На краю Империи: Братство Спящего Барса

От Камня исходила едва ощутимая вибрация. Она проникала сквозь подошвы, поднималась по костям, заставляла зубы мелко дрожать, а в висках пульсировать странным, почти музыкальным ритмом. Воздух вокруг него был гуще, плотнее – будто сама атмосфера сопротивлялась приближению.

И перед этим алтарём, спиной к ним, стояли трое: Алексей Барсов, его учёный и женщина в плаще. Учёный, забыв про осторожность, что‑то бормотал, снимая замеры странным прибором, а Барсов, надев защитные перчатки, пытался сдвинуть Камень с места. Остальные люди «Братства» рассредоточились по пещере, словно тени, поглощённые этим древним пространством. Они даже не отреагировали на появление друзей – их взгляды были пусты, а движения механическими, казалось воля давно покинула эти тела. В глазах каждого всё ещё читался немой ужас, отпечатавшийся там после столкновения с неведомым. Они были не охотниками – они стали добычей этого места.

Один из них полувисел на плече соратника. Его бедро было наспех замотано куском ткани, но из‑под повязки медленно, неумолимо стекала тонкая струйка крови, оставляя на каменном полу алые капли – молчаливый след боли. Его голова безвольно склонилась, дыхание было прерывистым, а пальцы судорожно сжимали рукав товарища, будто цепляясь за последнюю нить реальности.

«Так вот кому не повезло стать жертвой древней ловушки», – промелькнуло в голове Артёма. Он на миг задержал взгляд на раненом, оценивая тяжесть состояния, но тут же переключил внимание на основных участников странного действа, разворачивающегося у алтаря.

– Прекратите! – голос Волкова грохнул, как выстрел, в гробовой тишине зала.

Барсов медленно обернулся. Его лицо под маской было искажено не злобой, а лихорадочным восторгом.

– Опять вы! Какая настойчивость! – Голос Барсова, приглушённый резиной противогаза, звучал издевательски. – Но сейчас вы как раз вовремя. Нам нужны… подопытные. Чтобы убедиться, что процесс извлечения безопасен. – Он широко раскинул руки, указывая на окаменевших правителей. – Мои предшественники, увы, не справились с этим. А я… я не буду просить силу. Я возьму её. И буду торговать ею. Представляешь, Волков? Ни чаем, ни шёлком – самой судьбой народов! Отец торговал вещами. Я буду торговать будущим.

В этот момент учёный, упёршись в Камень, с громким скрежетом сдвинул его с места.

И земля взвыла.

Глухой, сокрушительный гул, исходивший из самых недр земли, сотряс пещеру до основания. С потолка с треском посыпались мелкие камешки, а вслед за ними – густое, медленное облако той самой белёсой пыли. Оно не падало, а стелилось по воздуху, словно живой туман: тяжёлый, вязкий, неумолимый.

И там, где оно касалось камня, ничего не происходило – камень оставался прежним. Но стоило пыли коснуться металлической пряжки на сумке учёного – и металл мгновенно покрылся серым, пористым налётом, теряя блеск, будто съедаемый невидимой кислотой.

– Нет! – закричал учёный, глядя на свою руку, на которую осела пыль. – Нет!

Он совершил роковую ошибку: ранее неосмотрительно снял противогаз, поддавшись иллюзии безопасности. Теперь его лёгкие наполнялись ядовитой взвесью. Он начал дико кашлять – сначала резко, судорожно, а затем всё глубже, с пугающим хрипом, разрывавшим горло.

Его правая рука, которой он незадолго до этого касался алтаря, начала меняться. Пальцы неестественно выгнулись, застывая в судороге, а кожа покрылась той же серой, пористой коркой, что и металл. Он попытался пошевелить рукой – безуспешно. Тело медленно превращалось в неподвижную статую, а на лице застыл невыразимый ужас, словно он видел то, что недоступно другим.

Начался хаос.

