот только там нужно будет показывать свое лицо. Не думаю, что меня возьмут, пугать детей. Да и зная детей, я только сильнее комплексовать начну.

Я перевожу дыхание и отпиваю еще чая.

Наталья Валентиновна накрывает мою руку своей.

– Ада, я тебя с детства знаю. Ты всегда была сильной девочкой. Не каждый взрослый справится с тем, что пережила ты. И ты не тот человек, кто будет сдаваться. Займись тем, к чему тянется душа. Пусть это просто хобби, пусть не приносит денег, но делай это хотя бы в удовольствие. Это знаешь, как помогает? Тебе полегчает, вот увидишь. Вернись к рисованию, если ты так его любишь. Не бросай.

– Я попробую, – улыбаюсь и поднимаю на нее глаза.

Теперь она точно видит мое лицо, потому что смотрит прямо на меня. Ее зрачки расширяются.

– Наталья Валентиновна… – я запинаюсь, в горле встает ком.

– Иди сюда, можно я тебя обниму?

И, не дождавшись ответа, она прижимает меня к себе.

От нее пахнет сладкими духами, будто из тех, что делали еще в советском союзе. От нее всегда так пахло.

– Все будет хорошо. Слышишь? – говорит она, выпуская меня из объятий.

Я киваю.

Мы еще полчаса сидим за чаем.

Конечно, мне приходится объяснить, что со мной случилось. Но я прошу учительницу не рассказывать никому об этом. Не знаю, насколько она сдержит свое слово. Мужу, наверное, точно расскажет. Но, буду надеяться, что до одноклассников слух не дойдет так скоро.

Я выхожу от нее в смешанных чувствах. С одной стороны, снова разворошила рану, которая никак не заживает. Зато с другой, Наталья Валентиновна меня вдохновила. Мне захотелось снова взяться за кисть. Пусть мои картины никто не покупает. Но мне же это нравится. Возможно, если я буду рисовать, мне и правда станет легче.

Я возвращаюсь домой и почти сразу сажусь за мольберт.

Проходит месяц.

На улице начало сентября. Погода еще летняя.

Я продолжаю работать на удаленке, денег хватает на еду и коммуналку. В свободное время рисую картины.

Они… стали другими.

Более мрачными, в архитектуре появились детали, которых не бывает в обычной жизни. На одной картине здание как бы окутывают темные щупальца. На другой – городской парк изображен перевернутым, и цветы в клумбах все черные и синие.

Еще я стала рисовать людей. В основном лица крупным планом. Несовершенные лица. С порезами, шрамами. Их ведь так много. Таких людей. Идеальная кожа зачастую только у актеров на экране. А в жизни… все мы другие. Настоящие.

Еще я нарисовала несколько полотен с животными, похожими на людей. Тоже крупным планом, тоже шрамы. Но тут, наоборот, все в ярких тонах.

Я никогда не рисовала ничего подобного.

Мои картины одновременно ужасают меня своей мрачностью и завораживают деталями, которые я добавляю, будто находясь в трансе. Для меня эти лица и дома будто оживают.

И мне правда становится легче.

За месяц я написала двадцать три небольших полотна. Из меня так и шли идеи, и я воплощала их с такой скоростью и страстью, будто этот удивительный поток вдохновения мог оборваться в любой момент.

Днем в выходной я заканчиваю работу над очередной картиной, когда ко мне в дверь стучат. Бросаю кисть, натягиваю медицинскую маску на лицо и иду открывать.

– Привет! Мама тебе кабачки с дачи передала, – Света, соседка протягивает мне пакет с тремя большими кабачками.

– Спасибо, Свет. Проходи.

Я иду на кухню, убрать кабачки.

Мы со Светой иногда общаемся. Ей девятнадцать, у нее сейчас студенческая жизнь в самом разгаре, и мы как-то зацепились за эту тему профессоров и лекций, и немного сдружились.

– Новая картина? – голос Светы из комнаты.

Я захожу, когда она рассматривает полотно.

– Да. Что думаешь?

– Интересно. Так… загадочно, что ли. – Она оборачивается на меня. – Ада, слушай, ты должна их выставить!

– Даа… Договорюсь с одной из галерей, которые стоят у меня в очереди, – смеюсь.

