Рубеж Стихий. Книга 4. Падение оков

Ярт вошел, с сомнением покосился на единственную свободную кушетку у очага, на Рут, расположившуюся в ногах у Мика, и в итоге остался стоять.

– Как он?

Рут пожала плечами.

– Мы с Лаймом сделали все, что смогли. Дая справилась бы лучше. Будь с нами Земля, сумели бы больше. А так… – она махнула рукой. – У меня даже простые творения едва выходят. Влила в него целебного отвара, сколько получилось. – Рут вдруг всхлипнула и спрятала лицо в ладонях.

Когда она смогла немного успокоиться и убрала руки, Ярт старательно делал вид, что разглядывает ветки за окном.

– Кай мне все рассказал. Она действительно вас покинула?

Рут кивнула.

– Я же давно говорила. Ей было плохо, больно, невыносимо, она слабела с каждым днем. Все к этому шло, Тюрьмы только ускорили конец… Никто меня не слушал, Мик и то считал мои предостережения глупыми истериками. А теперь я не могу спасти умирающего, а нас всех перебьют, как слепых щенят. Единотворцы тоже лишились сил, ведь так?

Ярт кивнул, по-прежнему глядя в окно.

– Надеюсь, что это временно, – ответил он.

– И никакая Вода нас там не слышала. Есть вероятность, что Мик и до утра не доживет. Земля нам больше не поможет, Дарины нет, Воздуха нет, Знания нет. Следы Пятой утеряны. Огонь на другом конце страны, и ее стережет все войско Аврума. Что нам делать, Ярт?

– Успокоиться, Рут. Тебе тоже надо отдохнуть.

– А мне не от чего устать, я ничего не сделала, – зло швырнула Рут. – Я хотела бы. Но не получится. – И, судорожно вздохнув, продолжила: – Он кинулся заслонять меня. Это я должна сейчас так лежать, не он.

– Что ж, Мик определенно не хотел подобного расклада, раз так поступил, – спокойно, будто о погоде беседовал, сказал Ярт. – Творение только зацепило его, Рут, иначе он бы давно уже умер. Я прошел две войны и много раз видел, как те, кому бы по всем законам жизни и логики лежать в могиле, встают и идут сражаться. Мик настоящий воин, Рут. Он не покинет поле боя.

Рут ничего не ответила. Она придвинулась к изголовью и осторожно убрала пряди с покрытого испариной лба Мика. У него уже несколько часов был сильный жар.

– Пожалуйста, попроси Кая зайти, если он еще не спит. Я как-то не додумалась сразу… Он должен знать, что за творения они используют.

– Хорошо.

Перед тем как уйти, Ярт все-таки разжег огонь.

Кай не знал. Неловко помявшись у постели, он пробубнил, что охрана в принципе работает иначе и, может, у них за это время появилось какое-то новое оружие вроде огнестрел, хотя он ничего такого у нападавших не успел заметить, значит, вероятно, какие-то творения, похожие на те, что используют тройки, потому что он никогда не видел такого прежде… Рут слушала его одним ухом, вглядываясь в напряженное, застывшее в мучительной гримасе лицо Мика. Едва только Кай вошел, она поняла, что не будет от этого разговора никакого толку.

– Спасибо, Кай, – прервала его невнятный монолог Рут. – Спасибо. Я бы ни за что не справилась одна. Он бы так и лежал сейчас там, на дне.

Кай только махнул рукой, мол, ну а как иначе?

И рад оказался поскорее уйти из комнаты.

Рут вновь осталась с Миком один на один. Он еще жив, и она не сможет последовать за ним к Пятой, как это было однажды. Да даже если он и умрет – это не станет уходом в Стихию, тюремная охрана убивала иначе, не пытаясь навеки вернуть тело и дух творца Четырем. Как отвоевать Мика у этой смерти, обычной, человеческой, слепой, равнодушной?