Наёмники Барсова, до этого момента скованные страхом и благоговейным трепетом перед Камнем‑Сердцем, теперь бросились к выходу. Их движения были хаотичные, панические – кто‑то спотыкался о камни, кто‑то толкал товарища, пытаясь вырваться вперёд. В воздухе повисли крики, топот, лязг оружия, ударявшегося о стены.

Алексей Барсов, до этого державший в руках древний свиток, резко обернулся. Его лицо исказилось от ярости и разочарования.

– Стоять! – рявкнул он, но голос утонул в общем шуме.

Никто не слушал.

– План «Укрощение»! – крикнул Ли Мин, и его рука метнула в центр зала небольшую металлическую сферу.

Раздался не хлопок, а глухой удар – и зал заполнился не дымом, а плотной серебристой пыльцой, которая смешалась с белой смертью, на мгновение ослепив и дезориентировав всех.

В этой мгле Артём увидел, как Барсов, прижимая к груди, во что-то наспех завернутый, Камень‑Сердце, пробивался к выходу. Бешенство и долг вспыхнули в Артёме с новой силой. Он рванулся вперёд, налетев на Барсова. Они с грохотом повалились на каменный пол, выронив сияющий артефакт.

Они боролись – словно два наследника древней, многовековой вражды, чьи корни уходили вглубь столетий, в тайны забытых поколений. Их схватка разворачивалась в самом сердце пробуждающегося проклятия, там, где реальность трещала по швам, а воздух пульсировал от невысказанной, дремавшей веками силы.

Белая пыль – не просто пыль, а нечто куда более зловещее – медленно оседала вокруг, окутывая их призрачным саваном. Она была холодной, неприятно‑липкой, словно прикосновение чего‑то не живого, но и не мёртвого – чего‑то, что существовало на грани. Каждый вдох наполнял лёгкие едким привкусом тления, а кожа под её касанием теряла чувствительность, будто сама жизнь медленно высасывалась из плоти.

Артём чувствовал это особенно остро. Его щека уже почти не ощущала ударов, лишь странное, ползущее онемение, словно кожу покрывал тонкий слой льда. Пальцы, вцепившиеся в горло Барсова, скрипели – не от напряжения мышц, а от того, как пыль оседала на коже, превращая живое прикосновение в механическое, неживое сжатие.

В глазах рябило от мерцания – то ли от перенапряжения, то ли от странного свечения, что исходило из глубин подземелья. Стены, дышали, пульсировали, а тени вокруг них становились всё длиннее, всё хищнее, вытягиваясь, словно пытались дотянуться до сражающихся.

И в тот самый миг, когда смертельное облако белой пыли уже накрывало Артёма с головой, когда он почувствовал, как его сознание начинает тонуть в этом вязком, удушающем тумане, – чья‑то сильная, уверенная рука резко рванула его в сторону.

Это был Нимаха.

Его фигура возникла из клубящихся облаков пыли – высокая, напряжённая, с глазами, горящими странным, почти нечеловеческим светом. В его движениях не было ни тени сомнения, ни капли страха – только решимость, холодная и твёрдая как клинок.

– Беги! – успел крикнуть он, и в этом коротком слове прозвучало столько, сколько не смогли бы вместить и десятки фраз.

И его собственная правая рука – та самая, что только что оттолкнула друга, – схватила валявшийся на полу Камень‑Сердце, чтобы вернуть его на алтарь.

Эффект был мгновенным и ужасающим. Яркая, мучительная вспышка озарила зал. Нимаха застыл, вскрикнув от боли, которую не в силах были вынести даже его крепкие нервы. Его рука – от кончиков пальцев до локтя – мгновенно покрылась толстой серой каменной коркой. Она больше не была живой плотью. Она была памятником его жертве.

– НИМАХА! – закричал Артём.

