Пять пословиц за венец

— Мало того, что в гордость уязвили его, так он теперь вообще никуда ехать не хочет. Он же от женитьбы бежал. Думал, не один же он в целом свете, думал, будет кому заместо него жениться. И вот те раз — “два зайца”.

— А как по мне, — пожал Горисвет плечами, — ничего дурного тут нету. Княжна, сказывают, красивая.

— Про княжон всегда так говорят.

— И вообще, может, это я князем стану. Крута тогда боярином сделаю.

— Не смеши, — фыркнула Сорока. — Если князем станешь, яробоевы ближники посадят тебя в подклет к слугам и детям, дадут леденец и велят носу из терема не казать. Будут только по праздникам в княжеском венце тебя выводить на люди. Князь из тебя — что из курицы пряха.

— Вот тоже, — подал вдруг голос Крут, — зачем это всё выдумали? Знатных барышень надо выдавать за кого побогаче, посмекалистей, породовитее. Чтоб креп род таким союзом. А не… — он неопределённо повел пальцами на младшего брата и договорил: — А не чтобы в подклет с леденцом такого мужа. А Яборой что? Вот, де, дочка моя, бери, кто хочет.

— От леденца я бы не отказался, — мечтательно заулыбался Горисвет, — и от подклета тоже, там наверняка и светлей и чище, чем у нас в… Да куда ж ты!

Ночку повело вбок, и Горисвет еле выровнял её. Они въезжали в небольшую рощицу. Тонкие берёзки кололи небо, точно ежовые иголки, меж ними торчала голубая поросль молодого ельника. Дай ему время, подымется выше этих берёзок, сомкнётся над ними, украдёт Белоликов свет, и станет рощица синим ельником.

Горисвет такие места любил. Он принялся разглядывать молодой лесок. Кобыла, словно почувствовав, вновь потянула к обочине. Между тоненьких стволов голубели кусты незабудок.

— Эва, грибок! — заметил Горисвет. — И ещё! Крут, да тут их много! Я наберу.

Под громкое урчание собственного живота он остановил Ночку. Ели они с братом теперь скудно. Нанимали их охотно — не найти было нынче в княжестве таких становков, какие не лишились бы рабочих рук. Вот только становки попадались им нечасто. Да и Крут, как выяснилось, с больным плечом и спиной был неважный работник. Горисвет за двоих потел. И хлебосольный лесочек им пришёлся как нельзя кстати.

— Не ходи, — вдруг сказала Сорока.

Она озиралась по сторонам, вытаращив глаза, и шерсть у неё на загривке медленно поднималась дыбом.

— Так это… Поедим хоть на ночь, Сорок, — неуверенно возразил Горисвет и посмотрел на брата.

Тот поднялся на локте, покрутил головой, увидел, что рощица маленькая и вся насквозь просматривается, и откинулся снова, скрывшись за бортом телеги.

— Поди набери, Светик, — донёсся его усталый голос.

Кошка вскинулась, вонзив когти кобыле в спину, отчего та брыкула и совсем с дороги на обочину сошла.

— Мне не нравится это место, — упрямо сказала Сорока, но Крут не послушал.

— Ты сама от голода не соображаешь толком, — проворчал он из телеги. — Иди тоже птичку какую слови.

Горисвет спрыгнул с козел, распоясал рубаху, завернул подол наружу, как мешок, и один за другим полетели туда ладные, крепкие грибы. Подосиновичек, подберёзовичек, боровичок, россыпь лисичек на пне — не роща, а божий подарок!

— Да тут ещё черника! — радостно крикнул парень через плечо.

Обобрав низкие заросли, он потянулся под ёлку и выудил из-под особенно тяжёлой лапы пузатый боровичок. Из эдакого красавца добрая похлёбка выйдет. А этот — засушить на солнышке. А вон с тех кусточков как раз можно тонких прутьев нарвать, чтоб на них грибы насаживать. А уж запахи какие стоят!

Подол уже изрядно тянул рубаху к коленкам, и Горисвет решил опорожнить его на возок. Обернулся со счастливой улыбкой и не увидел ни Ночки, ни телеги, ни дороги. Рощица оказалась куда больше, чем ему виделось с телеги.

— Крут! — позвал он, изумляясь, что умудрился так далеко отойти. — Сорока!

