Ржавое небо

ДимДимыч Колесников

Ржавое небо

Глава 1 Эхо: Голоса в темноте

Сон.Ей опять снился этот сон: «Сад. Нереальный, прекрасный сад. Невозможный вреальности: вишни не цветут одновременнос яблонями, а те не соседствуют с магнолиями. И в этом саду были двое. Девушкас веснушками. Парень с усталыми глазами. Они держались за руки. И смотрели нанеё. И говорили…»

Камераслухача №7 в Новосибирском Узловом Терминале напоминала не то стальной кокон,не то саркофаг для живых. Её собрали из сплава бронированного корпуса старого охранногомодуля и медных листов, снятых с парового котла, оставив внутри призрачныйзапах озона, машинного масла и человеческого пота. Внешне - это была грубая,ребристая капсула, вмурованная в стену зала бывшего центра обработки данных,ныне - мастерской муниципальной Контрольной Службы. Внутри - тесноепространство, обитое войлоком для поглощения внешних звуков, с единственнымиллюминатором из толстого, слегка зеленоватого стекла, через который дежурныйсмотритель мог наблюдать за состоянием подопечного.

Эхосидела в этой капсуле, скрестив ноги на холодном полу, и слушала тишину. Еёсобственную, внутреннюю тишину, нарушаемую лишь размеренным стуком сердца исвистящим, едва уловимым гулом в ушах - вечным спутником людей её типа.«Слухачи». Уничижительно-уважительная кличка для тех, кому не повезло родитьсяна излёте эпохи. Чьи детские тела успели принять кибернетические имплантыПротокола «Эхо», прежде чем Система рухнула двадцать три года назад, оставивпосле себя цифровые руины и поколение «мёртвоголовых». Импланты пересталиотзываться на команды, перестали подключаться к чему бы то ни было, но иизвлечь их было нельзя - импланты проросли нанонитями, оплели нервные узлы, врослив ствол спинного мозга. Попытка удаления равнялась смерти или вегетативномусуществованию. Так они и жили - ходячие памятники, могильники устаревшейтехнологии, чьи единственные остаточные функции заключались в случайных,болезненных мигренях и способности иногда, при стечении загадочныхобстоятельств, улавливать «шёпот» из спящих узлов старой инфраструктуры.

МаринаМаркина, дочь того самого Александра Маркина, чьё имя в архивах было помеченогрифом «Исчез / Стёрто», предпочитала своё рабочее прозвище. «Эхо» былочестнее. Оно не претендовало на личность, а констатировало факт: она былаотзвуком, слабым повторением сигнала, давно угасшего в эфире.

Сегодняшнийузел - Терминал 47-бис, в обиходе «Спящая Красавица» - был особенно молчалив.Последняя зафиксированная активность, согласно журналу, была три недели назад:серия статистических щелчков, интерпретированная как возможная геомагнитнаяаномалия. Восемь часов мониторинга превращались в пытку однообразием. Эхо отсекалафоновый гул Новосибирска, доносившийся сквозь толщу бетона и металла:приглушённый, но неумолчный грохот паровых молотов с Механического Завода имениИ.С.Краснова на южной окраине; отдалённый, похожий на вздох гиганта, свистпаровозного депо; постоянный, низкочастотный гул городской паросети - жизненнойартерии, по которой под давлением в двадцать атмосфер бежал пар, вращавшийтурбины, поднимавший лифты, качавший воду и заставлявший двигаться бесчисленныестанки.

Онасосредоточилась на холоде. Холоде, исходившем от шести латунных портов,вмонтированных в её рёбра под плотным кожаным корсетом. Корсет был её доспехамии клеткой одновременно. Тяжёлый, дублённый в дыму, со стальными гибкимипластинами внутри и рядом блестящих, отполированных до зеркального блескалатунных застёжек-«молний», был уже слегка маловат. Он скрывал уродливыевпадины на теле, места соединения с Системой, которая больше не существовала.Каждая застёжка защёлкивалась с чётким, властным клик-клак, звукомокончательности. Надевая его утром, она чувствовала, как холодный металл портовприжимается к коже, напоминая о том, что она не совсем человек. Не совсем своя.