– Очень зря ты так говоришь. И не нужна тебе никакая галерея. У нас в городе есть ярмарка мастеров. Видела? Такие на проспекте часто бывают.

– Видела.

– У нас как раз через неделю новая ярмарка. А я там не абы кто, а помощник организатора! – торжественно объявляет Света.

– Ухты. Это тебя от университета послали, что ли?

– Да. Была вакансия, и меня выбрали, как отличницу.

– Поздравляю.

– Ада, подай, пожалуйста, заявку. Там могут участвовать все желающие. А я обещаю выбить тебе место не на самом солнцепеке.

Я смеюсь.

– Спасибо. От такого не отказываются, – говорю с легким сарказмом, но на самом деле благодарна Свете, что ей вообще есть до меня дело.

Я приняла это предложение с легкостью, даже с азартом. Еще не зная, что именно на этой ярмарке меня ждет судьбоносная встреча, которая изменит все.

Глава 11

Ярмарка мастеров в самом разгаре. Я подала заявку и теперь сижу в удобном складном кресле прямо на проспекте. На улице уже легкая прохлада, но солнце еще щедро греет. Воздух наполнен ароматом вареной кукурузы от прилавка неподалеку. Вокруг роскошные деревья в ярких нарядах.

На мне легкое черное пальто, волосы убраны на правую половину лица.

С двух сторон от меня и напротив стоят прилавки других мастеров. Тут и вязаные куклы, и фигурное мыло, и сумки ручной работы.

Рядом разложены мои картины. Я сама ставила их на мольберты, которые подсуетилась и нашла для меня Света. Я крутила их и так и этак, чтобы падал солнечный свет, чтобы мазки маслом оживали и бликовали. И, кажется, получилось неплохо.

Люди проходят мимо, кто-то замедляет шаг, останавливается, наклоняет голову, рассматривает.

Подходит пожилая пара – женщина в бежевом свитере и мужчина в сером плаще нараспашку.

– Здравствуйте, а это вы писали? – спрашивает женщина, останавливаясь перед картиной с пустыней.

– Да, это моя работа, – улыбаюсь я.

– Какая глубокая тень… Это закат? – уточняет мужчина.

– Закат, – киваю. – Там я пыталась передать чувство одиночества, когда свет уже уходит, а ночь еще не пришла.

Они переглядываются, кивают и уходят, но в глазах остается интерес.

Я ловлю на себе взгляды, благодарю за вопросы, улыбаюсь каждому. Пусть сердце и сжимается каждый раз: вдруг кто-то разглядит, вдруг заметит уродливую часть лица за волосами.

Время тянется спокойно, размеренно.

Ближе к обеду подходит Света. На ней вязаное белое платье по колено и длинный красный шарф на шее. В руках два стаканчика кофе. Один она протягивает мне.

– Ну, как успехи? – спрашивает с улыбкой.

Я отпиваю горячий напиток.

– Продала одну картину, – говорю тихо, но в душе поднимается радость.

– Ого! И какую?

– Мужчина-зебра. Со шрамами на пол-лица. За семь тысяч.

Света одобрительно кивает:

– Помню ее. Классная! Я бы у себя дома такую повесила.

– Ты мне льстишь.

– Я говорю, как искусствовед, – возмущается она, театрально закатывая глаза.

Мы обе смеемся, и на мгновение все вокруг становится легким, будто я обычная девушка, без прошлого, без боли, просто художница, у которой сегодня случился маленький успех.

Мы со Светой еще немного болтаем, и она уходит обратно к организатору, чтобы продолжить работу.

За следующие два часа я ничего не продаю. Сижу, читаю Агату Кристи в мягкой обложке, и тут слышу какой-то повторяющийся звук, похожий на метроном.

Я поднимаю взгляд.

Высокий мужчина в графитовом классическом костюме идет, опираясь на черную трость с серебряной ручкой. Его фигура – уверенная, мощная: широкие плечи, прямой шаг, хоть и с легкой хромотой. Волосы темные, но с легкой благородной сединой у висков. Чуть отросшая борода подчеркивает волевой подбородок. Ему лет сорок на вид, может чуть больше.

