Пять пословиц за венец

Ну ничего. Они с матерью воздадут по заслугам их врагам, и всё пойдёт на лад. Можно будет выйти на люди, может, даже поселиться в каком-нибудь становище. Или хоть в каких малых становках — не важно, зато не в лесу с мошкарой. Огняна любила друзей из чащобы — куниц, лосей, рысей. Но не мошку!

Коротко и решительно вздохнув, девушка заправила за ухо рыжую прядку и всыпала в котёл стебельки зубчатника. От этого отвара многое зависело, не приведи боги где ошибиться, и не сработают чары.

Кровяника взволнованно расхаживала взад-вперёд по тёмной горнице, поглядывая на дочь. Огняна видела, как то и дело дёргается её рука — выхватить поварёшку, подправить, проследить хотя бы. Но нельзя было и слова молвить. Ведает тот, кто ведовство своё в отвар вливает. Вмешайся она, и отвар для обеих тайными знаниями отзовётся — но для каждой вдвое слабее.

Наконец над загустевшим отваром лопнул последний вязкий пузырь, выпустив облачко пара, и девушка расслабила одеревеневшие от напряжения плечи. Мать ринулась к котелку, принюхалась и облегчённо прикрыла глаза.

— Добрая работа, девочка. Молодец.

Огняна же зачерпнула из котла поварёшкой и, морщась и дуя, испила зелья. Обратила взор вовнутрь и ничего не почуяла. Видать, рано ещё. Ни одна из пяти пословиц не сбылась.

Девушка разделась донага, отложила одежду в сторонку — сама вышивала, жаль замарать. С криком вонзила себе в шею твёрдые ногти и стала сдирать кожу, точно бересту. На шее кожа тонкая, с неё всегда начинать проще было, это Огняна давно выяснила. Как боль унять — не выяснила только…

Посыпалась кожа на пол мокрыми лоскутами, упали волосы цвета вечерней зари, скрутилось и переломалось тело, стихли жалобные стоны, и вместо девицы в тёмной горенке забила крылами большая серая сова.

Кровяника тем временем принесла мягкий беличий желудок на плетёном ремешке, бережно наполнила его зельем, закупорила смолой. Затем подобрала маленький кусочек дочкиной кожи, в крошечный холщёвый мешочек завернула и оба Огняне на шею повесила.

— Ну лети теперь, Бран с тобою. И смотри не упусти, слышишь?

Сова толкнула крылом приоткрытый ставень и была такова.

Сказ Третий, в коем косица даёт, забирает и вновь даёт

Круту хотелось бросить вожжи и заткнуть уши. Правое переднее колесо у телеги скрипело, не переставая. Умей он считать до множества, мог бы по одному только скрипу с сомкнутыми глазами сказать, как далеко они уехали. Отец ему говорил разобраться с колесом, но парень всё откладывал и откладывал работу в дальний кут — да так на скрипучем сам и поехал.

В довершение, на задке громко сопел Светик, и не мешали ему ни тряска, ни солнце, ни вспрыгнувшая на грудь кошка Сорока.

Крут обернулся, чтоб в очередной раз подивиться на мальца, и едва не зашипел от боли — одна борозда на спине, самая глубокая, треснула и закровила. Не на шутку разошёлся Твердята Годинович, порку сыну задал такую, какую взрослому парню уже стыдно получать. А всё одно — не по-отцовски вышло. Сбежал Крут, и пусть попробует теперь старый его достать и за кудри по избе проволочь… Парень победно оскалился сквозь боль.

— Ишь, разулыбался, — заметила проницательная кошка, усаживаясь рядом на козлы. — От одной юбки убёг, молодец. А куда убёг — подумал? К другой юбке.

— Ты не сравнивай, Сорока. За этой юбкой полкняжества охотников. А та юбка по мою свободу только одна. Ну… две.

— Три.

— Две. Третья за Светика идти собиралась.