Чтобыне сойти с ума от однообразия, Эхо позволила мыслям блуждать. Она вспоминалаобрывки знаний о «Красавице». Этот узел когда-то был частью регионального хабалогистики Системы. Здесь, в этих стерильных (теперь пыльных и затхлых) залах,потоки данных о поставках продовольствия, перемещениях грузов, состояниикапсул, работе энергосетей и систем охлаждения сливались в единую реку, которуюобрабатывало и контролировало Сердце системы где-то далеко под землёй. Теперьот былого величия остались лишь груды оплавленной электроники в разобранныхсерверных стойках, похожих на металлические склепы, и километры бесхозных сетевыхоптоволоконных прочих кабелей, свисающих с потолка, как лианы в мёртвом лесу.Инженеры Службы поддерживали в узле минимальную жизнедеятельность: подводилипаровое отопление от городской магистрали (трубы, оплетённые пеньковойизоляцией, ниппели сбрасывающие лишнее давление громко шипели в углу), питалигенераторы накопителей с аварийными гальваническими фонарями (их электролитныеколбы мерцали тусклым зеленоватым светом) и гнали насосами с приводом отпаровой турбинки воздух через систему фильтров - отсюда и лёгкий запах озона игорячего масла.

Эхоуже мысленно составляла скучный отчёт - «Активность отсутствует, фон в пределахнормы» - и готовилась постучать в иллюминатор, когда почувствовала не боль, аизменение ощущений. Холод в портах, обычно абсолютный, инертный, вдруг стал…другим. Не теплее, а словно более плотным. Как будто в пустоте, окружавшейосколки имплантов, возникло едва заметное давление.

Оназамерла, забыв дышать. Это могло быть ничем. Спазмом мышц. Галлюцинацией отусталости. Но её тело, выдрессированное годами этой работы, уже реагировалосамо: позвоночник выпрямился, пальцы непроизвольно сжались, внутренний слух, ибез того обострённый изоляцией камеры, натянулся, как струна.

Покалывание.Слабые, хаотичные электрические искры, пробегающие по давно забытым нервнымпутям. Знакомое, но всегда пугающее ощущение. Предвестник. Эхо мысленнопредставила старый, довоенный приёмник, который видела на картинке в архиве.Крутила воображаемую ручку настройки, отсекая шум паровых труб, гул города,даже стук собственного сердца. Она настраивалась на тишину внутри тишины. Начастоту пустоты, которая вот-вот должна была наполниться смыслом.

Ион пришёл.

Сначалаэто был просто ритм. Низкий, пульсирующий, глубокий, как биение сердца спящегодракона. Он не звучал в ушах - он вибрировал в костях, отзывался в металлепортов. Тум… тум… тум… Пауза. Тум… тум…

Затем,сквозь ритм, просочился шёпот. Не голос, не слова на каком-либо языке. Это быличистые, необработанные пакеты данных, сброшенные прямо в её сознание, минуяуши. Впечатления. Образы. Ощущение древности, тяжести, ожидания. И сквозь этотхаос - три вспышки смысла, три чётких, леденящих душу концепта:

«КЛЮЧ…»

Эховздрогнула всем телом, ударившись затылком о медную стенку капсулы. Звон в ушахсмешался с нарастающим гулом в черепе. Она вжалась в стену, пытаясьотстраниться, убежать от голоса, который был внутри неё.

«…СОБИРАЕТСЯ…»

Второй«удар» был сильнее. За ним пришло видение - не изображение, а знание. Огромный,сложный механизм, состоящий из кристаллов и металла, света и тени, огромныхвиртуальных блоков и потоков данных. Механизм, который был разобран, разбросан,и теперь… теперь его части медленно, неумолимо начинают притягиваться друг кдругу. Как железные опилки к магниту.

«…СНОВА.»

Третийконцепт обжёг её изнутри. Это было не предсказание. Это был факт. Констатацияпроцесса, уже запущенного где-то в глубине ржавых руин мира. Окончательностьэтого слова повисла в её сознании, а затем всё смолкло. Ритм затих. Давление впортах исчезло, сменившись привычным, могильным холодом. В камере снова былтолько шум пара и её собственное, прерывистое, хриплое дыхание.

Онасидела, обхватив себя руками, дрожа крупной, неконтролируемой дрожью. Это былоне «почудилось». Это было не похоже на те редкие, смутные «шёпоты», которые оналовила раньше - обрывки команд, цифровые обрывки, лишённые контекста. Это былоструктурировано. Это было целенаправленно. Кто-то, или что-то, пыталось что-тосказать. И эти три слова повергли её в ужас, причину и смысл которого она покане могла до конца осознать.

Струдом оторвав язык от нёба, она постучала в стекло иллюминатора - три резких, паузаи ещё два отрывистых удара костяшками пальцев. Сигнал «Завершение смены /Экстренная ситуация».

