История Средних веков. Том 1

Казимир Гайярден

История Средних веков. Том 1

О КНИГЕ.

Это первый том фундаментального труда по истории Средних веков французского учёного-историка Казимира Гайярдена, опубликованный в 1837 году. Книга охватывает период с эпохи Великого переселения народов до конца XI века. Она начинается с анализа крушения Западной Римской империи под натиском варварских племён – вестготов, вандалов, франков и англосаксов – и роли таких фигур, как Аларих, Гейзерих, Стилихон и Одоакр. Далее подробно рассматривается становление и устройство ранних варварских королевств: государства франков при Хлодвиге, вестготского и лангобардского королевств, а также англосаксонской Гептархии. Особое внимание уделяется социально-правовому укладу после завоеваний, включая варварские правды и процесс слияния римского и германского населения.

Параллельно описывается история Византийской империи, её борьба с Персией, аварами, булгарами и, наконец, арабами, а также ключевые правления Юстиниана и Ираклия. Освещается ранняя история славянских народов и становление Польши, Чехии и балканских владений. Церковная история прослеживается от конца IV века до иконоборческих споров.

Второй крупный раздел книги посвящён периоду с VIII по XI век. В нём рассказывается о возвышении династии Каролингов, правлении Пипина Короткого и создании обширной империи Карла Великого, его отношениях с Церковью, Византией и арабским миром. Анализируются причины и последствия распада Каролингской империи, зафиксированного Верденским договором 843 года, и начало новой волны вторжений – норманнов, венгров и сарацин, что способствовало развитию феодальных отношений. Прослеживается политическая история Франции, Германии и Италии в этот период, завершившийся укреплением папства при Григории VII.

Отдельные главы посвящены истории Англии от борьбы с датчанами до нормандского завоевания Вильгельма Завоевателя, становлению государств Северной Европы – Дании, Швеции, Норвегии, – а также Руси и Польши. Рассматривается ход Реконкисты на Пиренейском полуострове. Завершает том обзор истории Византии и Арабского халифата в IX–XI веках, кульминацией которого стало появление на исторической сцене турок-сельджуков. Труд представляет собой классический для своей эпохи синтез политической, военной и религиозной истории, фокусирующийся на формировании европейских национальных государств и их институтов.

ВВЕДЕНИЕ

Эта книга не является полным историческим повествованием, но представляет собой план истории, метод обучения. Это не система, служащая какой-либо одной идее, и я надеюсь, что мне не поставят в упрёк выставление напоказ учёности, несмотря на иногда многочисленные тексты, которые мне показалось необходимым вплести в рассказ или добавить внизу страниц. Этот труд обращён к двум типам читателей: к ученикам лицеев, впервые изучающим историю, и к светским людям, которые после долгого забвения вспоминают о своих прежних занятиях и желают возобновить их. И тем, и другим прежде всего нужны элементарные факты, удобное расположение, помогающее запоминанию фактов и пониманию целого, наконец, первоначальная работа, затрагивающая всё, но не развивающая всего подробно, и служащая для направления более глубоких чтений и исследований. Вот что я и попытался сделать, вместо того чтобы представлять средние века во всей полноте их деталей.

Впрочем, все части общей истории не заслуживают одинаково подробного развития. Существуют великие нации, подобно тому как существуют великие люди. Великие люди, возвышаясь над другими своим гением и властью, воплощают в себе одних ту славу, которую они себе создали трудами множества рук, и словно присваивают историю в свою пользу. Великие нации поступают примерно так же; они позволяют жить малым, которыми иногда пользуются, но не оставляют им славы. Эти малые народы сами сознают свою незначительность; несомненно, они смотрят на себя, потому что чувствуют себя, они повторяют себе о том, что совершили или претерпели, потому что всё ещё носят шрамы; но их патриотизм не доходит до того, чтобы требовать восхищения или даже интереса со стороны иностранца. Карамзин, несмотря на могущество Романовых, когда повествует о междоусобицах и бедствиях первоначальной Руси, обращается лишь к своему отечеству и к русским своим соотечественникам, потомкам, как и он сам, тех несчастных, что охотно резали друг друга за безымянных князей Владимира, Суздаля и Чернигова. То, чего не смеет сделать патриотизм, не сделает и беспристрастная история, приходящая со стороны. Она сможет рассказать, как рождались, как жили в течение восьми веков и Россия, и Швеция, и Дания, и Польша; но её повествование будет преисполнено пренебрежения. Чтобы уделить другим часть той славы, которую она долгое время хранит для Германии, Италии, Франции, Испании, Англии, даже для турок, удачливых противников крестовых походов, она будет ждать Собеского или Петра Великого, Густава-Адольфа или Фридриха.