— Спорь сколько хочешь, а я всё одно права, — заявила попутчица. — От волков убегал, да в берлогу попал. Как думаешь, вдруг это уже первая пословица на твоём счету?

Крут легкомысленно махнул рукой.

— Нет такой пословицы, ты её только что выдумала. И потом, я везучий. Найдётся кому вперёд меня влезть. Скорей уж этот обалдуй княжниным мужем станет, — он показал на брата.

— Скорее всего, ни одному из вас им не стать. Тогда что? В Сырые Глины вернёшься?

Парень перестал улыбаться и сказал резче, чем хотел:

— Никогда.

Кошка посмотрела на него искоса и на сей раз смолчала. Она прыгнула с козел на оглоблю, прямо на ходу пробежала до конца и перебралась Ночке на холку. Кобыла недовольно всхрапнула, но Сорока только вцепилась крепче коготками и прошипела:

— Иди смирно! Тогда и усядусь.

Ночка была бессловесная и ничегошеньки не поняла. Она дёргала шкурой, хлестала хвостом, мотала глупой головой — всё без толку. А Сорока, качаясь из стороны в сторону, пыталась устроиться на Ночкиной широкой спине. Картина была уморительная, и Крут вновь улыбнулся.

— Да хватит тебе её терзать, — пожурил он беззлобно. — Иди лучше глянь, что нам матушка в дорогу дала.

Вместо того, чтобы вернуться по оглобле, Сорока оттолкнулась от Ночки и перемахнула в телегу одним длинным прыжком. Кляча заржала и рванулась, заставив Крута как следует повозиться с вожжами, успокаивая её.

От рывка проснулся Светик.

— Мы где? — спросил он первым делом.

— К Дубовому подъезжаем. Ты ещё приляг, вообще всё проспишь, — ответил Крут.

А кошка уже шарилась по котомкам.

— Лук, хлеб, курятина вяленая, сыра кусок… Фу, тёплый! М-м, рыбка… Тряпки, тряпки, тряпки, лапти, ещё лапти… Косица без двух рубчиков… О, свинячьи ушки, это мне, что ли?

— Навряд, — сказал, зевая, младший брат. — Разве только ты её предупредила, что с нами пойдёшь. Я вообще-то и сам ушки люблю, дай-ка…

Сорока и Светик стали ругаться из-за ушек, а Крут подумал, что надо бы в Дубовом колесо проверить и Ночке попонку какую купить, а то вон уже, вся спина в полосах. “Как у меня”, — мелькнуло в голове, и он горько усмехнулся.

Ну ничего. Больше никогда.

Становище Дубовое встретило их зноем и гомоном ярмарочного дня, непривычно визгливым — бабских да девичих голосов в нём стало куда больше, чем обычно. Ещё галдели гуси и куры, о чём-то споря, и некоторые из них нет-нет да и выругивались человечьим языком. Одна проходящая мимо ослица, тянувшая небольшой возок со шкурками, чуть не наехала на Ночку и прогудела:

— Куда прёшь, дылда?

На что Сорока разразилась шипящей бранью, и до того крепкой, что даже Неждану дома так говорить не позволялось. На шум тут же подошёл ражий детина, оружный и с грозной мордой.

— Стоять! — рявкнул он. — Куда заехал, голодранец? Я же вижу, пустой ты. Поворачивай, а то сейчас своей телегой все ряды растолкаешь! Вон туда, на лужок. — И он махнул куда-то вдаль, где меж домами виднелись возы и стреноженные лошади.

Крут приложил ладонь к сердцу, широко улыбаясь.

— Не серчай, не сообразил я. Тотчас уберёмся. Подскажи только, где бы мне найти попонку кобыле и какие сапоги покрепче нам с братцем.

Послушание и дружелюбный тон Твердятича немного смягчили детину. Он смерил братьев снисходительным взором.

— Попону вон там, третий ряд от края. А сапоги… Наплети лучше лаптей себе. На сапоги тебе серебра не достанет.