Ответа не было. Горисвет прошёл вперёд, мимо дырок в земле, откуда срывал грибы, мимо обобранных черничных кустов, мимо пня, с которого сорвал лисички, пока не уткнулся в ту же самую приметную ёлку с тяжёлой лапой.

Чудно… Парень обернулся назад и вновь прошёл по своим следам. Вернулся к той же ёлке, и тут-то ему стало страшно. Разом проморозило спину, разжались сами собою руки, выпустив подол. Грибы рассыпались по земле.

— Горисвет Твердятич, — грянуло вдруг.

Голос — что грозовой раскат! Парень упал на колени, схватился за голову, как по шелому ушибленный, зажмурился так, что глаза ломить начало. А когда открыл их, на рощу легла глубокая синяя ночь.

— Куда идёшь, Горисвет Твердятич? — вопрошал голос строго.

— Ты — хозяин этой рощи? — догадался Горисвет. — Ты прости великодушно, грибов я набрать хотел нам с братом.

— Не то говоришь, Светик-сахарок, ещё подумай.

— Я всё верну! Прямо тут оставлю! Смилуйся только, государь-батюшка!

— Опять не то. Хозяин рощи сейчас сидит тише воды ниже травы, а я тебе не государь и не батюшка… Так куда же ты идёшь?

Сердце у Горисвета рвалось наружу, но немедленная кончина, кажется, ему не грозила, и он ответил:

— В стан Бел Дол иду.

— А зачем? — продолжал допытываться голос.

— К княжне свататься.

Налетел порыв ветра, хлопнул по затылку Горисвета — точно отцовская рука.

— Врёшь.

— Князь повелел!

— Снова врёшь, — ветер разорвал на части берёзку рядом с Горисветом. — А соврёшь в третий раз, разорву тебя вот так же.

— Спасти! Матушку, Неждана, Крута, хату отчую! Не нужна мне Любонега, и венец княжеский — не нужен! Ты — Бран? Псы твои к моему порогу приходили, потому и собрался!

Хлёстко ударил его ветер по шуей щеке, бросил оземь. Вспыхнула боль в голове, а когда вспышка погасла, на небе снова было солнце.

— Да не вру я, не вру! — взмолился Горисвет, держась за щёку.

— Одну правду ты сказал, за неё тебя милую. А вторую — сокрыл, за неё и наказание.

Парень молчал, чувствуя, как мокнет рука. Отнял ладонь от лица — красным красно.

— Бросил ты матушку, спаситель, — продолжал голос с упрёком.

— Я не бросил. Неждан с нею остался.

— Неждан, говоришь? А долго ли ты, Светик, будешь на братьев перекладывать?

— Я же…

— Хочешь сказать, мал ещё? Младшенький? Слабенький?

— Я не мал. — Горисвет внезапно разозлился.

— А я не Бран, — неожиданно заявил голос.

У Твердятича текли слёзы от нестерпимого света, но он заставил себя посмотреть на небо. Вокруг солнца зажигались звёзды, которых не должно было быть видно. Следом появилась ослепительно прекрасная луна. Затем вторая, третья, звёзды начали вихриться вокруг них водоворотами. Несколько звёзд сорвались с небосвода и упали рядом с Горисветом, мерцая меж листов черники, точно светлячки. Он поднял одну, дивясь маленькому чуду. Звезда была круглая, твёрдая и тёплая.

— Белолик! Ты — Белолик-бог, небесных светил отец! Светлый государе, не мучай, скажи, чего хочешь от меня?

— Чего я хочу, того ты сам от себя захотеть должен. И вторую правду открыть. А покамест не видать тебе моих даров.

— Каких даров, государе? — спросил Горисвет, вскакивая, и понял, что остался один.

Парень стоял, как громом поражённый, озирался и глядел то на небо, снова ставшее обычным, то на вырванную и изломанную берёзку. У рощи вновь появились края, посреди пролегла дорога.

Да только — ни брата, ни телеги.

— Крут! — прошептал Горисвет опасливо.

— А не покажу, — прошептали в ответ.

Обернулся Твердятич на голос и увидал высокое создание, склонившее к нему жуткое вытянутое лицо. Было оно как человек, о двух ногах, только кожа серая в зеленоватых наростах наподобие древесной коры, заместо одежды ветки да листья, а глаза — чёрные провалы, в которые розовый свет заката совсем не проникал.

— Г… государь Белолик? — вымолвил Горисвет пересохшими губами.