Сама Франция в этом труде не получит той доли, которая, казалось бы, ей причитается. Не то чтобы она не была великой от Хлодвига до Наполеона, великой в добром, великой в злом, ибо такова её роль среди народов, о которых можно подумать, что она творит добро или зло по своей воле. Но нам показалось, что Франция вполне заслуживает отдельной истории, и в целом этой всеобщей истории мы отвели для неё специальный курс. Здесь я буду лишь указывать на Францию, всегда помещая её на подобающее место, рассказывая, как смогу лучше, о её влиянии и даже группируя вокруг неё все народы, которые она приводила в движение. Но я сохранил подробности для всех прочих наций, которых нам предстоит изучить лишь однажды.

Существует иная власть, которая до XII века не была привязана к почве, но господствовала над миром словом, которая двигала людьми, когда хотела, и организовывала их, когда также хотела, – единственная, что организовала Европу в общество и что одним ударом бросила Европу на Азию. Это христианская власть римских епископов. Нет ни одного современного народа, который не получил бы от неё вместе с католическим крещением первую мысль о цивилизации. Хотя у неё не было ни империи, ни земли, ни правящей семьи, её непоколебимое царствование приобрело право на историю, и прежде всех прочих царствований. Христианство, папская власть в средние века – это жизнь, и единственная жизнь. Его история будет поэтому господствовать над другими, которые она в себе заключает и которые объясняет.

Три мира будут жить под этим влиянием: две великие империи и мир славянский и скандинавский. На западе – Римская империя, которая обновляет свои расы за счёт Германии, которая сама проясняется и становится нацией. Нет больше политического единства, но есть христианский союз, союз цивилизации и институтов. Империя умерла, но той смертью, что поражает тело, чтобы дать душе жизнь вечную. На востоке – Греческая империя, которая остаётся империей, пока может, но перестаёт быть ею по мере того, как перестаёт быть христианской, – торжество восточных варваров и единство восточного варварства. Империя продолжала жить, но лишь для того, чтобы умереть в конце концов без надежды на воскресение. Между этими двумя расами – славяне и скандинавы, всегда вне древних владений Рима и греков, которые просят у юга и получают лишь одно – христианство и цивилизующее влияние папства. Мир средних веков, более обширный, чем Римская империя, тем не менее не сблизил всех людей; новое время завершит единство.

Такова двойная мысль этой небольшой книги: обновление мира под влиянием христианства. Я хотел бы расположением фактов представить всем это великое и торжественное единство средних веков. Я хотел бы быть полезным этим той молодёжи, от которой я ещё не отделяюсь, хотя и стал одним из её наставников. Я знаю, что мой труд не будет напрасен и что в не одном сердце найдётся некоторая благодарность ко мне. Этой молодёжи, по крайней мере, я и посвящаю эту книгу; особенно же – моим ученикам. В преподавании есть счастливые воспоминания, которые не стираются.

И я сам закончу воспоминанием, которое мне очень дорого. Этот труд многим обязан урокам г-на Эдуара Дюмона, учителя всей моей жизни, который, наставив моё детство, не устаёт направлять и мою юность и чьих благодеяний моя признательность никогда не сравнится. Я пользуюсь по крайней мере этим случаем, чтобы сказать это; слишком счастлив был бы я, если бы мог ответить на эту отеческую привязанность, которая предупредила меня, безграничной преданностью сына!

ПЕРВАЯ ЭПОХА.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Две империи, подвергшиеся нашествию; лишь Западная империя расчленена и разрушена. – Аларих, Гейзерих, Аттила, начало франков и англов; Стилихон, Констанций, Аэций. – Союзные варвары, Рицимер – Майориан. – Падение Западной империи, Одоакр (395-476 гг.).