Он идет мимо, но задерживает взгляд на моих картинах и подходит к прилавку. Я убираю книгу в сторону и выпрямляюсь, сидя в кресле.

Молчу.

Запах… я улавливаю его запах. Тонкие ноты табака и дорогого парфюма, сладость с горчинкой, как каштановый мед.

Он долго смотрит на картины, не торопясь. Его темные глаза бегают от одной к другой, задерживаются, будто ищут что-то.

Я машинально поправляю волосы, стараясь еще сильнее закрыть правую сторону лица. И тут же ловлю себя на мысли: его лицо кажется мне знакомым. Где-то я уже видела этот профиль, этот взгляд… Нет. Чушь. Я точно никогда не встречала этого человека. Просто странное ощущение.

– Ваши картины? – спрашивает он низким голосом.

И от мужчины исходит такая сила, такая густая энергия, что я практически физически ощущаю ее кожей. Волоски на руках встают дыбом.

Я киваю:

– Да, мои.

– Не продавайте их, – неожиданно произносит он.

– Простите?.. – моргаю я.

Он медленно обходит мольберты, разглядывает ценники. Указывает на них ручкой трости, и я замечаю на ней гравировку в виде раскрытой розы.

– Пять тысяч… три тысячи… десять… – качает мужчина головой. – Они стоят дороже.

Я прикусываю губу, не зная, что ответить.

– Хотите купить дороже? – произношу спокойно, но звучит неловко.

Он поднимает на меня взгляд. В нем нет насмешки, только какая-то внутренняя сила, спокойная и опасная одновременно. Этот мужчина… В нем нет ничего страшного внешне, даже наоборот, он очень привлекательный, но его энергетика… Она пугает и притягивает одновременно. От него невозможно отвести глаз.

– Я возьму эту, – он указывает тростью на картину, где дом окутан черными щупальцами.

Я уже открываю рот, чтобы назвать цену, но он достает пачку купюр. Отсчитывает пятитысячные и протягивает мне.

Я замираю.

– Но… это слишком…

– Нет, – коротко говорит он. – Это мало.

И, забрав картину, разворачивается. Его шаги уверенные, трость стучит по плитке. Он уходит, даже не оглянувшись.

Я стою с дрожащими руками. Новенькие купюры в пальцах. Пересчитываю. Сто тысяч. Настоящие.

– Стойте! Подождите! – вырывается у меня.

Я бросаюсь к соседке – женщине с вязаными куклами:

– Посмотрите, пожалуйста, за моими картинами!

И бегу. Но когда забегаю за угол, мужчины уже нет. Пропал, растворился в толпе. Как будто и не было.

Весь день до вечера я не нахожу себе места. Смотрю на деньги, убираю в кошелек, потом снова достаю, перечитываю, и думаю, что даже не могу их вернуть.

К восьми вечера ярмарка подходит к концу. Солнце уже село, на улице включились фонари. Люди сворачивают прилавки, убирают игрушки и книги. Я аккуратно собираю картины, укладываю их в большие пакеты.

Ко мне подходит Света, с горящими глазами:

– Ада! Слушай! На ярмарке был меценат. Видел твои работы, – она говорит почти задыхаясь от эмоций. – Он хочет встретиться с тобой лично и обсудить выставку!

Я поднимаю на нее глаза.

– Меценат? Кто?

– Он не называет своего имени. Жертвует на искусство. И его заинтересовали твои картины.

– Как он выглядит?

– Я не знаю, – Света разводит руками. – Я с людьми такого уровня не общаюсь. Он говорил с организатором, Дашей. Она рассказала мне. А я сказала ей, что мы с тобой дружим, и она доверила мне, чтобы я передала тебе адрес. Мне потом еще отчитаться надо, что я все сделала. Вот. Из рук в руки.

Она протягивает лист с названием улицы и дома, вырванный из блокнота.

– Это твой шанс.

Я колеблюсь:

– Может, позвонить сначала?

– Нет. Он ждет тебя прямо сейчас. Вот по этому адресу.

– Сейчас? – я смотрю на часы. Восемь вечера.

– Ну и что? Ехать час максимум. Ада, езжай. Не упусти.

Мы вместе относим мои картины в комнату, которую нам выделили под склад на первом этаже здания неподалеку. Я благодарю Свету, а сама все время чувствую в груди тревожное волнение.