Существо наклонило голову набок по-птичьи.

— Ушёл Белолик, мальчик. Теперь за тебя вступиться некому.

Оно сделало шаг вперёд, парень отшатнулся, запнулся о невесть откуда взявшийся корень и упал навзничь. Неверной рукой зашарил он по земле — хоть какую палку найти! Существо злобно рассмеялось, щёлкнуло пахнущими гнилью перстами, и нежные черничные кустики схватили Горисвета за запястье мёртвой хваткой. Рядом врастали в землю рассыпавшиеся грибы — будто и не срывал их никто.

— Ни одна палка тебе здесь помогать не станет.

— Ты! Ты — леший! Хозяин этого места!

Снова смешок.

— Да. И нет. Вот выращу свою рощицу, стану лешим. А пока — рощий я. И ты мне тяжкий вред причинил.

Существо опустилось рядом с немеющим от ужаса Твердятичем на корточки, потрогало его пленённую руку, ту самую, которой он прижимал след от белоликовой пощёчины. Склонило ещё ниже страшный лик к окровавленной ладони, потом приблизило его к щеке Горисвета.

— Сладко пахнешь… И черничке моей нравишься. Вон, смотри, как облизывается.

Горисвет скосил глаза вбок и увидел, как кусты черники трут друг о друга обагрённые кровью листики. Он дёрнулся и понял, что ноги и другая рука тоже в ловушке. Сердце у него забилось ещё сильнее, он закрыл глаза, и вдруг вспомнился ему образ: дорога в лунном свете, их дом и мать, сиротливо глядевшую вслед.

Что он, не мужик, в самом деле? Перед Сворой не струсил — и теперь негоже!

Собрал смелость, сколько было её, открыл глаза, посмотрел рощему в уродливую морду. Охоч оказался страхолюд до разговоров. Был бы Крут здесь, уж он бы отбрехался. Надо попробовать.

— Ты это… Прости, батюшка. Я отродясь таких хлебосольных полян не видывал, вот ей-ей. Так подивился, что не удержался… И я больше не возьму у тебя ни грибочка, ни ягодки. Ни травиночки не примну. Только отпусти нас.

— Не в этом дело, — ответил рощий. — Грибочки да ягодки я как раз для путников вроде тебя выращиваю. Но ты прогневил Пресветлого, и он убил мою берёзу. Тебе, ничтожному, в назидание.

От злобы в голосе рощего у Горисвета выступил пот на лбу, и он попытался увести мысли лесного хозяина в другую сторону.

— Батюшка рощий, а зачем вообще Белолику твоя земля понадобилась? Не мог он другого места выбрать?

Рощий погрузил голову в землю рядом с рукой Твердятича, а следом и сам весь в неё канул, как в воду. Снизу послышался его ответ:

— Вот и мне интересно, человече… Место я, конечно, себе непростое выбрал. — Голос перекатывался, кружил, то одесную, то ошую доносился. — В этом месте жизненная сила в узелок свилась. И роща цветёт, и я крепну. Но Пресветлый — могучий бог. Ему весь небесный свод — что мой узелок. Куда свет падает, туда и глас его проникнуть может.

— Хочешь, я спрошу у него? Он мне дары сулил, так давай я заступлюсь за тебя? За тебя и за твою рощу. Отвечу правильно на его вопросы, он со мной вдругорядь заговорит, тут и спрошу. Может, он и берёзку твою излечить сможет.

— Ха-ха-ха! Дерзок ты, муравьишка, да сверх меры самонадеян. Не обещай того, чего тебе не выполнить. С Белоликом тебе уже не свидеться, а берёзку я сам излечу.

Рощий беззвучно вырос из-под земли, навис над Горисветом, точно поломанный тополь. В руках он нежно держал изувеченное деревце.

— Ну вот, — молвил он, — Готово всё. Жизнь за жизнь.

Горисвет неистово задёргался в путах — напрасно!

— Постой! Может, я смогу работу какую сделать для тебя?

— Не нужно мне твоей работы. Жизнь за жизнь. Я землю напою твоей кровью, по узелкам её пущу, она в жизненную силу перебродит, и по берёзкиным жилам потечёт. Али скажешь, неправедно это?