I

Языческий Рим тщетно гордился своим владычеством над миром; его господство, самое обширное из когда-либо существовавших, не было всеобщим. Неукротимая Германия, неизвестные Сарматия и Скифия, всегда недоступная Аравия, парфяне или сасаниды, чаще побеждавшие, чем побежденные, – вот что составляло на севере и востоке империи первую линию свободного человечества. Это были народы, которых народ-победитель пытался клеймить именем варваров; но это столь часто встречающееся у народов слово выражало гораздо меньше презрение, чем бессилие и досаду. Рим не только не победил варваров, но и не смог удержать их вне своей территории. Особенно германцы не переставали донимать императоров; они вошли в империю силой или по союзу. Те, что вырвали языки у офицеров Вара, диктовали условия Домициану, чьи вожди получали деньги от Адриана, были допущены как союзники Марком Аврелием. Гот Максимин был императором в начале третьего века; видели готов, франков, бургундов, вмешивающихся в войны тридцати тиранов, а затем, побежденные Клавдием II, Аврелианом, Пробом, в большем числе вступающих в легионы, где они учились обращаться с римским оружием против Рима. Их важность возросла еще при Константине и его преемниках, которые заменяли ослабевших римских солдат увеличением числа союзников. Варвары, быстро возвышаясь благодаря превосходству своей силы и доблести, достигали первых должностей и часто жертвовали интересами империи ради интересов своего народа. После смерти Феодосия они заполнили двор, высшие посты и лагеря; им оставалось лишь расчленить территорию[1].

Рим не мог больше похвастаться тем, что окончательно покорил народы, над которыми его победа господствовала в течение четырех веков. Половина его побежденных постоянно пыталась отделиться. Запад охотно стал римским, вся Италия, африканский Карфаген, Испания, Галлия, Британия говорили по-латыни; но Восток, то есть все народы, говорившие по-гречески со времен Александра, никогда не отказывался ни от своего языка, ни от своих обычаев, ни от своей независимости. Еще во времена республики собственно Греция, Азия, иногда Египет объединялись против завоевания с Антиохом или Митридатом. Став после поражения наставниками победителей и самыми презираемыми из их рабов, греки вновь объединились в гражданских войнах за Помпея против Цезаря, за Антония против Октавиана, в надежде самим царствовать над Западом и диктовать свои законы с Капитолия. Они не дали себя обмануть титулом римских граждан, дарованным всем побежденным Каракаллой; сам этот император замышлял разделить империю со своим братом Гетой так, чтобы один управлял греками, а другой – римлянами. Греки встретили как освободительницу сириянку Зенобию, и уже Малая Азия до Геллеспонта покорилась ей, потому что она говорила по-гречески, пока превосходящие силы Аврелиана не восстановили порядок. Тетрархия начала их освобождение; основание Константинополя дало им столицу; с этого времени стало возможным разделение на Римскую и Греческую империи, и Валентиниан I сделал его окончательным, разделив с братом Валентом. Это разделение ощущалось даже в религии; принимая христианство, Восток оставлял за собой право толковать его по-своему. Все ереси вышли из греческой философии, и борьба греческой ереси против римской ортодоксии стала для греков новым средством и гарантией независимости, которую они сохранили, вплоть до своего падения, в форме самого гнусного из всех расколов. Так что если императоры Константинополя иногда принимали титул римлян, если они пытались оспаривать Запад у варваров, то это было не для восстановления римской цивилизации и мощи, а для присвоения себе титула, по которому узнавали повелителей мира, для возвышения имени, мощи, столицы греков над потомками их древних победителей.