— Чего это, — встрял Светик. — У нас есть…

Крут оборвал мальца крепкой затрещиной и закончил за него:

— У нас есть лапти, мил человек, да я думал, может, ещё чем разжиться… Но ежели за сапоги серебром берут, то придётся, видно, так в лаптях и ходить.

— Да ты не тушуйся, малой, — усмехнулся детина, — думаешь, ты один такой к княжне свататься поехал, гол да бос? Повидал я вас, женишков, за сегодня немало, и ещё повидаю.

— И то правда, — Крут обаятельно рассмеялся, — Всё равно она какого-нибудь боярича выберет. Ну да ладно, неча тут стоять место занимать, поедем мы. За совет спасибо.

Он кивнул детине, который так до конца и не расслабился, и принялся кое-как разворачивать Ночку промеж рыночных рядов. Благо, с краёв они стояли не плотно. И правда, чего это он… Ещё бы в самую серёдку заехал, тогда вообще б не повернуть было.

Уезжая, он всё чувствовал спиной неприязненный взгляд. Раз не вынес — обернулся-таки. Давешний молодец так и глядел им вослед. И Светик на задке сидел, колючий, словно ёрш.

— Ты чего?

— Не ждал я от тебя, — ответил малой тихо.

— А ты язык не распускай!

— Мог и словами сказать! А ты — сразу тумаками, как отец.

Разом обозлившись, Крут занёс руку для второй затрещины. Зажмурился младшенький и вжал голову в плечи, а перед ним заступила, вздыбив спину колесом, Сорока. Крут опустил руку. И тогда только понял, что замахнулся не свободной рукой, а той, в которой держал хворостину. Как от брошенного в воду камня, плеснулся в нём стыд, растревожил, разлился по всему его существу, и улёгся на дно тяжким секретом.

Так ему теперь и лежать там…

Доехав до вытоптанного луга, Крут остановил телегу, перелез к Светику и толкнул его в плечо легонько.

— Ладно, я это… Погорячился с перепугу. Ты пойми, нельзя так про серебро болтать, мало ли, кто услышит.

— Да понял я, понял, — буркнул Светик. — Я не буду больше.

И они вместе занялись телегой и Ночкой. А Сорока переводила с одного на другого разноцветные глаза, зелёный и голубой, и кончик её хвоста хлестал, что та хворостина.

Сапожки они всё же нашли, и даже по средствам. Светик, как девчонка, заприметил красные, хоть и не сказал ничего. Старший Твердятич сделал вид, будто не заметил, как малой на них смотрит. Такие больно в глаза бросаются. Простые бурые сапоги он тоже покупать не стал, выбрал башмаки из кожи. Уже лучше, да и большая часть косицы при нём осталась. Крут отделил один рубчик, отдал Светику и наказал купить ещё снеди в дорогу, а если что останется — разрешил сладеньким побаловаться. Братишка молча кивнул с угрюмым видом и опять не проронил ни слова.

Ничего, не впервой братьям драться. Оттает.

Крут купил попону, вернулся в телегу и принялся думать, как им дальше быть. Выехали они ночью, и к Дубовому лошадь уже изрядно устала. Если простоят весь день, чтоб она как следует отдохнула, то выезжать выйдет снова в ночь. А если в становище заночуют, не явятся ли к их дому брановы псы? Гласная передавала ни дня не медлить, а они и так половину дня да половину ночи в Сырых Глинах провели. Да не в сборах, а пытаясь хитростью от князева указа уйти. А ну как следит за ними Свора с особым тщанием…

Крут поёжился и рассудил каждый день давать Ночке часа на два меньше спать, выезжать всё раньше и раньше, пока не выровняется всё. Принятое решение его успокоило. Парень откинулся на досках, укрыл глаза локтем и задремал.

И привиделись ему цветущие сады, где дивными голосами пели девицы — одна другой милее. А одна была такой красы, что смотреть больно. Он опустил очи долу, и казалось ему, что от её пения душа цветами покрывается. А девица подошла, потрепала по щеке, словно щеночка, и молвила:

— Хороший ты. Мой ты. Не тревожься ни о чём. Не позволю тебя против сердца брать.