На чернике выросли шипы и вонзились в Горисвета. Из множества ранок потекла кровь, впитываясь в пушистый мох и мягкую хвою. Парень изо всех сил старался не стонать. Не особенно-то больно было, но страх всегда усиливал боль, уж эту науку Твердятич давно усвоил.

— А и неправедно! Если берёзку излечить можно, выходит, не умерла она. Скажи, сколько крови надо, я отдам, а после — отпусти с миром.

— Увы… — рощий вырыл серой ладонью ямку рядом с узником, воткнул в неё корневищем раненое дерево,бережно прикопал. — Жизненной силы для неё много надо. Деревья — крепки. Век их долог. Твоей быстротечной кровью такую жизнь поровну не восполнить. Всё возьму, сколько есть. Авось, хватит.

Понял Горисвет Твердятич, что словесный бой проигран. И принялся остервенело рваться из объятий черники. Да только расцарапал кожу ещё больше.

— Белолик! — взревел он, и голос по-мальчишески дал петуха. — Помоги! За твою вину умираю! Это твоя правда, Пресветлый?

Сквозь его сжатые пальцы вырвался луч ослепительного света. Он всё ещё держал в кулаке звезду.

— Гляди, там! — услышал он голос Сороки, приглушённый, точно сквозь стену.

Звезда раскалилась, испепелила оплетавшую запястье чернику, запалила рукав рубахи с маминым вышиваньем — а десницу не тронула. Одесную Горисвета по воздуху пробежало зыбкое марево. Лучи, выбивающиеся промеж пальцев, выжигали в этом мареве дыры, как в паутине, и сквозь те дыры Твердятич увидел борт телеги. Он разжал ладонь, свет залил всё вокруг, и от марева ничего не осталось. Ночка, Сорока и Крут были совсем рядом — рукой подать.

Кошка зашипела и бросилась стрелою прямо рощему в лицо, запустила когти в чёрные глазницы. Нечего там было расцарапывать, но лесной хозяин отвлёкся.

Крут меж тем соскочил с телеги — откуда вдруг прыть взялась! — принялся вырывать из зарослей ноги Горисвета. А сам младший Твердятич выпустил звезду и принялся свободной рукой освобождать пленённую. Взлетели вместе в телегу, и на сей раз — Крут на козлы.

— Сорока, назад! — крикнул он окрепшим голосом.

Кошка послушалась, Крут стегнул Ночку хворостиной, та рванулась — да чуть не выдернула оглобли. Телега словно к земле приросла. Горисвет свесился с борта. И верно — приросла! Колёса погружались в мох, вот уже дошёл он до днища, и так застыл.

Злобно вперил в них рощий тёмные провалы своих невозможных глаз. В руке он перекатывал холодный тёмный камушек.

— Ишь ты, — молвил он, и голос его был страшен, — Пресветлый тебе крошку хлебную бросил. А всё одно не отпущу. Отгорела звёздочка, — и он выбросил камушек в ельник. — Страдает моя берёзка, даже если ты, глухомань, её стонов не слышишь. И пока крови не выпьет, не прекратится её мука. А чернику пожжённую — уже никак не вылечить.

Взметнул он ветвистые руки, кругом завихрилось новое марево, укрыло от солнечного света, будто занавески задёрнули.

Горисвет схватил Сороку, обнял её и шепнул в самое ухо:

— Ещё звёзды были, найди, — и попытался бросить за спину, по другую сторону от телеги, но та вцепилась когтями ему в плечи.

— Нет, — молвила твёрдо. — Не выйдет. Не с ним.

Затем перепрыгнула на бортик телеги.

— Поздорову тебе, Клёнов сын.

Рощий опустил воздетые руки и подался вперёд к Сороке.

— А ты ещё кто? Откуда меня знаешь? А-а-а, постой-ка…

— Не будем обо мне, — оборвала кошка. — Знаю я твоё ремесло. Послушай, что скажу.

Она спустилась и пошла прямо к чудищу. Он склонился к ней, как склонялся к Горисвету, и они о чём-то тихо заговорили. Твердятичам только переглядываться и оставалось. Сунулся было Крут к ним, но между ними и братьями ещё одна завеса оказалась.

Наконец рощий выпрямился.

— Благодари всех богов, человече, и благих и скверных, что она с тобою путешествует. Вы уйдёте живыми. Но только если сделаете всё, как я велю, и ни слова поперёк не скажете.

Твердятичи закивали.