– Безумец, мог же ведь просто меня оттолкнуть… Ну почему, Мик? – Рут стиснула его пальцы в своих.

Заусенцы, ссадины, шрамики – он вечно где-нибудь резался, обжигался, царапался и никогда не давал этим ранкам нормально затянуться. Она взяла с прикроватного столика заживляющую мазь, которую без толку вытащила из своей сумки еще днем, и начала бережно обрабатывать Мику руки.

Вошел молчаливый Лайм, беззвучно поставил на стол чашку с дымящимся свежим отваром, дотронулся до лба Мика, покачал головой. Приблизился к Рут, погладил ее по волосам и все так же молча вышел.

Рут всхлипнула и принялась за другую кисть.

Пришел Лиг, прошептал что-то на исине, вознес над Миком ладони, опустил безвольно. Как показалось Рут – выругался. И ушел, хлопнув дверью.

Рубашка Мика вся промокла от пота, Рут нашла в шкафу свежую и переодела далла.

Пришли целители, вызванные Яртом. Им творения Земли давались, но только легче Мику все равно не становилось. Лекари помялись растерянно у постели, явно не представляя, что нужно делать, и тоже рады были уйти.

Рут опустила чистый кусок ткани в миску с водой, стоявшую рядом с отваром Лайма, и, отжав, стала аккуратно протирать лицо Мика. Она бережно обходила самый страшный из его шрамов – черный, навеки воспаленный, будто всегда пульсирующий болью от той отравы, что заключена в нем.

Пришел еще раз Ярт – узнать, не получше ли Мик. И тоже не стал задерживаться.

Рут аккуратно расправила по подушке спутавшиеся пряди Мика. Приложила едва-едва свои озябшие пальцы к свежему кровоподтеку на его виске. Она попробовала влить в приоткрытый рот хоть немного отвара. Мик закашлялся, вдруг разомкнул покрытые коркой губы и позвал тихо, но отчетливо:

– Мама… Мама, где ты…

У Рут внутри все просто перекрутилось, да не один раз. Невозможно было представить, что где-то в душе у Мика, способного в одиночку, с голыми руками броситься на медвежью тройку, Аврума и целый вражеский флот, все еще жил маленький мальчик. Зовущий маму, когда больно и плохо.

Во всяком случае, прятал он его от всех тщательно и умело.

– Тс-с, тише… – Рут погладила далла по голове.

Мик вновь застонал и что-то совсем уж неразборчиво забормотал в бреду. Рут подоткнула со всех сторон оба свалявшихся одеяла. И замерла. Снова некуда было себя деть, а бездействие ощущалось предательством.

Рут опустила голову и осторожно прижалась щекой к груди Мика, слушая, как часто, пытаясь справиться с недугом, колотится его сердце. От кожи далла исходил лихорадочный жар, ощущаемый сквозь тонкую ткань. Щеке стало тепло – будто Мик, как это бывало десятки раз, и сейчас помогал согреться. От всех тревог, страхов, переживаний и слез этого дня Рут вдруг поддалась желанию на миг прикрыть глаза.

И уснула.

Лайм нашел Рут на рассвете, спящей все так же, полусидя, с опущенной Мику на грудь головой. Он осторожно потрогал бывшую даллу за плечо.

Не понимая, где находится, Рут с трудом разлепила глаза, ощущая только холод и жгучую боль в затекшей шее.

Холод. Рут вздрогнула, сна как не бывало. От кожи Мика больше не исходил жар.

В горле встал ком. Она подняла взгляд на Лайма, не решаясь задать вопрос. Ледяные руки и ноги отказывались слушаться.

– Просто жар спал, Рут. – Лайм всегда понимал ее страхи без слов. – Ему лучше. Ты, похоже, и без Земли прекрасно справилась.

* * *

– Я не буду это пить!