И такая любовь его охватила! К брату глупому, к отцу жестокосердному, к кошке Сороке, к кобылке Ночке, к матери ласковой, к тому детине оружному, что их из ярмарочных рядов повернул — ко всему свету белому любовь.

— Хороший, — прозвучало, угасая.

И он проснулся, совершенно ошеломлённый. Девицы ему снились часто, но такое…

Запахи диковинных цветов растаяли, и вместо них знакомо запахло разогретой травой и лошадьми. Уже вечерело. Светик развалился прямо на лугу, рядом лениво охотилась на кузнечиков Сорока. Крут поделился своими замыслами, и возражать ему никто не стал. Они ещё немного полежали, наслаждаясь безделием — дома-то всегда работа находилась. Но было отчего-то не радостно.

Когда солнце заалело, Крут поднялся первым и стал запрягать Ночку. Младший взялся укладывать покупки в телегу так, чтоб ничего не рассыпалось по дороге. Потом достал из-за пазухи оставшиеся деньги и швырнул старшему брату, и тот понял, что никаких сладостей он не покупал. Кошка за ними внимательно наблюдала, и снова у неё метался из стороны в сторону чёрный хвост. И вдруг она взбежала Круту на плечи прямо по штанине, отчего тот заохал, и укусила за голову.

— Да ты озверела, что ли, мохнатая!

— Ни один по чести не извинился! — зашипела Сорока, перепрыгнула на Светика, взобралась по его спине и тоже укусила. — Ни второй!

Твердятичи переглянулись, потирая головы, рассмеялись и пожали друг другу руки. И маленькая гроза, висевшая между ними весь день, так и не разразилась.

Вскоре становище Дубовое осталось позади, и снова противно скрипело колесо, про которое Крут так и не вспомнил. Довольная Сорока умостилась на тёплой конской спине, и Ночка под попоной на сей раз её и не заметила вовсе.

Проехали широкие поля, перекатились через речушку, потом въехали в лесок. Он сгущался, крадя у путников лунный свет, и несмотря на середину лета, вскоре стало прохладно. Светик достал из узелков армяк и накинул брату на плечи. А Крут во весь рот улыбнулся и протянул за спину припрятанный ещё с ярмарки пряник. Знал, что обиженный малец ничего себе не купит.

Всё переменилось в единый миг. Телегу тряхануло, вскрикнул сзади Светик, заорала Сорока. Крут рывком обернулся и едва избежал удара по затылку, получив вместо того по плечу дубинкой сверху.

Трое. Во что одеты, впотьмах не разобрать. На головах берестяные личины белеют. Один — верховой, на взволнованно танцующем коне. Тихо, копыта, что ли, замотали?

На другого Сорока бросилась. Тот её поймал в прыжке да отбросил куда-то в лес, точно ветошку мокрую. Громко стукнулась она о дерево и затихла. А тать впечатал Светику кулак в лицо, схватил одну из котомок, перемахнул через тележный борт и шмыгнул в чащу.

Третий — Крутов противник. Твердятич махнул хворостиной, но подвело налитое болью плечо. Играючи увернулся лиходей, хвать вторую котомку и по другую сторону от телеги наземь соскочил. А когда спрыгнул за ним Крут, он бросил добычу конному и в чащу рванул. А всадник поймал котомку и вперёд по дороге умчался.

Крут кинулся к брату, вгляделся в лицо.

— Нос разбил, пустяки, — прогундосил Светик.

Оставив его, Крут принялся спешно распрягать Ночку, и руки у него так и порхали. Но как же он себя костерил! Дурак, что седло не взял из дому. Дурак, что косицу в котомке оставил. Дурак, что в ночь поехал.

— Найди Сороку! — отрывисто пролаял он через плечо. — Я за конным, вы за пешим. Но без кошки один не ходи, понял?