— Ложись на мою землю, белоликов избранник. И ты ложись, — он повернул голову к Круту.

Они молча повиновались. Руки и ноги их тотчас обвила жадная черника. Подошла Сорока, сказала тихонько:

— Не бойтесь, — и легла между их головами.

Черника оплела и её.

— Я заберу крови у всех троих. Берёзке хватит. И на вас хватит. Лошадь вашу я милую, ибо неразумна.

— Спасибо, батюшка рощий, — молвил Горисвет, чувствуя, как шипы впиваются в кожу и обновляют ранки.

Сбоку тихо охнул Крут.

— Потом объяснишь, Светик, — прошипел он сквозь зубы, но перечить воле рощего тоже не стал.

Когда Горисвет открыл глаза, берёзка стояла как новая, только полосы на ней были не чёрные, а красные. Он пошевелился и понял, что черника отступила. Парень с трудом перекатился набок, приподнялся; тело было тяжёлым и сонным. Крут вяло ворочался, он был весь в крови, но тоже свободен. А под ними на земле — ни кровиночки.

— Сорока, — позвал Горисвет.

Кошка лежала неподвижная, но её бок, весь в алую крапинку, мерно опускался и поднимался.

Жива.

Из-под земли зазвучал голос рощего, и теперь он казался спокойным, даже мирным.

— Не обманули. Не подвели вы свою подругу. Я тебя прощаю, человече. Вот тебе мой дар на прощание, за то, что не побоялся за мою берёзку по доброй воле кровь отдать. И подачку Пресветлого тоже забери.

Из земли выросла тугая лоза, и свились из неё две корзины. Следом сами собою сползлись со всей рощи грибы да ягоды и по корзинам сами разложились. А затем высунулась из-подо мха серая рука и оставила горсть круглых каменьев. Все внутренним светом озарённые, и только один — погасший.

— Нынче спите спокойно. А наутро уходите, и больше не возвращайтесь на мою землю.

Горисвет протянул окровавленную руку, сгрёб звёзды, смежил устало веки и уснул.

Проснувшись поутру, они еле-еле взобрались в телегу, которая стояла теперь всеми колёсами на вернувшейся куда положено дороге. Младший Твердятич чувствовал себя так, будто его по песку проволокли. Крапинки порезов закрылись и больше не кровоточили, но саднили изрядно. У Крута, верно, тоже, потому что и он едва шевелился. Сороку они на телегу на руках подняли и крутовым армяком укрыли.

Только Ночка была свежей и бодрой, знай себе пощипывала травку, и Горисвет едва удержался от того, чтоб её одёрнуть. Ему и единую травинку в этой роще сорвать было боязно. Но, видно, рощий позволил.

Едва тронулись, Клёнов сын вырос вновь из земли и зашагал рядом с телегой. В глазницах у него цвели незабудки, а кожу вместо древесной коры покрывала густая поросль молодой травы. Он улыбнулся Горисвету, положил руку на борт телеги, и прямо из сухой древесины вырос крохотный кустик с яркими листьями.

— У твоего брата на спине рана нехорошая. Разомни между пальцев, чтобы листья дали сок, вотри в рану. Он терпит, он тебе не сказывает, но на него за эту рану уже госпожа Мертвинка поглядывает. Вот это, — он опустил возле кустика пару мёртвых мышей, — кошке. А это тебе берёзка передала. Понравился ты ей. Ради неё никто ещё никогда так не поступал. Тут её сок, с перебродившей жизненной силой смешанный. Выпей, если совсем худо станет.

Рядом с мышами рощий опустил маленькую деревянную бутыль. Поклонились ему Твердятичи и потеряли вмиг из виду.

А когда роща закончилась, Крут глянул через плечо и спросил сурово:

— Ну, рассказывай.

И Горисвет, сорвав с целебного куста первый листок, принялся рассказывать без утайки. А когда закончил, обнаружил, что Сорока тоже проснулась и глядит на него потускневшими от слабости глазами — голубым и зелёным.

— А ты? — обратился к ней Крут. — Откуда этого Клёнова сына знаешь? Кто сама такая?

Она фыркнула.

— А я разве на простую кошку похожа?

— Ха, и то правда! — И Крут впервые после встречи с “Зайцами” улыбнулся. — Видал я зверей да птиц говорящих, но ты у нас прямо разумница.