Такси увозит меня все дальше от центра. За окном мелькает вечерний город. Я прижимаю к себе сумку, сердце отдает пульсациями в горле.

Кто он? Что ждет меня там? Неужели, ему правда понравились мои картины?

Я перебираю в голове всех людей, кого запомнила на ярмарке. Сразу на ум приходит мужчина, который сказал мне не продавать картины. Это он меценат?

А может это та пара, что интересовалась картинами еще днем? Мужчина в сером плаще явно разбирался в искусстве.

Или это был человек, который даже не заговорил со мной. Только остановился, посмотрел на картины и ушел. Такие тоже были.

Такси увозит меня на окраину города в элитный частный сектор. Фонари подсвечивают разноцветную листву на деревьях, которые растут вдоль широкой дороги.

Тишина. Тут такая тишина.

Мы доезжаем до самого конца улицы. Шины мягко шуршат по дороге, и машина останавливается.

– Приехали? – спрашиваю я.

– Да, если верить навигатору, это ваш адрес. Вон дом, – он кивает вперед.

– Спасибо.

Я выхожу из машины, и она почти сразу уезжает.

Передо мной особняк. Высокие ворота с коваными узорами, за ними – двухэтажный дом с большими окнами. В них горит свет, но ничего не видно за шторами. Фасад подсвечен мягким жёлтым светом, дорожка из каменной плитки ведет к крыльцу.

Когда я делаю шаг вперед и осматриваясь, ворота раскрываются передо мной, будто впуская меня в неизведанный мир.

Я иду по освещенному двору. Вокруг живая изгородь, клумбы, фигурно подстриженные деревья с идеально круглыми шапками.

Подхожу к массивной двери из темного дерева. И не успеваю постучать, как она раскрывается.

Меня встречает мужчина в строгом костюме, похожий на дворецкого из кино. Он кивает:

– Вас ждут.

Я прохожу внутрь. Снимаю полусапожки у входа и иду за мужчиной.

Ступаю в носках по гладкому, холодному паркету, разглядывая дорогой интерьер. Высокие потолки, окна почти в пол, на стенах картины в деревянных рамах: пейзажи и люди. В воздухе запах чистоты и роскоши.

В центре гостиной, куда мы проходим, стоит рояль у окна, дальше три светлых дивана буквой П. А перед ними – большой горящий камин.

И лицом к этому камину стоит мужчина.

Я вижу лишь его спину, но сразу узнаю.

Он оборачивается ко мне, и мое сердце замирает.

Глава 12

Я замираю на пороге, словно врезаюсь в невидимую стену.

Это он. Тот самый мужчина с ярмарки. Который купил мою картину за сто тысяч рублей.

В груди что-то предательски дрожит, как струна, задетая неумелыми пальцами. Я ощущаю тревогу, волнение, предвкушение и страх одновременно.

Сердце быстро бьется в груди, шум крови в ушах.

– Проходи, – голос у мужчины спокойный, низкий, заботливый и, в то же время, не терпящий возражений, – садись.

Он делает жест рукой в сторону диванов.

Я киваю, будто, наконец, вышла из оцепенения и прохожу вглубь комнаты.

Опускаюсь на центральный диван и кладу сумку себе на ноги. Крепко сжимаю ее ручки пальцами, стараясь справиться с волнением.

Мужчина проходит, стуча тростью, и садится на боковой диван, слева от меня. Его поза расслабленная, он убирает трость в сторону, откидывается на спинку, но не сводит глаз с меня.

– Можешь называть меня Леонид, или Лео.

– Это ваше имя? – вспоминаю слова Светы, что меценат не раскрывает имени.

– Не имеет значения. Ты можешь обращаться ко мне так.

– Я поняла. Меня зовут Адель. Но вы, наверное, знаете.

Он едва заметно кивает.

Я чувствую его взгляд. Он изучает меня не торопясь, как коллекционер смотрит на найденную вещь: поворачивает мысленно, прикидывает, как впишется в коллекцию. От этого по спине бегут мурашки.

– В твоих картинах столько боли, – наконец говорит он. – Почему?

Я дергаюсь, словно эти слова могли ударить меня.