Окончательное установление Восточной или Греческой империи и нашествие варваров – вот два события, решившие гибель римского господства; оба относятся к смерти Феодосия (395). Этот император, победив Евгения, не соединил две империи; он объявил своего второго сына Гонория императором Запада. Умирая, он передал опеку над этим юным принцем вандалу Стилихону, а Восток оставил своему старшему сыну Аркадию с опекуном Руфином. Река Дрина, один из притоков Дуная, и город Скутари были границей двух владений. Запад имел свои две префектуры – Италию и Галлию, первая подразделялась на диоцезы Рима, Африки и Иллирии; вторая – на диоцезы Испании, Галлии и Британии. Рим сохранял почести столицы; но со времен Максимиана Геркулия Милан был резиденцией императоров Запада. Восток имел свои две префектуры – Иллирию и Восток, первая включала древнюю Грецию, Македонию, Дакию и подразделялась на диоцезы Дакии и Македонии; вторая включала Фракию и все, чем греки владели в Азии и Африке, и подразделялась на диоцезы Фракии, Понта, Азии, Востока и Египта. Константинополь был столицей Восточной империи[2].

Против империи Рима и империи Константинополя теперь надо поставить варваров. Обычно не относят к числу варварских семейств персов-сасанидов, у которых была империя, организованное общество, цивилизация. Не будем также говорить об арабах, пока они не начнут свое завоевание в седьмом веке. Здесь мы скажем несколько слов о трех варварских семьях, которые до Феодосия или сразу после него совершили нашествие на обе империи; это скифы или татары, славяне или сарматы, германцы. Скифия, ограниченная на востоке Великим океаном, а на юге Алтайскими горами, не имела точно определенных границ на западе. Долгое время большая часть европейской России понималась под этим именем так же, как и азиатская Россия; и Скифия начиналась у Дуная так же, как у Яксарта. Нравы скифов, не менявшиеся от Геродота до Аммиана Марцеллина в течение девяти веков, отчасти сохранились еще в нравах татар азиатской России. Их уродство предвещало их свирепость. Их приняли бы, говорит Аммиан Марцеллин, за двуногое животное или за грубо обтесанные колья, образующие парапеты мостов; матери сдавливали им нос при рождении, чтобы шлем лучше ложился на лицо, а они сами иссекали себе щеки ударами сабли, чтобы не росла борода. Все скифские семьи, появлявшиеся в Европе, гунны, авары, венгры, оставляли этим уродством то же впечатление ужаса. Их свирепость поддерживалась воинственными привычками и религией. Самый красивый трофей у скифов – это голова врага, превращенная в чашу, и кожа этой головы, повешенная на уздечку коня победителя; их величайший бог – бог войны: у них не было ни храмов, ни статуй богов, но воткнутый в землю сабли, или на квадратном алтаре из сухого дерева, которому поклонялись как богу окружающей страны и окропляли кровью пленников. Бедность их страны не позволяла заниматься земледелием; их стада были их единственной собственностью и пищей: они перегоняли их с пастбища на пастбище, ища юг зимой и север летом. Вся нация вела такую кочевую жизнь; крытые повозки, запряженные волами, везли женщин и детей; мужчины никогда не сходили с коня, отчего приобрели такую ловкость в верховой езде, что скифский всадник казался одним целым со своей лошадью. Эта бродячая привычка была причиной всех их нашествий, и того, что распространилось на Центральную Азию и до Египта во времена мидийского царя Киаксара, и нашествия Баламира и Аттилы. К татарской или скифской расе относятся гунны или хунну, болгары, авары, венгры, турки, монголы и, возможно, аланы[3].