Застеклом возникло лицо смотрителя Геннадия, искажённое толстой линзой. Егогустые, седеющие брови поползли вверх. Он откинул наружный затвор, и в камеруворвался рёв мастерской, запах махорки и перегорелого масла стал резче.

-Ну что Марина, «Спящая Красавица», нашептала тебе суженого? - прохрипел он, ношутка прозвучала автоматически. Его глаза, маленькие и проницательные, как устарого барсука, изучали её бледное, покрытое испариной лицо.

-Активность, - выдавила Эхо, и её голос прозвучал чужим, сиплым. - Вербальная.Членораздельная. Три слова.

ЛицоГеннадия стало серьёзным. Он отодвинулся, раздался скрежет механизма. Тяжёлаядверь капсулы с глухим стуком отъехала в сторону. Она выбралась наружу, её ногиподкосились, и она едва не упала, ухватившись за холодный край верстака,заваленного инструментами: трещотками с латунными рукоятями, паяльными лампамина спирту, вольтметрами со стрелками под стеклом.

-Какие слова? - спросил Геннадий уже без тени насмешки. Он достал из-за пазухипотрёпанный кожаный журнал и обмакнул стальное перо в чернильницу, сделанную изгильзы крупного калибра.

-«Ключ… собирается… снова».

Перозамерло над бумагой. Геннадий медленно поднял на неё взгляд.

-Ты уверена? Не «собирается ключ» или как-то ещё? Именно так?

-Именно так. - Эхо сделала глоток воздуха, пытаясь унять дрожь в руках. - Этобыло… чётко. Как удар.

Ончто-то пробормотал себе под нос, записывая. Его почерк был угловатым,небрежным.

-«47-бис. Смена 14:00-22:00. Слухач М.А.Маркина. Зафиксирована вербальнаяактивность высокой чёткости. Сообщение: «Ключ собирается снова». Фоноваяпарадигма: сборка, активация. Рекомендация: усилить мониторинг узла, доложить вАрхивный отдел». - Он отложил перо, вздохнул. - Совет, конечно, прочитает,пожуёт губами и положит под сукно. У них своих «ключей» полно - то угольныйдефицит, то мятеж в Вольных городах. Но доложить я обязан.

-Что это значит, Геннадий? - спросила Эхо тихо. - «Ключ»?

Смотрительпожал плечами, доставая из кармана короткую глиняную трубку и начиная еёнабивать крепким, пахнущим дымом табаком.

-Кто его знает, детка. В старых отчётах слово мелькает. Говорили про «ключидоступа», «ключи шифрования». Что-то, что открывало двери в самые глубокиеуровни Системы. Может, призрак поболтал. А может… - Он прикурил трубку от брызнувшейискры, высеченной стальным кресалом, и выпустил облако едкого дыма. - Может,кто-то эти ключи и вправду ищет. И находит. Теперь иди. Выглядишь, как послевстречи с призраком в трубах. Выспись. Завтра тебя на «Ныряльщика» поставят,вентиляционные шахты старого кластера слушать. Там тихо, как в могиле.Отдохнёшь.

Эхолишь кивнула. Она накинула свой плащ - грубый, пропитанный запахом дыма иметалла, подбитый кроличьим мехом по краям капюшона. Потуже затянула ремникорсета, будто он мог сдержать холод, идущий теперь не только из портов, но иизнутри, из самой глубины её существа.

Онавышла из мастерской в узкий, слабо освещённый коридор. Стены здесь были покрытыотслаивающейся краской, по полу тянулись толстые паровые трубы, обёрнутые впросмоленную паклю, от которых шёл влажный, тёплый воздух. Где-то капала вода,отбивая медленный, тоскливый ритм.

Улицыночного Новосибирска встретили её знакомым, давящим смогом. Воздух был густым,как бульон, и окрашенным в грязно-багровые и медные тона заката, которыйпробивался сквозь вечную пелену дыма из сотен фабричных труб, паровозных топоки домашних буржуек. Этот «ржавый небосвод» был визитной карточкой города, егопроклятием и своеобразной красотой. Эхо автоматически поправила скользящийреспиратор-«мыльницу» - небольшую маску - латунное устройство с фильтром изактивированного угля и ваты, прижимавшееся к носу и рту кожаными ремнями. Безнего на улице больше часа было не выстоять - начинало першить в горле, в глазахщипало.