— Ну кому-то из нас надо быть разумницей, Крут Твердятич. Не тебе же, который никому не сказал, что у него рана заязвилась.

Брат виновато потупился, не переставая, впрочем, улыбаться своею привычной лукавой улыбкой, которая у всех сыроглинских девиц сердце забрала.

Горисвет внезапно вздохнул по Милане. Может, слюбилось бы? Может, когда княжна женится, вернуться ему домой, попросить снова её руки, на сей раз честь по чести, со сватами, с подарками… Домик себе построить; братья помогут. Рядышком, в Сырых Глинах, только не под отчей крышей. И зажить наконец доброй да мирной жизнью. Твердятич оглядел свои исколотые руки, потрогал расквашенный разбойниками нос, ранку от божьей оплеухи и тоже улыбнулся.

Да уж, было бы недурно…

Горисвет разложил по телеге грибы рядами, подставляя их жаркому солнышку и стал ковыряться в корзине с ягодами, выбирая малину и смородину. На чернику ему даже глядеть не хотелось.

Чудные грибочки подсыхали прямо на глазах. Ну удружил Клёнов сын! Напугал до смертушки, мало не убил, но зато и одарил с лихвой.

Парень начал спешно переворачивать грибок за грибком, но солнце вдруг скрылось. День выдался ясный, и Горисвет поднял глаза поглядеть на единственное облачко, что так прицельно укрыло их от света.

С неба на телегу бесшумно падало огромное тёмно-зелёное чудовище.

Междусказие Четвёртое. Огняна

Огняна широкими кругами бороздила необъятные воздушные поля над речицкими землями. Воздух пел под её крылами, и она забывала обо всём. Она ликовала. Матушка бы не одобрила.

В мире, где единственный мужчина, которого Кровяника в жизни любила, поступил с нею так, что лучше бы убил; в мире, где дитя всё детство слёзно молило мать не искать смерти; в мире, где злые были счастливы, а несчастные становились злыми, — о, если бы матушка узнала, что в этом мире Огняна ликовала, она изошлась бы кровавой пеной от ярости.

Сова чуть накренила лёгкое тело и заложила пологую дугу, слушая пение ветра в чутких ушах. Затем спикировала вниз, налетела безмолвной гибелью на беспечно зазевавшуюся полёвку, проглотила её на лету целиком.

Что ж, пора действовать.

Она сделала ещё кружок, ощущая несколько невидимых тонких ниточек, тянущих её в разные стороны, и выбрала ближайшую. Одна ниточка — один человек. Лёту было несколько часов, но в Огняне клокотала дарованная Браном неутомимость. Пока она помогает свершиться мести, она не устанет.

Харчевня на перекрёстке. Внутри полным полно народу, и куда-то за стены уводила нить. Огняла облетела харчевню кругом, заглянула в окна.

Вот он! В верхних комнатах, с тремя сторожами. Немолодой, богатый, но роду не знатного, это видно. Купец? Впрочем, какая теперь разница. Светилась у него на челе печать матушкиного бога — значит, сбылась у него какая-то из пословиц.

Сова уселась на дерево, откуда было видно окна, и стала ждать. Купцу принесли еду в комнату, затем унесли пустую посуду, подали вина и оставили. Потом он махнул мясистой рукой, отпуская стражников, те закрыли дверь в комнату снаружи. Купец выпил залпом, отёр со лба пот шёлковым платочком. Распахнул окошко настежь.

Удачно! Огняна вознесла благодарность Брану.

А купец тем временем скинул богатый зипун и лёг спать. И тогда сова спорхнула с веток, влетела к нему в комнату, уселась на подушку и положила ему лапу на чело.

Вспыхнула лапа и прошла сквозь купечью голову, как раскалённый уголь сквозь сугроб, оставив глубокую обугленную дыру. Купец мелко затрясся, засучил ногами и руками. Мягкая перина поглотила звук и впитала растёкшуюся под его портками смердящую лужу. А спустя несколько мгновений иноязычный символ, части которого ещё рдели по краям от совиного следа, потух.

Огняна тихо вылетела в окно. Теперь следующий.

Сказ Пятый, в коем княжна переходит из рук в руки, да из рук вон плохо

Неладно ложилось на бумагу любонегино письмо. Неровно. Хотела она уважить шехзаде и вместо привычных, тонко выделанных кож, взялась писать на этой подаренной абирцами невидали. Перо по ней больше