Германцы гораздо лучше известны. Тацит с удовольствием сделал из описания германских нравов сатиру на нравы Рима и показал в добродетельном народе самых постоянных врагов народа-победителя. Ни самниты, говорил он, ни карфагеняне, ни Испании, ни Галлии, ни парфяне не предостерегали нас чаще; свобода германцев жарче, чем царство Арсака; ибо что может противопоставить нам Восток, как не смерть Красса, и все же мы убили ему Пакора, и Вентидий покорил его. Но германцы обратили в бегство или взяли в плен Карбона и Кассия, Скавра Аврелия и Сервилия Цепиона, и Гн. Манлия: они отняли у римского народа пять консульских армий, у Цезаря – Вара и три легиона. Не безнаказанно поражали их Марий в Италии, божественный Юлий в Галлии, Друз и Германик в их собственных жилищах. Великие угрозы Гая Цезара обратились в насмешку. Если затем они пребывали в покое, наши раздоры и гражданские войны дали им возможность захватить зимние квартиры легионов и заявить права на Галлии; изгнанные оттуда вторично, в последнее время скорее торжествовали над ними, чем победили[4]. Такова в первом веке нашей эры являлась эта нация, которой предстояло победить Рим и основать современные народы, оживив своей энергией под влиянием христианства старые населения империи. Они считали себя автохтонными; во всяком случае, отказываясь от союза с другими народами, они сохранили свою расу и собственный характер в чистоте. Отсюда, несмотря на их многочисленность, сходство всех, их голубые и грозные глаза, рыжие волосы, высокий рост, столь страшный для маленьких людей юга, что даже солдаты Цезаря были им напуганы[5]. Они возводили свое происхождение и имя тевтонов, которое сохраняется еще сегодня в названии Deutsch, к богу Туискону, сыну Земли; имя германцев было менее древним; сначала обозначая первое племя, перешедшее Рейн в ущерб галлам, оно было распространено на всех тевтонов иностранцами, подобно тому как частное имя алеманнов было распространено на всю Германию современниками. Тацит хотел обнаружить в главных германских божествах некоторых римских богов, как Марс, Геркулес, Меркурий, которым в определенные дни приносили человеческие жертвы, и даже египетскую Исиду. Он говорит также о богине Герте, или Матери-Земле, почитаемой несколькими северными племенами. Девственный лес Герты на острове в Океане (остров Рюген?), запретный для всех, кроме ее жреца, содержал ее крытую повозку, куда она иногда сходила, не показываясь, чтобы принести всем мир и радость[6]. Другой бог, которого Тацит не знает, был Воден или Один, сначала почитаемый германцами востока, чей культ, должно быть, распространился последовательно на север Германии и в Скандинавию, где его еще находят в IX веке. Один, гений храбрости и кровопролития, обещал своим почитателям другую жизнь, вальхаллу, где они могли сражаться вволю, и после того, как разрубят друг друга на куски, воскресали, чтобы пить пиво и начинать снова на следующий день. Этот культ войны, без сомнения, родился из воинственного пыла германцев; можно сказать, что они любили войну. Когда племя было в мире, оно все же не хотело оставлять в покое свою молодежь; оно посылало ее вдаль искать сражений; даже их игры были воинственными и полными опасностей: нужно было прыгать меж остриями и лезвиями оружия. Они начинали битвы криками, подобно воинам Гомера, поддерживали их неустрашимой доблестью; величайшим позором был потерянный щит, а трус был преступником, которого душили, скрывая. Но их доблесть не была слепой; уметь отступить, чтобы начать с большим преимуществом, – это была благоразумность, а не боязнь. Они умели также не строить свои ряды как попало, а делиться по семьям и помещать рядом величайшее поощрение доблести – своих жен и детей, чьи крики могли слышать. Кроме того, князья в каждом племени имели своих спутников, своих верных, избранных юношей, заранее предназначенных к этому отличию своим знатным происхождением или заслугами отцов. Было постыдно для князя быть превзденным в храбрости своими спутниками, постыдно для спутников не равняться в храбрости с князем. Защищать князя, оберегать его, относить к его славе подвиги каждого – таков был их величайший обет; князь сражался за победу, спутники – за князя; после успеха спутники требовали у князя либо его боевого коня, либо его окровавленное и победоносное копье; добыча обеспечивала награду для всех. Так сформировалась эта преданность человека человеку; эта верность, которая была первым именем современных дворянств и которая до сих пор отличает немцев среди народов Европы. Эта преданность не была рабством; германец не был, подобно скифу, безвозвратно подчинен сабле одного человека; он был свободен и выносил решение по своим делам. Князья, говорит Тацит, решают мелкие вещи, все совещаются о более важных, однако так, что те, решение которых принадлежит народу, рассматриваются в присутствии князя. Они собираются в определенные дни, когда луна нарождается или в полнолуние… Сидят, полностью вооруженные; молчание повелевается жрецами. Затем царь или князь, в зависимости от возраста каждого, его знатности, воинской славы или красноречия, заставляет слушать себя скорее властью убеждения, чем силой приказа. Если их мнение не нравится, его отвергают ропотом; если же, напротив, нравится, потрясают копьями: самый почетный способ одобрения – похвала оружием. В этих собраниях было также позволено обвинять и возбуждать уголовный процесс. Там же избирали князей, которые должны были вершить правосудие в селениях и деревнях, и к которым присоединяли сотню заседателей из народа, чтобы быть одновременно их советом и властью. Приятно признать в варварском народе это уважение к правосудию и это различение наказаний согласно преступлению. Предателей и перебежчиков вешали на деревьях; но трусов и бесчестных топили под плетенкой в болотной грязи. Видно наказание за преступления, скрыто наказание за мерзости. Так повелевала наивная чистота германских нравов; действительно, ни один народ, кроме иудейской религии до христианства, не приближался так близко к добродетели. Никто не делал порока забавой; развращать или быть развращенным не называлось духом времени. Варвары тут пристыдили цивилизацию язычества. Женщина, рабыня в Азии, наполовину рабыня в самом Риме, оставалась в Германии спутницей человека, и из достойно исполненных ею обязанностей рождалась любовь, которую питали к ней с уважением. Простая и торжественная церемония освящала и обеспечивала супружескую верность. В присутствии родителей и родственников муж предлагал своей жене приданое – запряженных вместе волов, взнузданного коня, щит, копье и меч. Вот самая тесная связь, брачные предзнаменования, которыми жена предупреждалась, что она спутница трудов и опасностей своего мужа; что в мире и на войне она должна сметь и терпеть то, что смел и терпел он: вот что означали эти запряженные волы, этот конь, готовый к бою, это подаренное оружие; так должна она жить, так умереть. Испытание битв всегда показывало, что они понимали свои обязательства; они приносили пищу и увещевания сражающимся; без страха считали, сосали раны своих мужей; иногда своим мужеством восстанавливали счастье. Солдаты Мария не встретили ничего страшнее на равнинах Экса, чем жены тевтонов на своих повозках, отбивавшие топорами победителей и побежденных, или душившие себя, чтобы не быть принужденными к второму браку вдали от Германии. Какова бы ни была, впрочем, удивительная разница, отделяющая германцев от нравов других народов, восхищение не должно идти дальше истины, ни скрывать недостатки, которые одна лишь христианская истина могла исправить в человеке. Удовольствие от питья пива иногда вырождалось в опьянение и кровавые драки; любовь к игре иногда ставила на кон все, чем владел игрок, который, проиграв все, не боялся поставить на кон свою свободу и отдавался в рабство, если проигрывал. Пренебрежение земледелием, возложенным на рабов, и домашними заботами, предоставленными женщинам и детям, порождало у мужчин вместе с досадой от безделья нетерпеливое желание сражаться. Эта любовь к войне делала германцев столь жестокими и грозными для римлян в первые нашествия.