Ли Мин, не теряя ни секунды, подхватил выпавший из окаменевшей хватки охотника Камень и с нечеловеческой силой водрузил его обратно на алтарь. Затем быстро стряхнул смертоносную пыль с перчаток.

Раздался оглушительный низкочастотный звон – словно сама земля застонала под натиском неведомой силы. Звук шёл от Камня, пронизывая всё вокруг вибрирующей волной, от которой дрожали стены. Он заполнил пространство до краёв, превратив мир в один сплошной, давящий на уши гул. А потом – внезапная, болезненная тишина.

Облако белой пыли, только что бушевавшее в воздухе, словно лишилось воли и смысла существования. Медленно, неохотно, оно осело на пол, теряя форму и силу, превращаясь в безобидный налёт, едва заметный на тёмном камне. Пылинки ещё дрожали в воздухе, подсвеченные тусклым светом, будто застывшие мгновения только что отгремевшей бури.

Тишина вернулась – глубокая, бездонная, побеждённая. Она не была мирной, нет. Это была тишина после битвы, тяжёлая и настороженная, пропитанная запахом озона и каменной крошки. Она ждала – ждала, чтобы узнать, кто выйдет победителем из этой схватки.

Артём подбежал к Нимахе. Тот стоял, тяжело дыша, сжав зубы. Его лицо было пепельно‑серым от боли и напряжения. Он посмотрел на свою окаменевшую руку, затем на Артёма.

– Жив, – хрипло выдохнул он. – И ты жив. Это главное.

Они стояли в Зале Окаменевшего Совета, среди вечных стражей, у алтаря с успокоившимся Сердцем. Они победили. Проклятие было остановлено.

Но Барсов, воспользовавшись суматохой, исчез вместе со своей шайкой. И где‑то в кармане его пальто лежали зарисовки и обломки – украденные знания, которых ему хватит, чтобы продолжить.

А Нимаха… Нимаха поднял свою окаменевшую руку и посмотрел на нее не с ужасом, а с горьким смирением. Это была цена. Цена за друга, за землю предков, за тишину, что вновь воцарилась в подземном зале. Он стал частью легенды, которую сам же и помог сохранить. Но какой ценой…

Глава 7. Возвращение с пеплом на сердце.

Наступившая вслед за оглушающим шумом пещеры тишина казалась гораздо ужаснее любых звуков. Она не просто заполнила пространство – она давила, обволакивала, проникала под кожу ледяными щупальцами. Эта тишина была материальной: тяжёлой, как расплавленный свинец, густой, словно похоронный саван, окутывающий всё живое. В ней тонули последние отголоски недавнего хаоса, и от этого безмолвия становилось ещё страшнее – будто мир затаил дыхание перед чем‑то неизмеримо худшим.

Они выбрались на поверхность, но слепящий свет короткого осеннего дня не принёс долгожданного облегчения. Напротив, он безжалостно обнажал всю глубину их изнеможения. Резкие лучи холодного солнца высвечивали каждую деталь их жалкого состояния: лица, превратившиеся в маски из пыли и копоти, где лишь глаза выделялись тёмными провалами; одежду, изорванную в клочья, будто после схватки с диким зверем; руки, дрожащие от перенапряжения, с ободранными костяшками и въевшейся в кожу чёрной грязью.

Осенний день, обычно такой ясный и прозрачный, казался теперь насмешкой – его яркость лишь подчёркивала их немощь, их уязвимость перед лицом того, что осталось позади, в тёмных недрах подземелья. Время словно остановилось, и в этой застывшей реальности они были единственными живыми существами – измученными, но всё ещё цепляющимися за жизнь.

Но главной тяжестью был Нимаха.

Его правая рука – от кончиков пальцев до локтя – превратилась в чуждый, мёртвый придаток. Мышцы и сухожилия, ещё не смирившиеся с неподвижностью, посылали в мозг призрачные, выкручивающие сигналы боли. Он не стонал. Он молча шёл, сжав зубы до хруста, а его левая рука инстинктивно поддерживала тяжёлую, холодную, каменную конечность. Артём и Ли Мин шли по бокам, как почётный скорбный караул, готовые подхватить его при малейшей потере равновесия.

