Пять пословиц за венец

— Гляжу, — прорычал он, — передумал ты, человечий псёныш. И ты, — повернулась к Круту другая голова, — передумал. А жаль. Голоден я.

— Н… на вот, — хрипло прошептал Горисвет и протянул свою краюху к страшной пасти.

Чудище зарокотало, а за ним и второе, и Твердятич понял, что они смеются.

— Живи покамест, человечий псёныш, — молвила тварь и развернулась было, но Горисвет шагнул вослед.

— Постой… Попроси обо мне своего господина? И о брате. Попроси хранить нас в пути.

— Бран не хранит путников, маленький человечек. Он хранит мстителей и ратников. Но я за тебя замолвлю слово. И подношение твоё я принимаю.

Пёс потянулся мордой к хлебу в руке Горисвета, и материна стряпня осыпалась пеплом на траву перед крыльцом. А затем в один скачок перелетели божьи прислужники через полстановков и умчались за поле.

Потрясённые стояли братья Твердятичи, глядя на уходящие во тьму цепочки полыхающих следов, на пепел под ногами, на мокрую прогалину растаявшего инея во дворе. И ближе, чем теперь, они друг другу в жизни никогда не были.

— Ну-тка, Светик, проберись в избу, собери нам по котомке, а я Ночку запрягу.

— Бессовестно как-то, — засомневался Горисвет. — Ночку заберём, а на ком мать с отцом в поле работать станут?

Крут махнул рукой.

— Кобыл, что ли, других в становках не найдётся? Одолжат у кого. Давай, поспешай.

И Горисвет с неистово колотящимся сердцем послушался. Собрал впотьмах два мешочка, себе да брату портки с рубахами, по тёплой осенней накидке обоим, сухарей набросал, сыра, лука, чего нашёл… И столкнулся с матерью.

Стояла Благонрава Ждановна, чёрная супротив белой печи, словно жрица Мертвинки.

— Неспокойно у меня на душе, Светик, — сказала она тихонько.

— Я знаю, матушка. Так князь повелел. Мы уходим. Не хочу на тебя с батюшкой беду накликать. С вами Неждан останется, всё ладно будет.

Она сердито забрала у него их с Крутом котомки, заглянула внутрь, неодобрительно поцокала языком. Горисвет спорить не стал — чувствовал, что мать в этот раз мешать не станет. А она ушла в глубь избы, чуть одежды добавила, чуть убрала, иное по-другому переложила, и снеди ещё дала едва ли не столько же, да серебряную косицу положила, почти целую. Что-то прошептала над котомками и по слезинке в каждую смахнула. Наконец вручила их сыну, завязанные, и за плечи его взяла, вглядываясь в темноте в его бледное лицо.

Горисвет ничего не сказал. Обнял крепко, поклонился в пол и вышел вон. Ни единая половица под ним так и не скрипнула.

Запряжённая в телегу Ночка уже стояла за плетнём, Крут сидел на козлах. Вид у него был взъерошенный, как после доброй драки. Горисвет забросил их котомки, взобрался сам на телегу и обернулся на отчий кров.

Мать стояла у порога, молча глядя на выжженные следы у ступеней. Брат причмокнул, и кобылка тихо тронулась. Под колёсами и копытами еле слышно зашелестела мягкая трава, и лишь теперь Горисвет увидел, что их двор единственный во всех Мокрых Глинах заиндевел. Становки изгибались пологой другой, и, чтобы не терять сыновей из виду, Благонрава вышла на дорогу, зябко кутаясь в шаль. Она становилась всё меньше и меньше, Твердятич вскоре перестал различать её лицо. А потом на дорогу метнулось чёрно-белое пятнышко — Сорока! Она легко нагнала путников и вспрыгнула на поскрипывающие доски.