– Еще как будешь! – Рут сдержалась, чтобы не топнуть ногой. На третий день уже сделалось совершенно непонятно, что все-таки сложнее – умирать от страха у постели бесчувственного Мика или же терпеть его выздоравливающим.

– А вот и нет.

– А вот и да!

– Я хочу нормальной еды! Я почти здоров!

– А я хочу, чтобы ты перестал канючить и трепать Рут нервы, но вот, смотри-ка, мы оба здесь, имеем что имеем, – Лайм поставил на прикроватный столик чашку с крепким бульоном, в который он только что добавил несколько ложек сушеных перемолотых трав.

Запах и впрямь стоял своеобразный, но все же и не настолько ужасный, чтобы Мику вести себя подобным образом. Не имея возможности исцелять творениями, приходилось идти и на такие вот меры. Не самые худшие, надо сказать, у них хотя бы имелось все необходимое. А Мику требовались силы, чтобы встать на ноги.

Рут подошла к окну и приоткрыла створку, подперев ту стопкой потрепанных книг. Ей самой не слишком нравилось так обращаться с найденным в здешней библиотеке, но у этих томов страницы были изгрызены жучком и разлетались во все стороны, стоило взять в руки ссохшийся переплет. А так хоть на что-то сгодились.

Хлынувший в комнату весенний ветер немного разогнал тяжелый дух болезни и снадобий. Рут давно заметила, что у любого нездоровья есть свой прелый, горьковатый запах, от которого очень быстро делается тоскливо.

Почти так же тоскливо, как от разговоров про исчезнувшую Землю. Мик от этих бесед впадал в мрачную раздражительность, из-за которой находиться рядом с ним становилось совсем невозможно. Рут же было жутко думать, насколько они все беззащитны теперь, и она хваталась за любое дело, лишь бы прогнать подальше такие мысли.

Она попыталась прибраться в этой комнате, памятуя заветы Листвиев о том, что выздоровлению нужны чистота и свежий воздух. Кай своими творениями даже помог ей привести в порядок полы, но грязь въелась в трещины паркета слишком глубоко. Рут вымела углы, просушила во дворе одеяла, протерла стекла и подоконники. Без сожаления выкинула из шкафа и прикроватного столика заплесневелый тряпичный хлам. Здесь и правда стало куда приятнее находиться, и Рут уже много раз задалась вопросом, почему же не сделала всего этого раньше.

Она спала на жесткой расшатанной кушетке перед очагом: у Мика каждую ночь по-прежнему начинался сильный жар. Он бредил, и Рут по несколько раз вставала, чтобы дать ему целебного настоя и убедиться, что после этого стало легче.

От недосыпа дневные капризы Мика казались еще невыносимее. Она бы уже точно взвыла, если бы не помощь Лайма.

– Мик, ты пока очень слаб. – Рут глубоко вдохнула и выдохнула.

С Землей или нет, она остается целительницей, и терпеливость в этом ремесле – одна из главных добродетелей.

– И наберусь сил от нормальной еды куда быстрее.

– Снова начался жар, – Рут притронулась к горячему лбу. – От бульона с травами станет легче. А другая пища, увы, пока тяжеловата для тебя в таком состоянии.

– Рут, ерунда, мне уже хорошо! Хоть плясать могу! – он сел, опираясь спиной на изголовье, и скрестил руки на груди.

– А вот эта твоя идея вчера обернулась тем, что мы поднимали тебя с пола, – уточнил Лайм. – Ты, знаешь ли, не пушинка, можешь у Кая спросить.

Мик зло посмотрел на него и откинулся на подушки. Напоминания о собственной слабости он воспринимал как смертельное оскорбление. Рут, в свою очередь, считала, что даже пораженческий подход помог бы Мику больше, чем бесконечное стремление в бой. Она прекрасно знала, как важен для исцеления настрой больного, но желание далла ускорить собственное выздоровление больше напоминало попытки самоубиться.

– Пей.

– Нет. Это отвратительно.