Дорога назад к дому на 28‑й версте растянулась в вечность – каждый шаг превращался в мучительное испытание, будто земля под ногами становилась всё тяжелее, сопротивляясь их продвижению. Время потеряло счёт, растворилось в монотонном ритме шагов, в шелесте опавшей листвы и далёком крике невидимой птицы, звучавшем как насмешка над их изнеможением.

Они шли молча – не потому, что не хотели говорить, а потому, что слова казались ненужными, лишними в этой гнетущей тишине. Каждый звук, каждый вздох отзывался глухим эхом в их израненных душах, пробуждая воспоминания, от которых хотелось бежать, но бежать было некуда. Мысли путались, сливаясь с усталостью, а тени деревьев, протянувшиеся по дороге, словно пытались удержать их, шептали что‑то неразборчивое на забытом языке леса.

Через несколько дней, когда Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и лиловые тона, они наконец вышли из тайги – из этого царства сумрака и таинственных шорохов, где каждый куст казался живым, а каждый звук – предупреждением. Первый проблеск человеческого жилья, несколько домиков на окраине, показался им чудом. Но даже здесь, на пороге цивилизации, они не почувствовали облегчения – лишь холодную, колючую настороженность.

В поселении они наняли подводу – старый, скрипучий воз, который, казалось, вот‑вот развалится под их тяжестью. Возница, хмурый мужчина с обветренным лицом, лишь мельком взглянул на них, пожал плечами и молча указал на место позади. Он не задавал вопросов – возможно, привык к странникам с измученными лицами, возможно, просто не хотел знать их историю.

Руку Нимахи пришлось прикрыть потрёпанной одеждой – её окаменевший, неестественно застывший вид мог вызвать ненужные вопросы, испугать людей. Артём бережно набросил ткань, стараясь не задеть повреждённую кожу, и на мгновение их взгляды встретились – в них читалась одна и та же мысль: как долго им ещё придётся скрывать то, что произошло в глубине тайги?

Подвода тронулась, заскрипели колёса, и последние лучи заката окрасили их тени в кроваво‑красные тона. Дорога продолжала тянуться вперёд, но теперь друзья знали: даже достигнув дома, они вряд ли найдут там покой. Тайга оставила свой след – не только на их телах, но и в самых тёмных уголках души.

В знакомой, пропахшей воском и травами комнате их убежища на 28‑й версте Ли Мин усадил Нимаху на стул у печи. Он зажёг все лампы, пытаясь изгнать тень подземного ужаса.

– Дай посмотреть, – тихо сказал Ли Мин; его голос звучал неестественно ровно, сдержанно.

Он осторожно взял окаменевшую руку. Кожа – вернее, то, что ею было, – оказалась холодной и абсолютно гладкой, как отполированный речной камень. Ли Мин достал небольшой хирургический молоточек и легонько, почти с благоговением, постучал по запястью. Раздался короткий, сухой, совершенно неживой звук – будто он ударил по гранитной плите.

Нимаха вздрогнул, но не от звука, а от унижения. Его дыхание участилось. Внезапно, с рычащим криком, полным ярости и отчаяния, он рванулся с места и изо всех сил ударил своей каменной рукой о массивный косяк двери.

Грохот был оглушительным. Деревянный косяк треснул, но на серой поверхности руки не осталось ни царапины. Волна боли – живой и острой – прокатилась по его телу от локтя, заставив согнуться и застонать. Он стоял, тяжело дыша, уткнувшись лбом в дверь; его спина вздымалась в немом отчаянии. Охотник, чьи руки были его орудием, гордостью и хлебом, стал калекой.

Артём, наблюдавший за этим, почувствовал, как по его лицу скатывается горячая слеза. Он подошёл.