— Я с вами, — сказала она и свернулась ровнёхоньким кружком. — Кто ещё за вами, олухами, присмотрит…

Междусказие Первое. Хамза

Шехзаде Хамза расхаживал по своим покоям. Взлетали на разворотах полы парчового халата, поблёскивали позолотой мягкие сафьяновые туфли. Его еничары стояли у дверей с глазами навыкат, стараясь даже дыханием не раздражать гневающегося господина. А тот пытался утихомирить разгорячённую кровь и подумать.

Проклятая чады убила Карима-пашу, его лучшего толмача. Речицкого эмира уже сняли с пики и готовят к погребальному обряду. Без союза, заключённого с варварским эмиратом, отец Хамзу даже через порог не примет.

Однако помолвка всё же не расторгнута. Значит, за руку эмиридэ Любонеги ещё можно побороться.

Но с кем теперь и о чём переговоры вести? Видел Хамза на пиру пашей и визирей, да не вышли они родовитостью. Ему, шехзаде абирскому, не ровня. Жаль, не было у эмира ни сына, ни брата, ни дяди…

Хамза с досадой пнул изножье кровати, не заметив боли. Грязная собака вынудила его кланяться. Позор какой… Но настоящий мужчина должен уметь даже позор принимать с честью. За кого другого Хамза и не пошевелился бы, но за эмиридэ стоило. Ограничься женщина разговорами, он не удостоил бы её угрозы внимания. Но она оказалась чады, и могучей. Её условия лучше принять на веру.

Пять пословиц. Варварских? Или и абирские пойдут? И какие именно? Вряд ли любые…

“Одна рука ничего не может, а у двух уже есть звук” — пословица о союзе. Хамза остановился и хлопнул в ладоши. Ничего не произошло.

— Дай руку, — бросил он повелительно одному из еничар.

С громким хлопком пожал мозолистую ладонь воина. И вновь ничего. А должен он что-то почувствовать? Проклятая чады, разумеется, не оставила никаких подсказок.

Ищущий взгляд шехзаде блуждал вокруг.

Он взял с маленького столика чарку с водой и вылил на еничара сзади, затем откинул плащ тому на грудь через плечо и потрогал спину, оставшуюся почти сухой — вощёная ткань выдержала. Тот ни единым вздохом не выказал удивления.

“Вымокни — и узнаешь цену плащу своему. Это две”, — подумал шехзаде и принялся вспоминать ещё пословицы. На ум, конечно, ничего не шло.

— Найди мне бумагу, чернила и калам, — велел он. — И Акима-пашу позови. Он похвалялся, что нравы варварские хорошо знает. Вот и посмотрим.

Сказ Второй, в коем двери и узлы страшат

На языке у Любонеги всё ещё оставался привкус горьких трав, которыми её давеча отпаивали. Княжне подали блюдо с печёными яблоками в меду, но кусок в горло не лез. Один только взгляд на стол, на еду, на посуду — и ей снова являлся вид свадебных яств, залитых кровью, над которыми выворачивался, точно рукавица, боярин Карим.

Девушка перевела взор на двери светлицы, и стало ещё хуже. Как билась она вчера в эти двери, как кричала! Крепко заперли её по отцовскому приказу, и стоял по ту сторону непреклонный Ратко — любимый княжий дружинник.

О том, что потребовала Кровяника, горничные девки княжне нашептали, и она рвалась если не отговорить, то хоть проститься с отцом. Но князь Яробой строго-настрого наказал дочку к нему не пускать — нечего ей такое видеть, мол.

Она заплакала, скорбя и злясь. Смотреть не пустил — но отчего хотя бы не простился, не дал расцеловать в последний раз колючие щёки? Вечно ей теперь будет сниться — не кровь на пиру, не белые рёбра абирца, торчащие растопыренными перстами — а эта дверь и сдавленный голос Ратко.

Растерев руками лицо, Любонега взяла со стола чарку с остатками травяного настоя и выпила до самого донышка. Что туда дядька Груздь намешал, одному Дождю-богу весть, но сердечную боль варево притупляло.