В дверь постучали.

– Мы не закончили, Мик. – Рут уже была близка к тому, чтобы попросить Лайма подержать далла, пока она силой будет вливать в него этот проклятый бульон. – Войдите!

На пороге стоял Кай. В руках у него была чашка, от которой исходил густой ароматный пар.

– Вот, помогал с уборкой на кухне после обеда и наткнулся. Мирра сказала, что это вы, скорее всего, забыли. Попросила занести.

– Очередная отрава! – обреченно выдал Мик. – Впрочем, от тебя иного и не ждал…

– Мик, следи, будь добр, хоть иногда, хоть немного, за тем, что ты мелешь! – Рут очень, очень устала. – Если бы не Кай, ты бы сейчас мертвым на морском дне лежал. Мне за тебя стыдно.

– А я не просил меня спасать. Лучше бы он вовремя рот свой раскрыл и так бы целую страну спас.

Рут даже не нашлась что ответить. Чашка покачнулась в руке Кая, напиток выплеснулся ему на кисть. В тишине он молча опустил отвар на прикроватный столик, достал из кармана платок и вытер пальцы. И наконец произнес:

– Видимо, и правда не стоило спасать. Поверь, я и сам уже успел много раз пожалеть.

– Страдалец.

– Выскажусь за нас троих: без сознания ты нам всем больше нравился, – Лайм, чье терпение тоже подходило к концу, прожигал Мика недовольным взглядом.

– Мне ты вообще никаким не нравишься, – парировал тот. – И отвары твои тоже.

У Рут раскалывалась голова. Нужен был срочный перерыв.

– Как же вы мне надоели!

Она оглядела их по очереди. Мик, по-прежнему скрестив руки на груди, перебрасывался полными ненависти взглядами с Каем и Лаймом. Каю, судя по его виду, стоило труда не начать кидаться посудой. Лайм же, кажется, был готов нарушить все заповеди целительства и хорошенько стукнуть больного.

– Пойду, пожалуй, на полдня прогуляться в город и подыщу вам троим няньку постарше и поопытнее. Будет следить, чтобы вы нормально питались.

Она в упор посмотрела на Мика.

– Чтобы не дрались и не задирались.

Перевела взгляд на Кая с Лаймом.

– Если повезет, она даже, может, отмоет вас хорошенько, переоденет в чистое, расчешет и приведет в порядок, наконец, вот здорово будет!

Она взглянула на одежду и небрежные прически Лайма и Мика.

– Отменная порка тоже бы не помешала, честно говоря.

Еще один гневный взгляд, адресованный всем троим.

Не дожидаясь ответа, Рут поскорее вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Пусть разбираются сами, да даже если и поубивают друг друга – она хоть выспится наконец.

Рут, кажется, сейчас очень нужна была чашка горячего отвара на кухне у Мирры. И по меньшей мере пять минут тишины.

1010 год от сотворения Свода, 30-й день третьего весеннего отрезка

Элемента, Предел

Кай

Не веди себя Мик настолько безобразно, Кай бы, наверно, его искренне жалел.

Даже со стороны было трудно наблюдать за тем, как человек, привыкший полностью полагаться на свою силу, теперь и по дому-то передвигается, тяжело опираясь на плечо Лайма или Рут и держась второй рукой за грудь. Как беспомощно сама Рут всякий раз прячет ладони, когда, забывшись, пытается сотворить для Мика хоть одно облегчающее боль творение. Даже Ярт, при всей его выдержке, и тот избегал встречаться с ними взглядом.

Они все уже не раз собирались, чтобы обсудить, что делать дальше, раз след Пятой, кажется, и правда утерян. Путь Рыся в год первой себерийской войны Мику хорошо был известен: его отец летал в Край Ветра и обратно, но вот только Кай сам наведывался в дома, где останавливался Рысь, и никакая Пятая там однозначно не укрывалась.