– Это я… Это из‑за меня, – прошептал он, кладя руку на здоровое плечо друга. – Я должен был быть на твоём месте.

Нимаха резко обернулся. Его соколиные глаза горели лихорадочным блеском.

– Молчи! – Голос удэгейца был хриплым, простуженным от сдерживаемых рыданий. – Ты бы умер. Там, внизу. Я… я выжил. Пока что. Не отнимай у меня мою жертву, Волков. Не смей.

Ли Мин, бледный, но собранный, смотрел на них.

– Это не просто окаменение, – сказал он, и в его голосе зазвучали нотки учёного, пытающегося ухватиться за логику в мире хаоса. – Это… остановка. Мгновенная и абсолютная остановка всех процессов. Жизнь замерла, но структура не разрушилась. Я не знаю, обратимо ли это. Но я буду искать ответ. В свитках моего отца, в европейских медицинских журналах, в легендах… где угодно. Я найду способ.

Позже, когда Нимаха под действием крепкого отвара из успокаивающих трав наконец впал в тяжёлый, беспокойный сон, Артём и Ли Мин остались наедине за столом. Между ними лежал серебряный портсигар с инициалами «А. Б.». Теперь это был не просто трофей, а символ их неудачи и упущенной возможности.

Артём положил рядом с ним свою записную книжку, открытую на чистой странице.

– Признания Барсова в тайге – ничто для суда. Устные угрозы. Но улики есть, – начал он, раскладывая их, как опытный карточный игрок раскладывает пасьянс. – Во‑первых, обрывок сигарной ленты, найденный мной в кабинете Лаврова. Тот самый сорт, что курит Барсов. Сам профессор не курил. Во‑вторых, два его наёмника из тайги проходят по старому делу о разбойном нападении. И, наконец, Анна Сергеевна вспомнила, что её муж жаловался на «назойливого молодого человека» с фамилией, весьма похожей по звучанию на «Барсов». Этот человек донимал учёного расспросами о бохайских городищах. И весьма немаловажный факт: вдова уверенно назвала отличительную черту этого назойливого типа – шрам на щеке.

Ли Мин кивнул; его ум уже анализировал информацию.

– Косвенные улики. Все до единой. Но вместе они создают сильную версию.

– Этого достаточно, чтобы Кузнецов дал добро на официальное расследование в отношении Барсова, – уверенно сказал Артём. – Обыски, допрос, слежка. Он вынужден будет залечь на дно или совершить ошибку. Я еду в город. Сегодня же.

Ли Мин не стал спорить.

Возвращение во Владивосток стало для Артёма настоящим шоком – это было похоже, как если бы его из безмолвного, вечного царства тайги швырнули в кипящий, хаотичный мир, где каждый звук рвал слух, а каждый взгляд резал сознание.

После священной тишины лесов, где даже шелест листвы звучал как молитва, городской гул обрушился на него оглушительной, враждебной какофонией. Лязг трамвайных колёс по рельсам, пронзительные гудки пароходов в порту, крики торговцев, перебранка извозчиков, треск моторов – всё сливалось в единый, нескончаемый рёв, от которого закладывало уши и сжималось сердце.

Он направился к зданию городской полиции, но, не дойдя сотни метров, замер. У парадного подъезда, непринуждённо куря, стояли двое в длинных пальто. Те самые. «Братство» уже знало о возвращении Артёма и демонстративно дежурило у порога здания закона. Прямой путь к Кузнецову был отрезан.

Следователь вдруг вспомнил намёки начальника о том, что в это дело могут быть вовлечены люди, близкие к губернатору, или что‑то в этом роде. Кузнецов, разговаривая с Артёмом в то утро в доме Лавровых, отослал жандармов, явно стараясь избавиться от лишних ушей. К тому же начальник постоянно делал упор на том, что расследовать нужно по-тихому. Кузнецов чего-то опасался и это был второй веский довод не светиться.

Сердце Артёма упало. Он отступил в тень арки, чувствуя, как старая рана на плече, полученная в той давней драке в порту, ноет от напряжения. Он был в ловушке в своём же городе. В кармане у него был адрес одного из старых, преданных курьеров Ли Мина – человека, который мог передать весточку, не привлекая внимания. Сейчас это был его единственный шанс.

Тем временем в домик Ли Мина пришло письмо. Его доставил молчаливый китайский мальчик‑рассыльный из лавки «Восточная редкость» и тут же растворился в сумерках. Конверт был из плотной кремовой бумаги с изящным золотым тиснением. Адрес – выведен каллиграфическим почерком: «Господину Ли Мину».

Ли Мин вскрыл его длинным тонким ножом для бумаги. Письмо было написано на безупречном русском чернилами цвета воронова крыла.

"Многоуважаемый господин Ли Мин!

Позвольте выразить своё восхищение вашей живучестью и… находчивостью. Ваш дикарь проявил поистине трогательную самоотверженность, достойную лучшего применения. Поздравляю вас всех с выходом из столь неприятной ситуации.

Теперь к сути. Я осведомлён, что ваш друг, господин Волков, питает иллюзии насчёт возможностей нашего правосудия. Позвольте мне их развеять. Игра в кошки‑мышки меня утомила. Я предлагаю перемирие. Вы оставляете свои тщетные попытки вредить мне, а я, в свою очередь, оставляю в покое вас. А именно – ваш процветающий бизнес здесь, во Владивостоке, и… вашу большую семью в Шаньдуне. С вашей почтенной матушкой, сестрой и её милыми детьми моим людям, знаете ли, так легко выйти на связь. Вы ведь помните, на что был способен мой отец в гневе… и на что способен я, когда моему терпению приходит конец.

Не заставляйте меня обратить свой взор на цветущий сад вашего рода. Умейте проигрывать с достоинством.

С совершенным почтением,

Алексей Барсов"

Ли Мин не дрогнул. Не вскрикнул. Он медленно, очень медленно положил письмо на стол. Но Артём, который как раз в этот момент, запыхавшийся и бледный, вошёл в дом, увидел, как тонкие, обычно такие уверенные пальцы Ли Мина мелко‑мелко дрожат. И как его лицо стало цвета пепла.

– Что случилось? – тихо спросил Волков.

Ли Мин молча протянул ему письмо. Артём пробежал его глазами, и по его лицу прокатилась волна горя и ярости. Он швырнул бумагу на стол.

– Кровожадная тварь! Он не может драться с нами честно, поэтому бьёт по самому больному!

В этот момент из темноты комнаты поднялась высокая гибкая фигура Нимахи. Он стоял, держась здоровой рукой за косяк; его окаменевшая конечность безвольно свисала. Он слышал всё.

– Что он написал? – хрипло спросил охотник.

Ли Мин вкратце пересказал суть. Ярость, копившаяся в Нимахе, наконец нашла выход. Его лицо исказила гримаса холодной, беспощадной ненависти.

– Он отнял у меня руку, – прорычал удэгеец, и его голос звучал как скрежет камня о камень. – Он грозится отнять у Мина его корни. Он убил старика‑учёного. – Нимаха сделал шаг вперёд; его чёрные соколиные глаза теперь горели как уголь. – Это не закончится, пока он дышит.

Ли Мин поднял голову. В его взгляде не осталось ни страха, ни сомнений – только та самая сталь, что ковалась в его роду поколениями.

– Ты прав, Артём, – сказал он; его голос был тихим, но отточенным как лезвие. – Это не доказательство для суда. Это объявление войны. И он совершил роковую ошибку. – Ли Мин ткнул пальцем в письмо. – Он коснулся моего дома. Теперь это не ваша война, Волков. Это моя. И я буду вести её по‑своему. Не по вашим законам.