Еёквартал, «Медянка», был хаотичным наростом на теле бывшего мегаполиса. Здесьстарые бетонные коробки кластеров, полуразрушенные и закопчённые, соседствовалис деревянными бараками, сложенными из брёвен и обшитыми жестью, с юртами извойлока и кожи, с глинобитными мазанками. Всё это переплеталось лестницами,мостками, висячими переходами, опутано бесчисленными трубами, тросами,проводами. Воздух вибрировал от гула жизни: с шипением выпускали пар клапаны натрубах, скрипели лебёдки, поднимающие грузы на верхние этажи, доносилисьобрывки разговоров, смех, плач детей, лязг металла.

Поцентральной улице, больше похожей на ущелье между домами, с грохотом и звономпрокатился паровой трамвай «Гном». Его корпус, сколоченный из листовой стали имедных панелей, пыхтел чёрным дымом из высокой трубы. Огромные ведущие колёса сширокими спицами цеплялись за рельсы, проложенные прямо по булыжнику. Изоткрытых окон вагона несло запахом перегретого масла, пота и хлеба. За трамваембежала стая уличных детей в заплатанной одежде, пытаясь ухватиться за поручни ипрокатиться бесплатно. Один из них, мальчишка с лицом, вымазанным сажей,крикнул что-то в сторону Эхо, но она не расслышала - её мысли были далеко.

Онашла, почти не замечая привычного ежедневного хаоса. В ушах, поверх городскогогула, всё ещё звучал тот низкий, пульсирующий ритм и леденящие душу слова.«Ключ собирается снова». Что за ключ? Ключ от чего? От Сердца Системы, которое,по слухам, так и не было уничтожено, а лишь деактивировано, усыплено? Или ключот неё самой, от её наглухо запертых воспоминаний о первых двух годах жизни, ородителях, о мире до Падения?

Еёжилище располагалось на крыше одного из менее повреждённых кластерных модулей.Чтобы добраться туда, нужно было пройти через «Паровые джунгли» - район, гдеремесленники сгрудились в тесных мастерских, каждая из которых выпускала свойдым из самодельных труб. Здесь пахло раскалённым металлом, древесным углём,кислотой для травления, жжёной кожей. В открытых дверях виднелись силуэты устанков, освещённые вспышками сварочных дуг или неровным светом паяльных ламп.Слышался стук молотков, визг напильников, шипение пара, выпускаемого дляпроверки герметичности только что спаянного котла. Это был ад, но адсозидательный, полный грубой, яростной энергии нового мира, который поднималсяна руинах старого, не полагаясь на тихую магию кремния, а на ярость огня и давлениепара.

Лестницана крышу была железной, с проржавевшими ступенями, которые жалобно скрипели подеё весом. Дверь в её комнату - это был просто утеплённый люк, обшитый жестью изапертый на висячий замок со сложным механизмом, который она купила у одногоумельца из «Джунглей».

Комнатабыла крошечной, но своей. Бывшее техническое помещение для вентиляционногооборудования. Стены из голого бетона, единственное окно - круглый иллюминаторот какого-то старого аппарата, теперь затянутый промасленной бумагой. В углустояла печка-буржуйка с причудливыми узорами, выкованными на дверце. Узкаякойка с матрасом, набитым морской травой. Столик из старого, но вполне крепкогоящика. И на стене - единственная роскошь: матовая, потёртая фотография всамодельной рамке из паровых трубок. На снимке, выцветшем до оттенков сепии,мужчина и женщина обнимали маленькую девочку с огромными, тёмными, ничего непонимающими глазами. Отец. Мать. Она. За два года до Падения. За два года дотого, как мир сгорел в тишине, отключившись одним страшным утром.

Эхорастопила буржуйку, бросив внутрь несколько чёрных, блестящих брикетовпрессованного торфа. Пламя затрещало, вырываясь языками из отверстий,отбрасывая на стены и потолок причудливые, пляшущие тени. Тепло, медленное иживое, начало расходиться по комнате.

Онасела на койку и принялась расстёгивать корсет. Каждая латунная застёжкаотщёлкивалась с тихим, но отчётливым кликом. Освобождённая от давления, онавздохнула полной грудью, ощущая, как рёбра слегка расправляются. Затем снялапропитанную потом рубаху.

Втусклом свете пламени её тело казалось картой забытой войны. Рёбра слишком явнопроступали под бледной кожей. А по бокам, от подмышек почти до таза, и наспине, вдоль позвоночника, зияли шесть тёмных, впалых участков кожи, похожих наплохо зажившие ожоги. В их центрах тускло поблёскивали металлические порты -стандартные системные разъёмы типа «Омега», предназначенные для подключения к VR-капсулам, внешним модулям, заряднымстанциям, сетям передачи данных. Теперь они были просто кусками холодного,инертного металла, вросшего в плоть. Шрамы. Клеймо. Напоминание о том, что онабыла частью чего-то огромного и страшного, чего больше нет.