Княжна позволила мыслям потечь в новое русло. Дядька Груздь… Потолковать бы с ним, поспрошать о ведающей Кровянике. Закрыв глаза, девушка взяла на ощупь кусочек яблока и заела горечь.

В дверь постучали.

— Государыня, Хамза-княжич к тебе, с боярином Акимом!

— Проси, — рассеянно ответила Любонега.

Жених вошёл, исподлобья посматривая по сторонам. Княжне рассказывали, что у них в Абире мужчинам в женскую светлицу хода не было, только главе семьи, да и того могли пожурить и за дверь выставить — смотря что за женщина там заправляла. А у речичей только в дальние палаты не пускали.

Впрочем, абирец быстро подобрался и по обыкновению напустил на себя важный вид.

— Здрав будь, шехзаде, — приветствовала она слабо и неглубоко присела по абирскому обычаю. — И ты, паша.

Чуждое языку слово она заранее произносить училась. Это слугам можно титулы коверкать, а она — князя Яробоя дочь. Уж она в грязь лицом не ударит, думалось ей, пока иноземных гостей дожидались. И вот будущее оборвалось, а привычка осталась.

— Эмиридэ, — ответил Хамза равным по учтивости кивком, а чернобородый паша за его спиной склонился вдвое глубже.

Повисло краткое молчание. Столь многое произошло, что и говорить страшно было, и Любонега постаралась просто быть учтивой.

— Угостись вот яблочками, шехзаде, — повела она рукой в сторону почти нетронутого блюда.

Но Хамза коротко мотнул головой. А Аким-паша вышел вперёд и с ещё одним поклоном завёл цветистую и полную оговорок речь:

— Сиятельный Любонега, мой господин, подобный солнцу, выразит любовь и благосклонность твоей красоте, что красива как цветок пустыни. Мой господин шехзаде Хамза говорить хочет, что злая женщина не остановил его решение. Карим-паша убит, но мой господин на сиятельного эмира Яробоя и сиятельного эмиридэ Любонегу не обвиняет, и кровную вражду не будет. А наоборот, союз укрепить. Спросил мой господин, хочет ли сиятельная эмиридэ тоже?

По сравнению с боярином Каримом, у которого только чудной выговор из абирской речи остался,Аким говорил из рук вон плохо. Но Любонега поняла.

Хочет ли она всё же обручиться с Хамзой… Она одна из княжеской семьи осталась, некому за неё говорить. Зная абирские уклады, княжна представляла, что шехзаде сейчас, наверное, сгорал со стыда. Но не Хамза с Любонегою союзом сочетались — Абир с Речьем. Широко с ними торговать отец задумал, вместе на север в набеги ходить, вместе с запада обороняться. С трудом превозмогая муть от успокаивающих трав, она подумала и медленно ответила, стараясь выбирать слова попроще.

— Скажи шехзаде, что я хочу. Но боюсь. Злая женщина сказала, что детей у меня не будет. А без детей союз будет слабый. Может быть… другие эмиры скоро здесь править будут.

Да… Дружина княжья — отцовские кровники — от Любонеги не отвернутся, но бояре — те вскоре начнут головы подымать да на венец белодольский метить. Две надежды у княжны всё же были. Алчны бояре, каждый о себе печётся, и дружины малы у них. Покуда договорятся, покуда объединятся, пройдёт много времени. А вторая надежда — бранова Свора. Пока божьи слуги за неё стоят, даже единое боярское войско ей не страшно.

Аким с очередным поклоном затараторил по-абирски, и Любонеге показалось, что одно слово он с особенной злобой выплюнул. Закивал Хамза, сверкнув чёрными очами, что-то резко ответил, и опять прозвучало то же слово — “чады”, затем знакомое “эмир”.

— Мой славный господин просит, — начал Аким, повернувшись к Любонеге, и княжне подумалось, что Хамза скорее повелевал, чем просил, — что прекрасная эмиридэ, чей ум такая же, как красота, напишет все пословицы. Злая женщина сказал пять, но не сказала какой пословицы. Шехзаде Хамза сделает все пословицы. И никакой низкий родом грязный собака не возьмёт эмират сиятельного Яробой!

Хамза царственно кивал, заверяя сказанное. И Любонега кивнула в ответ.

— Да, — согласилась она. — Я напишу. А ты переведёшь, Аким-паша. А сейчас прошу, уйдите. Нездоровится мне.

Шехзаде, кажется, немного оскорбился, что княжна его спровадила, но ничего не сказал. Паша за них обоих раскланялся, и они вышли.

А Любонега на мягких ногах прошла кое-как в опочивальню и со стоном упала на постель. Три полных чарки дядькиной дурманящей травы она выпила, да и так крепко ей пришлось думать за этот короткий разговор, что сил не осталось вовсе.

Она сдавила виски ладонями. Голова болела так, словно на ней молотобойцы в мастерстве состязались. Девушка скинула расшитое каменьями очелье, отбросив его, не глядя, куда-то на пол, потёрла освободившуюся голову и в один миг уснула.

Пробудилась она уже к вечеру. Действие отвара, видно, прошло, и смотреть на закрытые двери снова стало страшно. Но голова была ясной и не болела.

— Лелька! — позвала княжна.

Стукнули за дверью пяльца о подоконник — видно, горничная по обыкновению вышивала, чтобы время занять, — и девочка вошла, склонив светлую головку, пушистую, как одуванчик.

— Со мной пойдёшь, Леля. Открывай двери передо мной. Не могу я… — голос дрогнул, и Любонега не стала продолжать.

Горничная истово закивала и кинулась помогать хозяйке с причёской. Коса со сна растрепалась, и Леля её переплела всю наново. Приведя себя в пристойный вид, Любонега отправилась к дядьке Груздю, избегая по пути глядеть на закрытые двери. Могла и его к себе вызвать, но в четырёх стенах сидеть мочи больше не было.

На выходе из терема им заступил дорогу Ратко. При виде молодого воина княжну замутило — это в его спину колотила она сквозь дубовые доски, умоляла, грозилась, кляла, дары сулила, а в ответ только и было: “Не выпущу”.

— Не выпущу, — сказал дружинник, и Любонега вздрогнула, — если с тобой пойти не дозволишь.

— Ты забылся, что ли, гридень? Уйди с дороги. Видеть тебя не могу, а слышать — тем паче.

Ратко мотнул головой, уронив на лоб упрямый тугой вихор, что никаким гребням не поддавался.

— Не тебе, государыня, а князю я обеты приносил. Я ему слово дал, что беречь тебя буду любой ценою. Так что сердись не сердись, а либо я с тобой иду, либо не выпущу.

Попробовала княжна его обойти, попробовала с прохода сдвинуть — куда там!

— Да подвинь ты его, — приказала она второму гридню, что вместе с Ратко стражу нёс.

— Не серчай, Любонега Яробоевна, — грустно пробасил тот и с места не тронулся.

— Ну добро, иди, коли тебе спокойно не служится. Но чтоб я тебя не слышала!

Кивнул гридень, сжал губы в ниточку и открыл перед нею двери.

“Нет, негоже так”, — осадила она себя. Так верность дружины не удержишь. Княжна она, в конце концов, или торговка базарная? Вздохнула и промолвила мягко:

— Прости, Ратко. Ни в чём твоей вины нет. Просто горюю я, что с батюшкой не простилась, а вместо его слов ласковых — только тебя и слышала. Больно мне от твоего голоса… А за службу верную возьми, вот, — сняла с пальца перстенёк покрупнее и в руку ему вложила.

Молча поклонился Ратко и убрал подарок в кошель.

— Ну добро, — сказала княжна совсем уже другим тоном. — Идём к дядьке Груздю.

Никакой ей Груздь, конечно, был не дядька. Ведающий Дождя, что Яробою-князю служил. Просто помнила его княжна ещё сызмальства, так и привыкла дядькой звать. На пиру он тоже был, на почётном месте сидел — отчего ж ничего не сделал? Али нет у него сил, Дождём-богом дарованных? А даже если и недостало сил, может, хоть совет какой отыщется.

Ведающий нашёлся где и всегда: в роще на задворках Бела Дола. Серая борода его была вьюнком перевита и заправлена за пояс. Он стоял с закрытыми глазами, опустив плешивую голову, и ладонь на стволе яблони держал.

— Обожди, государыня, — молвил он, не поднимая век, — доделать надо.

Любонега почтительно остановилась в сторонке, а Леля с Ратко до земли поклонились старику. Любили в народе князя, и в том была отчасти заслуга Груздя. Ведающий бога жизни и плодородия отчего-то прибился к Яробою, и в неурожайные годы всяк, кто пожелает, из княжеских садов приходил кормиться. Никому не отказывали.

Долго не двигался Груздь, что-то бормоча в усы, затем вторую руку на яблоню положил. Через две луны была пора яблокам вызревать — но только не этим. В светлице у княжны сейчас лежали с этого самого деревца плоды.

Наконец старик похлопал яблоньку ласково, как корову по тёплой шее, и к Любонеге повернулся.

— Идёмте, дети.

И потихоньку к своей избе пошёл.

— Дяденька Груздь, я спросить хотела…

— Знаю, знаю. Кто такая, чего хотела, почему не защитил… Все твои вопросы знаю, дочка.

Ей до смерти хотелось повелеть Ратко, чтобы встряхнул ведающего за бороду, и спросить самое главное: почему не защитил?

— Поведай мне для начала, что она отцу говорила, от слова до слова.

Пока шли, Груздь пересказал мрачнеющей с каждым мигом Любонеге всё, что произошло после гибели боярина Карима.

— Признал её батюшка, говоришь? — уточнила княжна.

— Признал. Ни слова не возразил ей.

— Ты давно при нём, дяденька, видел её, может? Кто она такая?

— Не ведаю, — покачал головой старик, входя в свою избу. — Если и видел, то не запомнил. Или изменилась она сильно. А может, до меня всё было.

Они вошли следом за Груздем, словно нырнув в озеро лесных и цветочных запахов. Глаза закроешь, и кажется, что в гостях у травницы оказалась, и под потолком сухие вязанки будут, а на столах — цветы в горшках. Ан нет — пусто кругом да чистенько. Сами брёвна благоухают.

Рассадил их ведающий за стол, как деток малых, каждому по дымящейся кружке поставил. И когда приготовить успел?

— Хочешь знать, почему против неё не выступил… — сказал со вздохом ведающий и напротив гостей уселся. — Великие тайны мне Дождь поведал, мощью оделил невероятной. Да только не для того мощь моя, чтобы сражаться. Дождь — бог жизни. Бог плодородия. А перед смертью рано или поздно любая жизнь отступает.

— Отступает… — задумчиво повторила Любонега. — Не ты ли мне сам говорил, что жизнь всегда путь отыщет?

— Верно. Но то будет новая жизнь. Новый листик, новый жучок, дождя новая капелька. Жизнь победить нельзя, но жизнь всякого существа — конечна, и смерть всегда верх одерживает.

Девушка устало потёрла глаза.

— Не запутывай, дядюшко. Не для того пришла. Ладно, что же выходит, эта Кровяника — ведающая Мертвинки?

— Нет, — глухо ответил Груздь и потеребил вьюн в бороде, отчего на нём тут же распустился голубой цветочек. — Ведающие Мертвинки убивают тихохонько. Миг — и нет человека. Мертвинка — милостивая богиня. Всех любит, всем покой дарует, ко всем добра одинаково: и к татям, и к праведникам.

— Да как же… — встряла в разговор до того помалкивающая девчонка Лелька. — Смерть же — страшная!

— Эх, дитячество! — с умилением улыбнулся Груздь, сорвал цветочек и бросил горничной в кружку. — Поймёшь когда-нибудь. А сейчас — цыц! Государыня твоя с божьим ведающим говорит.

— Не Мертвинка, тогда кто? — спросила княжна.

Старик пожал плечами.

— А не всё едино? Ну вот узнаешь ты, а делать что будешь с этим знанием?

— Это уж я как-нибудь решу. Кто?

— А не знаю я. Нету у нас таких. Не просто смерть приходила — возмездие. Боль. Страх.

— Возмездию покровительствует Бран.

— Бранова сила тоже не так убивает. Думается мне, не нашим богам Кровяника поклоняется. Белый свет, девочка, — большой. За всю жизнь не исходишь. Где-нибудь есть боги другой смерти — страшной, о которой служанка твоя подумала.

И в такие дали взгляд Груздя устремился, что княжна и не заметила, что назвал он её девочкой непочтительно.

— Иноземка она, получается?

— Может, да, может, нет. Говорила она по-нашему гладко, лицо, вроде, обычное… Не обессудь, государыня, больше ни до чего не додумался.

Любонега отпила. Напиток был сладкий и терпкий, с тоненьким привкусом давешних горьких трав, и девушка, сощурившись, вгляделась в кружку. Ещё не хватало, чтоб снова разум помутился.

— Пей-пей, не бойся. Здесь немного, — успокоил её старик. Ничего-то от него не утаишь… — Это вчера я тебе покрепче заваривал, а сейчас уже нет в том надобности.

— Скажи ещё вот что, дядюшко Груздь: про пословицы — правда? Про то, что дети мои мёртвыми родятся?

— Боюсь, что правда… Видел я силы божьи, когда она проклятие своё творила.

Любонега за последнюю надежду ухватилась:

— Боишься, но не уверен? Незнакомого бога ведающая, так может быть, ты неверно истолковал? А кроме тебя кто-нибудь видел что-нибудь?

Вместо ответа Груздь положил руку на стол, и между его пальцев из сухой древесины проклюнулась молодая травка.

— Видишь, — спросил, — что сила Дождя-бога сделала? Видишь. А как она это сделала? Не видишь. Потому как не ведающая ты. А перед моими глазами божия сила разлилась по дереву. — Груздь помолчал, задумчиво гладя траву, точно горлицу по пёрышкам. — И когда Кровяника суд вершила, излилась из неё мощь и в твоём чреве угнездилась. Про пословицы не ведаю, может, и солгала она. Но вязь она на тебя накинула пятью узлами — это я точно рассмотрел.

В животе у Любонеги жгучим муравейником копошился страх. Казалось, будто чувствует она эту вязь о пяти узлах. И понимала, что сама себе это чувство придумала, а отрешиться от него не могла.

Хмурился Ратко. Лелька, скруглив глаза, прижала ладошку ко рту. Груздь баюкал травку. И никто из них не мог её, Любонеги, ужаса до конца осмыслить. Ведовства они боялись, а не бездетности. Горничная поймёт через годок другой, разве что…

Когда княжне показалось, что она сможет говорить без дрожи в голосе, она спросила:

— Развязать можешь, дядюшко?

Старик встал, обошёл вкруг стола, за локоток девицу со стула поднял и пониже пупа на неё руку положил. Вспыхнула Любонега от гнева и стыда, но не шелохнулась. И на вскочившего гридня цыкнула, увидев, как сжались у него кулаки.

— Э-хэ-хэ… Не могу, — вздохнул наконец ведающий. — Ступай-ка домой, государыня. Над узлами этими я ещё поразмыслю; если что надумаю — воробушка пошлю. И отвары мои пей покамест.

— Думай крепко, — молвила девушка, направляясь к выходу. — Может статься, это моя единственная надежда.

Ратко обошёл её, шагнул к двери первый, распахнул перед княжной. И всю дорогу поглядывал на неё искоса.

— Не гляди так, — не выдержала она уже у самой своей светлицы. — Дядька ведовство вражеское изучал. А что руку положил, так в каком месте узлы, в том и…

— Не единственная.

— Что? — не поняла Любонега.

— Это не единственная надежда. Прикажи, и мы отыщем эту ведающую, на колесо натянем и всю правду из неё вытащим.

— Как же ты это собрался сделать? Видел же, что с Каримом-пашой сталось. Не думаешь ли ты, что мечом пред нею помашешь, и она присмиреет?

— Ты прикажи только, а дальше моя забота.

Любонега только головой покачала. Потянулась дверь закрыть, и не смогла к ручке притронуться — Лельку для того кликнула.

А оставшись одна, она призадумалась. Груздевы знания и правда не были единственной надеждой. Княжна видела четыре пути. Первый — как замыслила Кровяника, сидеть да женихов дожидаться, и, дай Лелея, среди них найдётся тот, кто пять пословиц исполнит. Второй — ежели дядька Груздь узлы эти развязать сумеет. Третий — и впрямь напустить дружину на ведающую. И четвёртый — узнать, за что мстит. И либо исправить содеянное, либо прощения вымолить.

Четыре пути — и ни одного надёжного.

Вздохнув — боги весть какой раз за день! — она велела принести себе писчие принадлежности и села записывать для шехзаде Хамзы пословицы.

Солнце, словно яблоко, росло, наливалось краской и медленно клонилось к земле. Любонеге приносили и уносили блюда с кушаньями, меняли свечи, пока наконец Белолик-бог не спрятал дневное светило и не повесил вместо него ночное.

Княжна отложила работу, позвала Лельку — помочь ей приготовиться ко сну. Когда всё было готово, она отослала девчонку, напоследок велев той оставить в светлице все внутренние двери открытыми. И хотела было лечь, но в последний миг сквозь длинную, точно гусеница, череду комнат, увидела закрытую внешнюю дверь. По затылку её пробежал холодок, и она боязливо позвала:

— Ратко?

— Государыня? — отозвался гридень, и девушке вновь подурнело.

— Открой дверь.

Воин повиновался и отвёл взор вбок, едва увидев через три дверных проёма её белеющую в сумерках ночную сорочку.

— Больше никогда не говори со мною сквозь закрытые двери, — молвила она, пугаясь того, какими чуждыми вдруг стали звуки её голоса.

Ратко ответил коротким поклоном и молча отвернулся, каменной статуей встав между нею и засыпающим княжеским теремом. Помня её наказ, он лишний раз голоса не подавал. И глядя на его неподвижную спину, Любонега подумала, что однажды не хватит этой спины, чтоб её заслонить, и беда до неё доберётся.

Ещё об одном забыла она с дядькой Груздем потолковать…

Когда Любонега была дитяткой, обидел её на ярмарке какой-то отрок — бросил в неё снежным комком с ледышками, голову больно ушиб. Князя Яробоя с нею в тот день не было, дружинники только. Но раньше, чем они успели за мальчишкой погнаться, поднялась в маленькой княжне жгучая ярость, указала она пальцем на обидчика, даже слов не находя. И прямо между нею и забором, на котором отрок сидел, вскипел и заклубился воздух, как в самый жаркий летний день, и порывом горячего дыма сдуло стервеца с забора, а на снегу четыре кипящих проталины остались.

Свора была такой же данностью её детства, как сам Груздь, но теперь Любонега задумалась: а почему псы Брана-бога им служили?

И надолго ли хватит их преданности?

Междусказие Второе. Огняна

Над чащей сгустилась ночь, глубокая и тёмная, точно омут. Усыпила дубы, удушила косматые вязы. Ночь липла к одинокой избушке, как ил к ногам, и Огняне всякий раз казалось, что Белолик придержит солнце за окоёмом, и рассвет не наступит. А матери — хоть бы что. Тьмы Кровяника никогда не боялась.