Вот имена главных германских народов: готы, подразделяющиеся на вестготов, остготов и гепидов; свевы; франки – союз нескольких племен, объединение которых восходит к III веку; алеманны – другой союз, современный франкам; вандалы, лангобарды, саксы, англы, бургунды, герулы, бойи или баювары (баварцы) – остатки бойев, некогда поселившихся на восточной окраине Германии и оттесненных на запад маркоманами, занявшими Норик.

Нам остается сказать несколько слов о славянах. Славяне и анты, говорит Прокопий, не управляются одним человеком; они живут в демократии, и все их дела, счастливые или несчастные, решаются сообща. Они поклоняются единому Богу, автору молнии, единственному владыке всего: они приносят ему в жертву волов и всякие жертвы. Они не знают судьбы и не приписывают ей никакого влияния на дела людей; но когда смерть предстает через болезнь или войну, они обещают своему богу жертву в обмен на сохранение жизни. Они почитают реки и нимф, и других гениев. Они обитают в бедных хижинах, отдаленных друг от друга, и часто меняют место жительства. Они идут в бой пешими, нося маленькие щиты и дротики, но никогда панцирей; у некоторых нет даже туник и плащей. Их общий язык у всех варварский. Они высоки и сильны; их тела и волосы ни совсем светлые, ни совсем белые, ни совсем черные. Редко видят у них предателей и злодеев. Славяне или анты прежде имели одно имя, их называли Спорами (Рассеянными), без сомнения, потому что они были рассеяны. Они покрывают большую территорию; ибо они обитают все, что за Истром[7].