Онапровела пальцами по холодному краю одного из портов. Ни боли, ни ощущений.Мёртвая зона. Как и всё внутри. И всё же сегодня… сегодня что-то тамшевельнулось.

«НайдиВинта» - мысль вдруг возникла в её голове сама собой, не как воспоминание, акак внезапная, ясная догадка. Винт. Механик с окраины. Чудак. Гений. Правнуктого самого Игоря Краснова, чьё имя носил главный завод города. О нём самом, оего судьбе ходили легенды. В младенчестве его родители под влиянием бабушки,испытывающей необъяснимый страх перед кибертехнологиями, не стали вживлять емуимпланты. А когда, потом, через пару лет, всё же решились и установили, произошлоПадение Системы, и импланты установленные в начавший формироваться организмподростка, стали постепенно отторгаться. Через 4-5 лет в конечностях началразрастаться некроз тканей, отмирающая плоть разрушалась, оставляя на костяхтолько проросшие в нервные узлы нанонити. Пришлось поочерёдно ампутироватьсначала одну ногу, потом другую, а спустя какое-то время и руки. Говорили, онсам, придумал свои протезы. Говорили, он может починить что угодно, от кофемолкидо двигателя дирижабля, и что в его мастерской на краю свалки можно найтиартефакты, от которых у учёных из Архивного отдела закружится голова.

Почемуона подумала о нём? Потому что он был связан с прошлым? Потому что он, как иона, был помечен им, хоть и иначе? Или потому что во сне…

Сон.Она почти забыла про него в хаосе дня. Но теперь, в тишине комнаты, под трескогня, воспоминание вернулось. Сад. Нереальный, прекрасный сад с цветущимидеревьями. Их двое. Девушка с веснушками. Парень с усталыми глазами. Онидержались за руки. И смотрели на неё. И говорили: «Ключ собирается снова. НайдиВинта. Он поможет, он знает, что искать…»

Эхолёгкая дрожь пробежала по коже. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памятидетали. Не получалось. Оставалось лишь общее ощущение - покоя, печали и…срочности. И те же слова, часть которых сегодня она услышала из узла, носказанные иначе, не как констатация, а как предупреждение. И просьба найтиВинта. Она столько раз видела этот сон,и столько же раз его утром забывала, но сегодня всё встало на свои места, какбудто сложившийся пазл.

Онаоткрыла глаза и уставилась в потолок, по которому ползали тени от пламени. Заокном, в ржавом небе, проплыл цепочкой огоньков ночной дозорный дирижабль«Сокол». Его корпус, обтянутый просмоленной парусиной, был едва виден, ногондола, подвешенная снизу, светилась жёлтыми квадратиками иллюминаторов. Сборта донёсся приглушённый скрежет лебёдки - проверяли абордажную пушку. Где-тодалеко, со стороны Уральских ворот, завыла сирена - то ли авария на паровоймагистрали, то ли тревога.

Миржил. Мир боролся, строил, ломался и чинился. И где-то в его глубинах, в ржавыхартериях спящих узлов, что-то тоже просыпалось. Что-то, что говорило о ключах исборе.

Эхоповернулась на бок, лицом к стене, где висела фотография. Лица родителей былиразмыты временем, почти нечитаемые.

-Что от меня хотят? - прошептала она в темноту. - Что я должна найти?

Ответомбыл лишь треск торфа в печке да далёкий гул города.

Оназнала, что не уснёт. Значит, нужно действовать. Завтра, после смены на«Ныряльщике», она отправится на окраину. На свалку. В мир ржавого металла, параи безумных изобретений. Найдет этого Винта. Посмотрит в глаза человеку,который, возможно, так же отмечен прошлым, как и она. И спросит. О ключах. Оснах. О голосах в темноте.

Этобыло безумием. Но сидеть и ждать, пока «ключ соберётся снова», было ещё большимбезумием.

Эхозакрыла глаза, уже не пытаясь заснуть, а просто давая телу отдохнуть. Внутри, вмёртвой тишине её черепа, эхом отзывались три слова, превратившиеся в приговор,вопрос и путеводную нить.

Ключ.Собирается. Снова.