Взлетел кобыле на спину, обхватил ногами крепко и поскакал вслед ворам.

Страшно как… Ночью, в лесу, верхом — хуже не выдумаешь! Или лошадь об корни ногу сломит, или сам — об ветки голову. Но они — тоже конные. Им с дороги некуда деться. И Крут подстёгивал что есть мочи кобылу.

Он гнал и гнал, и с каждым мигом всё меньше было в нём уверенности. Раз напали ночью верхом, не боялись коней покалечить, значит, им было куда удирать поблизости. Крут осадил Ночку и закрутился на месте. Прислушался — лес как лес. Медленно остывала в Твердятиче кипящая кровь, успокаивалось дыхание. Он спешился, присел, попытался в темноте разглядеть следы на дороге. Ничего не увидел.

Кто их разберёт, может, свернули где по дороге, а может, далеко вперёд успели ускакать. Всё одно, надо к брату ворочаться. С тяжёлым вздохом забрался он снова Ночке на спину, похлопал по вздымающимся бокам и отправил назад медленной рысью.

На полпути Крут высмотрел сбоку в зарослях проход, точно дверь в тёмный подпол. На дороге лежали редкие пятнышки лунного света, и одно обрисовало косую рытвину в земле возле того прохода. Вгляделся Твердятич и различил след конского копыта.

Вот оно! Сюда свернули тати. Мгновение он подумал, въехать ли в проход верхом, или войти пешим, и решил своими ногами. Ночка изнемогала, непривычна она была к скачкам. Да и незнакомую чащобу лучше ногами чувствовать.

Крут проехал ещё немного, чтобы звук копыт от прохода удалился, спешился, стегнул Ночку хворостиной по крупу — пусть бежит, пока в телегу не упрётся, а там, глядишь, сама и успокоится — и тихо пошёл обратно. Хотелось отломать сук покрепче, но не стал. Такой треск поднялся бы, впору бы было с песнями к разбойничкам выходить.

Он остановился на миг перед чёрным зевом зарослей, вздохнул коротко и вошёл во мрак. Ветки над его головой сомкнули персты, соткались плотной холстиной, закрыли весь свет, какой был, и парень выставил перед собой руку, заслоняя глаза. Наконец впереди мелькнул свет. Потом ещё, потом он увидел за стеной стволов костерок. Густой лес-то оказался, и не видать огня с дороги.

Разбойников было больше дюжины. Сидели на чурбаках да поваленных стволах, переговаривались вполголоса. Личины лежали рядом, и Крут рассмотрел на них уши торчком, точно как у зайцев. Они ковырялись в их со Светиком котомках, жевали мамкины угощения, а один подкидывал на руке серебряную косицу, и та ловила красные отсветы костра. Все как один были при оружии. Кто с топором, кто с дубиной, кто с ножом. Твердятич прислушался к разговору — решали, кто в дозоре первым стоять будет.

Плечи у Крута опустились. Раз обе котомки у них, малой своего беглеца тоже не настиг. А против всей банды они втроём ну никак не сдюжат. И выкрасть своё обратно не выйдет — караульных тати выставили.

С горьким сожалением он медленно повернул обратно. Долго брёл по дороге, пока его не встретил Светик на телеге. Крут молча забрался, даже не стал по обыкновению сгонять братишку с козел. Сиротливым комочком сидела в уголке Сорока, и Твердятич улёгся, положив рядом с нею голову, и уткнулся лбом в её тёплый живот. Теперь, когда схлынула горячка, в его ушибленном плече медленно и тяжело бился жилобой.

Ни к одному из троих сон не шёл. Так и ехали в подавленном молчании, пока небо не начало голубеть. Давно уже проехали тот лаз в придорожных зарослях, выбрались из лесу, и только тогда Крут мрачно заговорил:

— Сорока, ты как?

— Переживу, — ответила кошка.

— Светик?

— Ерунда, нос только. Сам как?

— Тоже переживу.