– И моя, – отозвался Нимаха, подходя ближе. Его тяжёлое, шершавое дыхание смешалось с тяжёлым дыханием друзей. – Он думает, что отнял у меня силу. Он ошибся. Он отнял только руку. Я отниму у него всё: дыхание, надежду, жизнь.

Артём смотрел на них – на своего друга детства, в чьих глазах горел огонь древних кланов, и на своего брата по оружию, в чьей груди билось сердце воина тайги. Он видел их боль, их ярость, их готовность сжечь самих себя, чтобы испепелить врага.

И он понял. Понял, что закон – его закон – здесь бессилен. Что против змеи, которая кусает из‑за угла, нужен не устав, а острый серп.

Артём медленно кивнул. Его собственное лицо – усталое и постаревшее за эти дни – застыло в маске той же решимости.

– Тогда мы будем воевать вместе, – сказал Артём Волков, судебный следователь, отрекаясь в этот миг от всего, чему его учили. – Но не как слуги закона. А как воины справедливости.

Трое друзей стояли в центре комнаты, объятые мрачным единством. Они были изранены, искалечены, прижаты к стене. Но в их глазах горел огонь, который был страшнее любого проклятия. Охота только начиналась.

Глава 8. Тень в лабиринте.

В доме на 28‑й версте атмосфера сгустилась, пропитанная дымом грядущих сражений. Трое друзей сидели за столом, на котором лежала не карта сокровищ, а невидимая карта предстоящей войны. Теперь их союз скреплялся не только юношеской дружбой, но и шрамами, болью и холодной яростью.

Первым нарушил молчание Артём.

– Закон для нас теперь – ширма, – его голос звучал устало, но твёрдо. – Мы должны играть по его правилам, чтобы он нас не раздавил. Я вернусь к Кузнецову. Покажу ему все наши «косвенные» улики. Я попрошу больше времени для расследования – сейчас нам нужно создать видимость деятельности. Наша настоящая работа начнётся потом. У меня есть доступ к архивам, финансовым отчётам. Я найду гнилые сделки отца Барсова, его связи с коррумпированными чиновниками, старые дела. Каждая империя рушится из‑за денег и жажды власти. Империя Барсовых – не исключение.

Ли Мин, сидевший неподвижно, смотрел на пламя керосиновой лампы. Его лицо было маской спокойствия, но пальцы медленно перебирали чётки из тёмного нефрита.

– Барсов бьёт по моему дому, – произнёс он тихо, в его голосе не было ни страха, ни гнева – лишь ледяная решимость. – Значит, я буду бить по его тылам. У него есть слуги, поставщики, партнёры. У всех есть уши, и все эти уши можно настроить на мой шёпот. – Он повернул голову к Артёму. – Я уйду в тень. Моя лавка будет работать, но меня в ней не будет. Я создам сеть – среди моряков, кули, торговцев. Они станут моими глазами и ушами. А его глаза и уши… ослепнут и оглохнут. Я уже отправил письмо в Шаньдун. Моя семья будет предупреждена и готова к бегству.

Все взгляды обратились к Нимахе. Он сидел, откинувшись на спинку стула; его окаменевшая рука лежала на столе, как чуждый, тяжёлый артефакт. Он не участвовал в планировании, его дыхание было ровным, но в глубине глаз тлела всё та же угольная ярость.

– Я не могу бегать, как раньше, – его голос был низким, подобным подземному гулу. – И не могу сжимать топор. – Он поднял свой каменный кулак и с тупым стуком опустил его на дерево стола. – Но я могу быть тенью. Я знаю каждый тёмный переулок этого города, каждый склад, где прячутся крысы. Я буду их тенью. Я буду смотреть, как они живут. Где пьют. С кем говорят. А когда придёт время… – Он не договорил, но по его лицу было всё ясно. Его оружием теперь был страх, который он вселял одним своим видом.