Аза окном, в бесконечном, ржавом небе Новосибирска, медленно плыли огнидирижаблей, словно искры от гигантской, невидимой кузницы, в которой кто-то уженачал ковать что-то очень важное, и очень страшное.

Глава 2. Винт: Мастерская на краю мира

ЕслиНовосибирск был гигантским, дымящимся организмом, то его окраина, известная как«Ржавое Поле», представляла собой открытую, разлагающуюся рану. Здесьзаканчивались мостовые и начинались бескрайние площади, усеянные не трупами, аскелетами. Скелетами машин, зданий, наследия ушедшей эпохи. Сюда свозили всё,что не смогли переработать или не посмели уничтожить после Падения системы:оплавленные остова беспилотных летательных аппаратов, груды искорёженногобетона с торчащей арматурой, горы разобранных серверных хранилищ, похожих настеллажи гигантской библиотеки, с которой выгребли все книги. И над всем этим -вечный, сладковато-металлический запах ржавчины, машинного масла и тления.

Ипочти в центре этого царства распада, как паук в центре паутины из металлолома,стояла мастерская Винта. Точнее, то, что он так гордо называл. На самом делеэто был гибрид ангара, свалки, обсерватории и сумасшедшего дома. Каркассоставляли рёбра старого модульного ангара, некогда принадлежавшего Системе.Полупрозрачная обшивка из солнечных панелей, некогда покрывавшая большинствостроений на поверхности, давно истлела и была заменена лоскутным одеялом излистового железа, медных панелей, вывесок и даже частями от подвижного составаподземного метро. Всё это скреплялось заклёпками, болтами и отчаянной верой вто, что конструкция выдержит следующий ураган.

ВикторИгоревич Краснов, известный всем как Винт, в тот момент висел вверх ногами подбрюхом своего нового амбициозного проекта и материально воплощённой идеи фикс -парового шагохода «Скарабей». Аппарат высотой в три метра стоял на шестиизогнутых, суставчатых лапах из полированной латуни и кованой стали. Егокорпус, сваренный из старого котла и обшитый медными листами, напоминал бронюгигантского жука. Из спины торчала короткая труба, сейчас холодная, но готоваяв любой момент начать изрыгать клубы белого пара.

-Чёртов жучара, - бормотал Винт, удерживая в зубах осветительную лампу, а своеймеханической рукой с установленной в палец трещоткой-насадкой на 12, аккуратно поджималгидравлический ниппель после закачки минерального масла. - Висишь тут, как всемогущиймеханик, мудрый конструктор и великий изобретатель в одном лице, настраиваешьбалансировку гидравлики, а он тебе - раз! - и выдавливает сальник в другомместе, зараза шестилапая.

Егоруки были произведением искусства, безумия и отчаяния. Не протезы в обычномпонимании, а сложные манипуляторы управляемые через наношлейфы, на стыкетехнологий кибер-механики и биоинженерии, из латуни, стали, композита сгальвано элементами и сервоприводами, и даже вставками из дуба для красоты. Откультей плеч отходили кожаные с металлическими вставками манжеты, к которымкрепились латунные «предплечья» - со сложной кибер-механической начинкой, покрытыесверху ажурными решётчатыми узорами. Кисти были пятипалыми, с суставами,повторяющими человеческие, покрытыми вставками полированного дуба и металла.Внутри, если прислушаться, были слышны тихие, ритмичные щелчки механизмов,слабое гудение сервомоторов, спрятанных в «запястьях». Пальцы заканчивались неногтями, а универсальными головками-переходниками, куда легко со щелчкомустанавливались: плоская отвёртка, крестовая, гаечный ключ, зажимы, тонкий щупдля точной работы, или множество других насадок придуманных им для любых задач.Сейчас на правой руке была установлена насадка с трещоткой.

Онзакончил затягивать ниппель, выплюнул лампу (предварительно отключив её) и спрыгнувс трёхметровой высоты, ловко перекатился, чтобы сесть на пол, скрестив в своимеханические ноги с характерным поскрипывающим звуком. Винт был худощавым,жилистым мужчиной лет тридцати, с лицом, которое могло бы быть привлекательным,если бы не вечная сажа в морщинках вокруг глаз и не одержимый блеск в этихсамых глазах, цвета старой меди. Волосы, когда-то тёмные, теперь быливыгоревшими и торчали во все стороны, как всклокоченное гнездо. На нём былипромасленные кожаные штаны, заляпанная окалиной рубаха с закатанными рукавами икожаный пояс ля инструментов, усеянный кармашками со всем необходимым.