— Крут, мы его не поймали… — голос у мальца был виноватый.

— Знаю. Я их схорон нашёл.

Сорока подняла голову с надеждой, но Твердятич вяло отмахнулся.

— Много их. А у меня — только хворостина. Эх, малой, малой… Послушал я их немного. У них в Дубовом свой человек, который на ярмарке к людям присматривается, и лёгкую добычу им указывает. Соображаешь, Светик? А ты ему — у нас есть, у нас есть…

Младший поник, и Крут тут же пожалел, что рассказал ему. Он вон и так виной терзается, что своего татя не настиг. Средний Твердятич через силу улыбнулся.

— Ладно, не кисни. — стиснул зубы, чтоб не показать малому боли, приподнялся и хлопнул его по спине легонько. — Сами целы, башмаки при нас остались, телега с клячей тоже. Доедем куда-нибудь, наймёмся в работники. Дров наколем, воды натаскаем, глядишь, дадут нам еды в дорогу.

Светик не сказал ничего, только растянулась и сдулась его спина от тяжкого вздоха, точно кузнечный мех.

А с первыми лучами солнца навстречу им показался конный отряд.

— Посторонись! — загодя крикнул головной.

Светик послушно поворотил телегу на обочину. Бряцая сбруей и оружием, проехали мимо конники. Младший, разинув рот, провожал их восхищённым взглядом. Крут сел, опёршись на здоровую руку, мимолётно заметив, что ночкину новую попону они тоже потеряли. Даже Сорока — и та с места поднялась, и стало видно, как подволакивает она переднюю лапку. Последний всадник вдруг осадил коня.

— Стой! — гаркнул своим, а потом повернулся к Твердятичам. — Вы чего побитые такие, голь?

Светик схватился за нос.

— Ограбили нас, мил человек, — ответил за всех Крут. — В лесу разбойнички сидят.

Отряд останавливался, к ним подъезжали, слушая, другие ратники.

— В берестяных личинах? — спросил хвостовой. — С ушками?

— Они, — подтвердила Сорока.

— “Зайцы”. Мы ловить их едем. Вы не первые такие ободранные из лесу выехали.

Крут почувствовал, как против воли расползаются губы в ухмылке.

— Дай вам Бран удачи, ратнички! Вы когда поедете, посматривайте ошую дороги, там в одном месте земля копытами взрыта, и лаз в зарослях.

— Ха! — довольно ответил хвостовой, махнул Круту коротким копьецом, и отряд подстегнул коней.

— А вещи наши… — закричал было вслед Светик, но старший на него шикнул.

— Не искушай удачу! Эти сами — такие же разбойнички. Ничем ты не докажешь, что вещи — наши. Трогай.

— Но косица! — сокрушался малой.

— Какая косица? А была она вообще, косица твоя? Ты, голь, ври, да не завирайся! — ответил Крут, подражая голосу хвостового, и Светик притих.

Телега тронулась, заскрипев, и Крут вновь устало улёгся. А через версту младший Твердятич так вскинулся, что едва не упал с козел.

— Крут! — голос его надломился. — Зайцы!

— Что?

Малец обернулся, и его вытянутое лицо было растерянным, точно у ребёнка.

— Ратник их “Зайцами” назвал, Крут! Мы за двумя зайцами погнались, и ни одного не поймали!

Парень так и сел. Сердце отплясывало, точно хмельной дядька на свадьбе. У Сороки шерсть на загривке дыбом поднялась.

— Я ничего особенного не чувствую, — заявил Крут, прислушавшись к себе.

— Я тоже… — отозвался Светик.

— Но Гласная же не говорила, что… Что будут какие-то знаки… Не знаю, малой, не знаю…

— Но…

— Да, один к одному сложилось. Не спорю. — Он помолчал ещё немного. — Ладно, как в Бел Дол доберёмся, так и узнаем.

Светик кивнул и подстегнул замешкавшуюся Ночку. А потом позвал тихонько:

— Крут… А у кого сбылось-то, у тебя или у меня?