Ярт распекал и себя, и их троих за решение вот так отправиться в Тюрьмы, но теперь уже ничего не изменишь. Рут раз за разом повторяла, успокаивая себя и остальных, что Земля в любом случае исчезла бы, но утешительного в этом все равно оказалось мало. Кай, как, скорее всего, и остальные, слыша эти слова, думал, что при ином раскладе хоть Мик остался бы цел. Но едва ли кто-то решился бы произнести это вслух в его присутствии. Беспомощность давалась ему тяжелее всех прочих испытаний – к лицу намертво приклеилась гримаса раздражения и затаенной боли. Кай слишком хорошо знал, каково это – в один миг очутиться слабым, полностью зависящим от других даже в самых простых мелочах. Ему и самому хотелось умереть в Себерии всякий раз, когда Дарине приходилось поправлять ему шнурки или помогать переодеться после очередной опрокинутой на себя кружки. Кай мог поклясться Мику: когда все это проделывается с добротой и участием – а уж их у Рут хватало сполна, – в этих действиях на самом деле нет и тени кажущегося унижения. Вот только к Мику и подходить-то лишний раз не было ни малейшего желания.

Никто так и не решил, что нужно предпринять. К Тюрьмам теперь даже приближаться нельзя, воевать здесь не с кем, да у них бы и не хватило сил. Мятежники делились припасами, и проблемы голода и отсутствия крыши над головой пока не стояли, но о безопасности не шло и речи. Все, что у них осталось, – это заряженные огнестрелы и острые клыки зверозубов. Слишком мало, чтобы чувствовать спокойствие в нынешнем Пределе. Кай вновь начал плохо спать по ночам. Где-то в этом городе, совсем рядом, его поджидали и жаждали поглотить обратно сырые провалы тюремных камер, здесь же находились и отец, и Майя, и прежние сослуживцы, отчаянно желавшие его смерти. Мучительное дневное безделье сеяло в мыслях все больше страха и бессилия, он старался занять себя, как только мог, – помогал с уборкой, перерыл от нечего делать старую библиотеку, тренировался с солдатами Ярта. Но успокоения не находил. Ведь в Кае осталось так мало Стихии, слабой, зыбкой, ненадежной. Ему невыносимо нужна была Дарина – по миллиону причин сразу.

Он уже сотни раз задавался вопросом о том, есть ли вообще какой-то смысл конкретно ему находиться тут, и порывался поговорить об этом с Яртом, но останавливал себя. Кай чувствовал, что здесь он сейчас нужнее, чем у Храма, и улетать пока рано.

Не только ему одному последние дни давались все тяжелее. Каждый раз, встречаясь с Рут, Кай отмечал, насколько тусклым и измученным сделался ее взгляд. Рут больше никому не улыбалась и даже на бесконечные придирки Мика ко всем окружающим перестала реагировать. Просто делала все как во сне, и это состояние Кай тоже прекрасно понимал. Он был бы счастлив как-то поддержать и ее – хотя бы за все те разы, что она заступалась за него перед Миком, – но никак не мог решиться. Да и делать это в присутствии Мика Кай бы точно не стал, а одна Рут почти не оставалась.

И все-таки она сама дала Каю шанс, постучавшись одним утром к нему в комнату после завтрака.

– Я хочу слетать в Дубы, – тихо объяснила Рут, не глядя на Кая. – Едва ли нас кто-то будет поджидать. Может, там отыщется какая-нибудь годная одежда, ну или что-то еще… Что-то, способное его поддержать, – почти неслышно закончила она.

– Так. – Кай не очень понимал, как на все это реагировать.

– Слетаешь со мной? Там, в Тюрьмах, мы смогли вместе обороняться. Надеюсь, в Дубах не придется, но все же… Ласка согласилась нас отвезти, Лайм присмотрит за Миком. Если ты, конечно, не занят.

– Нет, я свободен. – Кай не до конца разобрался, почему Рут обратилась именно к нему, но не посмел отказать.

Они летели молча. Измученная Рут, кажется, задремала, а Кай этому только радовался. Она была, может, самым мягкосердечным человеком из всех, кого он встречал, но Кай решительно не понимал, о чем они вдвоем могли бы разговаривать. Заготовленные слова утешения вдруг показались невыносимо напыщенными и неуместными.

– Прилетели, – не оборачиваясь, объявила Ласка. – Жду тут.

– Хочешь, поищу что-нибудь в твоей бывшей комнате? – спросила Рут.

– Не надо, – отрезала Ласка, будто оплеуху отвесила. Рут даже не вздрогнула.

Дубы производили ужасающее впечатление. Они все многого навидались за последние месяцы, но разрушение и неведомая Каю гниль словно пропитали насквозь бывший дом Мика. Сад от этой хвори почернел и осыпался, нигде не было ни одного зеленого ростка, только голые, словно выжженные ветки – может, тут и правда кто-то устраивал поджоги. Особняк не просто опустел – из него будто с мясом вырвали и сердце, и душу.

Рут замерла у отсутствующих ворот. Кай знал, что она не помнила, как жила тут. Но сам-то он и вовсе был здесь впервые, а заходить все равно не хотелось.

– Можем вернуться обратно, – предложил он. – Не думаю, что в этом месте реально отыскать что-то путное.

– Да нет, пойдем, раз уж прилетели, – Рут задумчиво рассматривала длинное грязное ругательство, написанное краской на одной из стен.

Черные зрачки выбитых окон наблюдали за ними со слепой ненавистью. Темнота глаз Рут была совсем иной.

– Ну тогда вперед. Честно, не хотелось бы все это затягивать.

Рут кивнула.

Даже тропинка под ногами, ведущая к дому, выглядела какой-то неправильной – словно эту землю не только вытоптали, а еще и навеки отравили, лишили способности дать жизнь хоть одному ростку.

Внутри особняк оказался ровно таким, как и ожидал Кай. Пусто, темно; все, что могло быть унесено, давно разграблено. Кай замер у лестницы, ведущей на второй этаж, в спальни.

– Я тут подожду, ладно? – ему почему-то ужасно не хотелось видеть комнату Мика, особенно вот такой, отравленной этой тьмой. – Я услышу; если что, зови. Поосторожнее на ступеньках, хорошо? Выглядят совсем обветшавшими. Словно тут не один год никто не жил, а целый век.

Рут управилась быстро. Сумка, которую она прихватила с собой, заметно распухла.

– Нашла, как ни странно, пару своих платьев, еще из прошлого дома, даже не знаю, почему до них никто не добрался, – пояснила Рут, проследив за взглядом Кая. – И одну нарядную рубашку Мика, надо будет только немного почистить и залатать. А еще альбом со старыми семейными карточками. На остальное смотреть жалко. Пойдем. Безумно хочется поскорее вернуться.

По пути обратно Рут вдруг повернулась к Каю и уставилась на него в упор. Он видел два своих маленьких отражения в ее черных глянцевых глазах, и от этого делалось неуютно и жутковато. Кай подумал, что из них всех Рут единственная выглядит гораздо старше своих лет. Дарина, с ее вечной растрепанностью и угловатостью, временами казалась сущим подростком; на нем самом, Мике, Лайме и Мирре произошедшее, конечно, тоже оставило след, но все же они и вели себя, и смотрелись на свой возраст (порой, положа руку на сердце, и сильно глупее и моложе). А вот в Рут иногда мелькало что-то не просто неуловимо зрелое, но почти что отжившее, старушечье. И дело было не только во внешности. Даже, пожалуй, в последнюю очередь именно в ней.

– Знаешь, – Рут достала расшитую рубашку Мика и теперь вертела в руках ворот, побитый молью, – когда все это случилось с тобой там, в Себерии… Ты в принципе не из болтливых, во всяком случае со всеми нами. А тогда вообще будто не только зрения, но и языка лишился. Я постоянно смотрела, как Дарина пытается тебя растормошить и разговорить, как эти попытки были бесполезны, и про себя жалела не только тебя, но и ее. Трудно все это. Но, оказывается, такое вот молчание – еще далеко не самое тяжелое.

Кай задумался. Ему не нравилось, к чему шел разговор, но Рут, видимо, очень хотелось хоть с кем-то поделиться своими мыслями. С кем-то, кто бы действительно понял. Кай порывался объяснить Рут, что Мик попросту неблагодарный, тупоголовый… Но такие выражения он использовать все-таки не стал, пусть они и казались ему более чем справедливыми. Нужные фразы подобрались не сразу.

– Клянусь, Рут, он признателен тебе. Куда сильнее, чем показывает и чем ты можешь представить. И нуждается в тебе, как никогда раньше. Я точно это знаю. А если не может найти для этого верных слов – ну, значит, все-таки в чем-то мы с ним немного похожи. Не говори ему, что я так сказал! – поспешно добавил Кай. – А по поводу того, что Мик вместо этого без конца болтает очень много лишнего, – знаешь, кажется, весь дом уже мечтает, чтобы к нам вернулась Земля и ты была способна вновь наложить творение немоты. Достойная у Бартена появилась конкуренция в плане совершенно несносных речей, он даже, по-моему, ревнует немного. Но Мик-то и до болезни особой сдержанностью не отличался.

Рут вытащила ярко-алую ниточку из вышивки, изображавшей язычок пламени. Повертела в пальцах, приложила обратно и наконец смахнула. Так, как прежде, уже точно не расшить.

– Ты прав.

1010 год от сотворения Свода, 2-й день первого летнего отрезка

Элемента, Высокий Храм

Кора

– Пожалуйста. Я последний раз умоляла тебя много лет назад, и тогда ты сохранил жизнь этому бездарю Бартену. И вот теперь обращаюсь за помощью вновь. Не слишком часто, правда?

– То, о чем ты просишь, немыслимо, – сухо ответил Коршун. – Мне, к слову, и тогда не стоило идти у тебя на поводу – посмотри, во что это вылилось.

«В то, что в этой стране наконец что-то поменяется к лучшему», – подумала Кора, но ничего не сказала.

– А сейчас ты хочешь пойти против Куницы. Страшно подумать, какие последствия будут на этот раз.

– Хотя бы уведем детей, умоляю. Здесь начнется бойня.

– Теперь, когда ты все рассказала, я смогу помешать этой бойне случиться.

Кора вздохнула.

– Не сможешь. Уже не сможешь.

Этим утром она пришла к Высокому Храму, чтобы, как обычно, связаться с Дариной, но услышала лишь ее вскрик, а потом – только тишину. Казалось, на нужные им ветра́ ушли последние крохи сил. И Дарина больше не способна сопротивляться и укрывать свои мысли.

– Там в партию вступили такие игроки, с которыми ни ты, ни я не в состоянии тягаться. Но прошу тебя: можно хотя бы попытаться пойти по пути малой крови. Эта девочка… Она правда очень многое уже сделала для Элементы. И сделает еще больше. А у тебя к тому же есть шанс сберечь жизнь Иво.

Кора знала: Коршун растил служку словно собственного сына, которого у него никогда не было. Он, как и Тесей когда-то, в итоге неминуемо проникся простотой, искренностью, преданностью и добротой Иво. И доверчивой беззащитностью.

Видят Четыре, старческая сентиментальность и саму Кору, и Коршуна в могилу сведет.

– Иво втянут в это по самые уши. Не поможешь – ему конец.

Коршун смотрел не мигая.

– Мы ведь с тобой уже столько сделали для этой страны, Коршун. Давай постараемся еще немного.