Междусказие Третье. Леля

Над княжеским теремом царила обеденная суматоха. Горничная Лелька долго думала, когда ей следует действовать, днём или ночью, и выбрала день. Ночью одного только чуткого уха, одного неспячего глаза будет довольно, чтобы всё пропало. А днём, да ещё и на поварне, где на трёх печах да по семь котлов, да рать поварих, да у каждой по поварёнку… Леля могла бы целый день меж ними тереться и остаться невидимкою.

От доверенного дела сердечко у горничной трепыхалось, точно рыба на берегу.

Ох и не понравится это благой Лелее, чьим именем девочку нарекли. Но Лелька хоть и была сама пострелёнком малым, а уже давно усвоила — на одной любви далеко не уедешь. Уж какой ласковой, какой услужливой она была государыне княжне, а всё ходила пороги мела. А княжнины косы жемчугами другая девка наряжала. Но стоило подставить вовремя ножку сопернице, чтобы с крутого всхода через все ступени вниз пролетела, и Леля сразу сделалась Любонеги Яробоевны первой помощницей.

Однако ж, как возвысила её та подножка, так и обратно в грязь уронить могла. Видел её в тот день боярин Вышерад. Сверкнул маленькими медвежьими глазёнками, потёр бородищу, ничего не сказал.

Лелька тогда две луны ходила, как пришибленная, озиралась. Уже и предыдущую девку погребли, и вспоминать её в княжеских палатах почти перестали, а Леля всё места себе не находила. А потом боярин её пальцем поманил и без предисловий сразу первую работу ей задал. Чёрную, гнусную, и вспоминать не хочется. А только ни слова ему девочка не возразила. Держал Вышерад в одной руке её жизнь, а в другой — её погибель.

Так и потянулось. Тут работёнка, там работёнка, а взамен — то рубчик, то жемчужинка. И сама не заметила, как стала тайно служить боярину Вышераду.

Уняла горничная протестующую совесть, подошла к горшочку с сухими травами, из которых княжне каждый день отвары готовили. Нимало не скрываясь, всыпала полный мешочек свежего сбора, за которым её к дядьке Груздю посылали, и незаметно из рукава горсточку других листьев добавила.

— Несу! — отозвалась на поварихин нетерпеливый окрик.

— Да куда ты, бестолочь, перемешай сперва! Чтоб сухие со свежими поровну были.

— Сей же миг, матушка, — истово закивала Леля, и дело было сделано.

Сказ Четвёртый, в коем кровь обагрила звёзды

Горисвет шмыгнул и осторожно потрогал нос — в очередной раз попытался понять, расквасил его тать или совсем сломал. Обернулся на Крута — брат лежал пластом, рядом с ним пригрелась Сорока, поднявшая голову, едва младший Твердятич на неё посмотрел.

Кошкины глазища в свете низкого вечернего солнышка сверкнули неверным светом, точно огоньки-заманушки из мамкиных баек. Чёрные пятна на её шкурке казались кровавыми, а белые — розовыми, как смородиновый кисель.

— Ну чего он, а? — спросил Горисвет. — Его же не по голове стукнули?

Одно то, что Крут позволял ему править телегой, тревожило.

— Дурачок, — грустно ответила кошка. — По гордости его стукнули. Он-то думал, он тут главный. Надо мной, над тобой, над этой вот дурищей, — Сорока одним глазом указала на вяло плетущуюся Ночку.

— У тебя все кругом дурачки, — заметил Горисвет.

— А нет, что ли?

— А кто кого под кустом нашёл битым, ты меня, аль я тебя? — отбрыкался парень единственным козырем.

— Это другое. Я под тем кустом оказалась, потому что я маленькая и слабая, а ты — потому что дурачок.

— Кишка мохнатая… — привычно огрызнулся Горисвет и притих.

А Сорока перелезла на спину Ночке, чуть не упав под копыта, кой-как устроилась и заметила ещё грустнее: