На краю Империи: Братство Спящего Барса

– Слева! Обходи! – крик Нимахи разорвал туман. Он не бежал – он словно вырастал из теней чердаков, двигаясь с нечеловеческой грацией. В его руке мелькнул горшок с засохшим цветком – бросок, звон разбитой глины, шум, отвлекающий внимание. Преследователи замешкались, и этого мгновения хватило.

Друзья ринулись к краю крыши, где ржавая водосточная труба тянулась вниз, к земле. Ли Мин первым схватился за неё, скользнул вниз, за ним – Нимаха. Артём последовал, чувствуя, как металл обжигает ладони, как мышцы горят от напряжения.

С грохотом обрушилась часть трубы под их весом – намеренный манёвр, чтобы отрезать путь преследователям. Герои приземлились в тёмном узком переулке, где пахло рыбой и известью, где тени казались гуще, а тишина – опаснее.

Тяжело дыша, они прислонились к холодной кирпичной стене. В ушах ещё стучал ритм погони, в глазах плавали пятна от резких движений. Но теперь – только отдалённые крики и топот, постепенно затихающие в лабиринте переулков.

Погоня отстала.

– Соглядатаи… знали, куда я собирался идти, – выдохнул Артём, чувствуя, как по спине струится холодный пот. – Они ждали, что я приду к тебе, Ли Мин.

– Возможно, за тобой следили от самого особняка Лаврова, – заключил торговец редкостями. Его руки дрожали, но не от страха, а от ярости. Он достал из сумки Артёма дневник профессора и поднёс к тусклому свету, пробивавшемуся из окна чьего‑то подвала. – Профессор был умнее их. Смотри.

На форзаце, в луче карманного фонарика Ли Мина, проступила едва видимая карандашная пометка, сделанная твёрдой, но торопливой рукой:

«Ключ – у Шамана с Озера Слёз. Ищи того, кто помнит песню ветра и камня».

Нимаха, прочитав надпись, тяжело вздохнул. В его глазах мелькнуло что‑то древнее и бездонное, как сама тайга.

– «Озеро Слёз», – произнёс он хрипло. – Его нет на твоих картах, Волков. И шаман этот… он не любит шума. И чужаков. И цивилизации. Чтобы найти его, нужно забыть, кто ты есть. И быть готовым к тому, что он ничего не скажет. Или скажет слишком много.

Трое друзей смотрели друг на друга в гнилом полумраке переулка. Погоня закончилась. Но настоящее путешествие – в самое сердце тайны и тайги – только начиналось. И они знали, что убийца профессора будет идти по их следу. Теперь гонка была не за уликами, а за самой истиной, спрятанной у Шамана с Озера Слёз.

Глава 3. Укрытие на двадцать восьмой версте.

Погоня окончилась, оставшись позади в клубах влажного тумана и криках с крыш Миллионки. Друзья добирались до убежища окольными путями, меняя извозчиков и часть пути проделав пешком по раскисшим от дождя просёлочным дорогам. Когда сквозь частокол дождевой завесы показался спокойный морской залив и тёмный силуэт одинокой сопки у берега, Артём почувствовал, как сжатые тиски в груди наконец ослабели.

Домик Ли Мина приютился у самой кромки воды, словно робкий путник, решивший передохнуть у границы бескрайней стихии. Ветхие доски, потемневшие от времени и солёных брызг, едва выдерживали натиск буйного манчжурского винограда, чьи коричневатые лозы оплетали стены, пробиваясь сквозь трещины, цепляясь за карнизы, будто пытаясь поглотить строение целиком.

Дом буквально прижимался к подножию небольшой, но крутой безымянной сопки – её каменистый мыс, изрезанный временем и непогодой, сохранивший лесистую поросль лишь с восточной стороны и на вершине, решительно врезался в тихие волны Углового залива. Вода здесь была особенной: в ней смешивались оттенки бирюзы и глубокого изумрудного, а прибой ласково шептал что‑то неразборчивое, разбиваясь о прибрежные валуны.

Позади сопки неспешно шелестела небольшая речка – её мутноватая струя, рождённая в дальних сопках, неторопливо вливалась в морские воды, словно делилась с ними сокровенными тайнами. В месте слияния двух стихий воздух дрожал от едва уловимого тумана.

Чуть поодаль, теряясь в дождливых сумерках, уходили вдаль железнодорожные пути. В последних лучах заходящего солнца их стальные нити, сверкая, исчезали под густой кроной деревьев. Время от времени тишину нарушал протяжный гудок проходящего товарняка – его тяжёлый выдох разносился над водой, а в воздухе повисал терпкий запах угольной пыли, смешиваясь с ароматами моря и влажной хвои.

Это место существовало словно вне времени и пространства – ни город, ни деревня, а таинственное пограничье, где встречались стихии и эпохи. Здесь пахло солёным ветром, пропитанным йодом и свободой; влажной хвоей, хранящей память тысячелетий; угольной пылью, напоминающей о неумолимом движении прогресса. В каждом вдохе ощущалась особая гармония – хрупкий баланс между дикой природой и следами человеческой деятельности, между вечностью и мимолетностью.

Сумрак медленно окутывал домик, превращая его в таинственный силуэт на фоне дождливого неба. В окнах мерцали отражения фонарей в руках путников, словно маяк для тех, кто искал убежища в этом странном, прекрасном месте на стыке миров.

– Отец купил этот дом лет двадцать назад, – пояснил Ли Мин, отпирая массивный амбарный замок. – Говорил, что здесь воздух не такой густой, как в городе. И мысли проветриваются лучше.

Внутри пахло старым деревом, сушёными травами и пчелиным воском. Небольшая, но при этом имевшая два этажа постройка была обставлена с аскетичным комфортом: походная койка, стол, заваленный чертежами и ворохом старых карт, и главное – огромная «голландская» печь, уже истопленная сторожем домика. Тот жил за речкой и следил не только за безопасностью постройки, делая периодические обходы, но и за состоянием домика. Друзьям повезло, что именно этим вечером было по‑осеннему прохладно и дождливо – это подвигло старика истопить печь, чтобы предотвратить отсыревание жилища.

Пока Нимаха молча и привычно обходил периметр, проверяя запоры на окнах и окидывая взглядом подступы к дому, Артём развесил у печи свой промокший сюртук.

– Ладно, – начал он, садясь на табурет и чувствуя, как усталость накатывает волной. – Они знают, что мы вместе. Они знают, что дневник и карта у нас. Это явно утвердит их в мысли, что начало нити у нас в руках и мы будем тянуть за эту нить, чтобы распутать. Но что дальше? Моё предложение – через человека в жандармском управлении навести справки о всех, кто прибыл во Владивосток за последнюю неделю, – на случай, если убийца приезжий. Нужно опросить соседей и поискать свидетелей, кто мог что‑то видеть и слышать в роковую ночь убийства. Ещё обязательно поговорить с горничной Лавровых. Она могла больше запомнить о загадочном человеке, навещавшем профессора в последние дни, а возможно, тоже замечала слежку за учёным…

Ли Мин, ставя на стол чугунный чайник, покачал головой:

– И этим мы громко объявим «Братству», что официальные власти в курсе их символики и связывают их с убийством профессора. Нет. Сначала – шаман. Он знает, что искал Лавров. Зная цель, мы вычислим и охотника. Все нити ведут в тайгу.

– В тайге не будет твоих жандармских списков, Волков, – глухо проговорил Нимаха, поворачиваясь к ним. – И твоих китайских сетей, Мин. Там есть только след. И тот, кто умеет его читать. Мой двоюродный брат видел неделю назад чужаков у реки Лефу. Не наших, не китайских торговцев. Городских, с руками, не приученными к топору. Они спрашивали про «каменные плиты с драконами».

Воздух застыл в напряжённой тишине, словно сам замер в ожидании не озвученных слов. Спор повис между ними – незримый, но ощутимый, как натянутая струна. Все понимали: правда не лежит на поверхности, она прячется где‑то в глубине, в сумрачных закоулках истины, куда не добраться простым взглядом.

Наконец, решение было принято – тихо, без лишних обсуждений, как принимают неизбежное. Наутро, с первыми лучами солнца, они отправятся в путь. С первой же попутной подводой со станции Угольная двинутся вглубь материка – туда, где величественные предгорья Сихотэ‑Алиня возносили свои тёмные силуэты к облакам, словно стражи неведомых тайн.

Вечер потянулся тихий и долгий. Нимаха, усевшись на ступеньки небольшого крыльца, точил свой охотничий нож – и скрежет стали был единственным резким звуком, нарушавшим покой, не считая редких вскриков ночных птиц где‑то в лесу и грохота колёс, проходящих мимо поездов. Дождь к тому времени уже закончился, и волны мерно шептались, накатывая на песчаный берег совсем рядом с боковой стеной домика.

Ли Мин раскладывал на столе нехитрые припасы для дороги: не консервы, а сушёную рыбу, сухари, соль. И «инструменты дипломата»: табак – редкий для подношений, кусок качественного шёлка, бутылку хорошей водки.

– Помнишь, как мы в первый раз на Тобызина пробрались? – вдруг, глядя на остывающие угли в печи, сказал Артём. – На той вонючей рыбацкой шаланде. Ты, Мин, тогда с собой свой первый «дымовой фонарь» притащил.

Ли Мин усмехнулся:

– А ты, Волков, пытался всем видом показать, что это ты всё организовал, хотя просто за нами увязался. А Нимаха нас потом полдня от злого сторожа прятал в гроте, потому что ты на скале свой проклятый блокнот обронил.

– Там орлы гнездились, – хрипло рассмеялся Нимаха, не отрывая взгляда от клинка. – А ты, городской, полез как в свой кабинет. Чуть не слетел вниз. Тогда ещё кудрявый был, пацан.

Они смеялись, и на мгновение тяжёлый груз дела и взрослой ответственности отступил, вернув им отблеск той самой, давней дружбы, что скреплялась не общим делом, а просто – совместно прожитыми годами.

На следующее утро, наняв на станции Угольная тряскую подводу, они двинулись на север. Городской шум и грохот поездов быстро сменились оглушительной тишиной, нарушаемой лишь криком коршуна да скрипом телеги. Воздух стал другим – густым, хвойным, пьянящим. Артём смотрел на уходящие в небо вершины кедров и чувствовал себя чужим, затерянной песчинкой в этом великом безмолвии.

Ли Мин был сосредоточен: его взгляд скользил по карте, сверяя путь с реалиями. А Нимаха… Нимаха преобразился. Он сидел на облучке неподвижно, но каждый его мускул был напряжён, как у зверя на охоте. Он не смотрел – а впитывал. Он не слушал – а слышал.

На подводе друзья доехали до хутора Ходосевича. Их возница остановился чуть поодаль от построек и, распрощавшись с путниками, уехал восвояси. А Артём, Ли Мин и Нимаха продолжили свой путь пешком, ещё дальше углубляясь в дикие заросли уссурийского края.

Вечером, когда первые фиолетовые тени сумерек, опустились на тайгу, путники разбили лагерь у безымянного ручья. Вода журчала между камней, словно пересказывала древнюю сказку, а воздух уже наполнился прохладой и терпким запахом хвои.

Нимаха вернулся с краткой разведки – бесшумный, как лесной дух. Не говоря ни слова, он бросил к пылающему костру несколько находок. Пламя вздрогнуло, облизнуло предметы языками огня, на мгновение высветив их в зловещем оранжевом свете.

– Не наши, – коротко бросил Нимаха. Его голос звучал ровно, но в глазах читалась тревога.

Это были гильза от новенького револьвера, обрывок петербургской газеты и окурок папиросы – дорогой, иностранной марки. Артём медленно наклонился, взял окурок двумя пальцами. В ноздри ударил тонкий аромат табака – не грубого местного, а изысканного, с нотками ванили и миндаля. Он внимательно всмотрелся в ленту – и сердце сжалось. Рисунок, цвет, даже мельчайшие завитки орнамента… Всё совпадало с тем, что он нашёл в кабинете профессора, зажатым в мёртвых пальцах.

Тишина лагеря вдруг стала гнетущей. Даже треск костра и журчание ручья словно отдалились, превратившись в фоновый шум. Артём медленно выпрямился, глядя в темноту, где за деревьями таилась неведомая угроза.

«Братство» не просто шло по их следу. Оно было уже здесь, в тайге – всего на несколько шагов впереди. Возможно, сейчас чьи‑то глаза наблюдали за их костром из чащи, а чьи‑то пальцы сжимали оружие, готовое выстрелить в любой момент.

Гонка началась по‑настоящему. И ставкой в ней была уже не только разгадка тайны профессора Лаврова. На кону стояли их жизни. Каждый шорох в темноте, каждый неясный силуэт между деревьями теперь воспринимался как предупреждение. Тайга больше не казалась безмолвной – она дышала, наблюдала, хранила секреты, которые могли как открыть истину, так и похоронить их навсегда.

Глава 4. Шаман с Озера Слёз.

Тишина тайги, в которую они вошли, оказалась обманчивой. Она не была пустотой; она была живым, дышащим существом, наполненным шелестом хвои, отдалённым стуком дятла, едва слышным журчанием невидимых ручьёв. Для Артёма, чей слух был настроен на гул города, скрип телег и отрывистые команды, эта полифония природы сначала казалась оглушительной. Он ловил себя на том, что замирает, пытаясь определить источник каждого шороха, и чувствовал себя глупо и уязвимо

Нимаха, напротив, преобразился. Его, казалось бы, немного неуверенная походка теперь стала бесшумной и плавной. Он не продирался сквозь чащу, а словно струился между деревьями, становясь частью пейзажа. Его глаза, обычно немного отсутствующие в городе, теперь видели всё: обломанную ветку на высоте плеча, сдвинутый камень, едва заметный отпечаток подошвы на влажной земле.

– Здесь прошли, – сказал он однажды, останавливаясь у заросшей папоротником тропинки. – Трое. Двое мужчин, одна женщина. Несли тяжёлый груз. Два дня назад.

– Женщина? – удивился Артём.

– Походка легче, шаг короче, – безразличным тоном констатировал Нимаха. – И запахи здесь другие. Чужие.

Ли Мин шёл между ними – мост между двумя мирами. Его европейское образование искало логику, в то время как наследственная мудрость, текущая в его крови, прислушивалась к тому же, к чему и Нимаха. Он не говорил много, но его глаза запоминали каждую деталь, каждую странность рельефа, сверяя их с картой в его голове.

Через день изнурительного пути сквозь глухую тайгу они наконец вышли к месту, от которого у Артёма невольно сжалось сердце. Перед ними раскинулась небольшая поляна, словно затерянный остров среди бескрайнего зелёного океана. В её центре, будто забытые временем стражи, стояли несколько полуразрушенных деревянных срубов – удэгейские туэдзи. Крыши некоторых провалились, сквозь эти дыры проросли молодые деревца, постепенно возвращая строения природе. В центре стоял ритуальный столб – «сэвэн». Его древняя древесина была испещрена облезлой резьбой, узоры едва угадывались под слоем времени и непогоды. У основания столба тлели угольки – неясно, кто и когда оставил здесь жертву, но огонь ещё не угас окончательно, словно хранил последнее тепло чьего‑то присутствия.

– Стойбище моего рода, – тихо сказал Нимаха, останавливаясь на краю поляны. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. – Моя тётя по отцу здесь росла. Люди ушли пять зим назад.

– Что случилось? – спросил Ли Мин, с уважением глядя на заброшенные жилища

– Пришли чужаки. С железными мерками и бумагами. Спросили про «камни, которые видят сны». Старейшина, мой дядя, сказал, чтобы они ушли, что это место силы, а не для измерений. Они не послушались. Разбили лагерь, копали землю у священного кедра. – Нимаха помолчал, глотая ком в горле. – Потом начались болезни. У собак кровь шла изо рта. Дети видели тени. Люди стали уходить. Сначала по одному, потом семьями. Духи разгневались.

Артём слушал, и привычная ему картина мира давала трещину. Он верил в факты, в протоколы, в вещественные доказательства. Но здесь, в этом безмолвном укоре заброшенного стойбища, он столкнулся с чем‑то иррациональным – и оттого ещё более реальным.

Вечером, разбив лагерь у быстрой горной речушки, они сидели у костра. Огонь отбрасывал прыгающие тени на могучие стволы кедров, и казалось, что сама тайга притихла, слушая их.

– Нимаха, а что это за Озеро Слёз? – спросил Артём, глядя на языки пламени. – Почему оно так называется?

Нимаха долго молчал, его взгляд был устремлён в темноту за кругом света.

– Старые люди говорят, – начал он наконец, и его голос слился с шёпотом листвы, словно стал частью древнего леса, его тайным языком. – Что давно, когда мир был ещё молод, а небеса ближе к земле, жила небесная женщина‑птица по имени Куты. Крылья её сияли, как утренняя заря, а голос мог успокоить бурю или пробудить весну.

Однажды она полюбила смертного воина – отважного, но обречённого. Их любовь расцвела, как редкий горный цветок, но счастье было недолгим. Злой дух, завидовавший чистоте их чувств, разлучил их: коварно навёл порчу на воина, и тот пал в бою, не успев даже проститься с возлюбленной.

Куты спустилась на землю – не как богиня, а как простая женщина, потерявшая всё. Семь дней и семь ночей она оплакивала возлюбленного. Слёзы её, горькие и чистые, падали на камни и почву, пропитывая их неизбывной печалью. От этих слёз и образовалось озеро – не просто водоём, а зеркало души самой Куты.

Но слёзы небесной женщины не могут дать забвение. Они не утешают – они открывают. Говорят, если заглянуть в воды озера в полнолуние, оно покажет тебе самое сокровенное: твой самый большой страх, спрятанный в глубинах сердца, или самую глубокую тайну, которую ты сам от себя скрываешь.

Нимаха замолчал. Ветер прошелестел в ветвях, будто подхватил конец рассказа и унёс дальше – в чащу, к невидимым духам леса. Пламя костра дрогнуло, отразившись в глазах Артёма, и на мгновение ему показалось, что за деревьями мелькнул отблеск чего‑то нездешнего – то ли лунного света, то ли крыльев небесной птицы.

– А шаман… Он не колдун. – Добавил удэгеец. – Он – «Тот, кто слушает». Он слышит шёпот озера и понимает язык древних камней. Он знает, о чём плачут духи этой земли.

На следующее утро друзья нашли озеро. Оно лежало в чаше меж сопок, как огромная капля ртути, чёрная и неподвижная. Вода была настолько чистой, что можно было разглядеть даже мельчайшие завитки песка, причудливые узоры гальки на дне, тонкие нити водорослей, колышущихся в неспешном подводном танце. Но эта кристальная ясность лишь усиливала ощущение таинственности: чем дольше всматриваешься, тем глубже кажется бездна. Тёмный, почти чернильный песок на дне в сочетании с густой тенью исполинских кедров, чьи могучие ветви почти касались водной глади, превращал его в бездонную пропасть. В этих сумрачных глубинах чудились неведомые существа, древние тайны, забытые истории – всё то, что предпочитает скрываться от дневного света. Поверхность воды не тревожил ни единый ветерок; она лежала, как полированное зеркало, отражающее суровое величие окружающего пейзажа.

На самом берегу, почти у кромки воды, примостилась небольшая двускатная хижина, крытая корьем. Время и непогода оставили на ней неизгладимый след: потемневшие от дождей и лет бревна, некогда крепкие, теперь несли на себе печать долгих зим и суровых ветров.

Хижина стояла так близко к воде, что казалось, будто она вот‑вот соскользнёт в тёмные глубины. Её одинокий силуэт на фоне величественного озера выглядел одновременно и трогательно, и зловеще – как молчаливый свидетель давно минувших событий, хранящий в своих стенах тайны, о которых лучше не знать.

Вокруг царила удивительная тишина, нарушаемая лишь редким криком птицы да шелестом ветра в кронах. Даже время здесь, казалось, текло иначе – медленнее, тягучее, словно вода в этом загадочном озере, хранящем в своих недрах неведомые секреты.

Шаман вышел к ним, как будто возник из тени ствола, возвышающегося рядом величественного кедра. Он был очень стар кожа его темного лица напоминала потрескавшуюся кору, а в глубоко посаженных глазах горел неугасающий, яркий огонек. Он молча обвёл взглядом троих. Артёму показалось, что этот взгляд пронзил его насквозь, увидев все его сомнения, всю его усталость и ту искру одержимости, что горела внутри.

Ли Мин шагнул вперёд и, соблюдая древний ритуал, молча положил у ног старика свёрток с табаком и шёлком. Шаман склонил голову, но не притронулся к дарам. Его взгляд упёрся в Артёма.

– Ты принёс сюда смерть, человек закона, – его голос был скрипом старого дерева. – И ты ищешь ещё одной?

– Я ищу правду о смерти профессора Лаврова, – чётко сказал Волков, чувствуя, как под этим взглядом его голос чуть не дрогнул. – Его убили. Я должен найти убийцу.

– Убийца – лишь орудие, – отмахнулся старик. – Как нож в руке воина. Ты ищешь нож, а не руку, что сжимает рукоять.

– А чья это рука? – вступил Ли Мин.

Шаман перевёл на него свой горящий взгляд.

– Ты носишь в себе знаки своего отца, мальчик. И его демонов. Они ищут Сон Земли. И ты идёшь по их стопам.

Ли Мин побледнел, но не отвёл глаз. Артём достал из внутреннего кармана свою зарисовку символа «Спящего Барса» и протянул шаману.

Увидев его, старик отшатнулся и прошипел что‑то на своём языке, тыча длинным, кривым пальцем в сторону долины Лефу.

– Они! – выдохнул он. – Охотники за тенями! Они не ищут золота. Они ищут сон, что видит земля. Тот, кто разбудит Сон, получит его Силу! Но сон этот – кошмар! Твой учёный… Он понял это. Он хотел кричать, предупредить всех. Его убрали. Как щепку с пути.

– Что это за сила? – настаивал Артём, чувствуя, как холодный пот стекает по его спине. – И что за кошмар?

– «Камень‑Сердце», – прошептал шаман. – «Глаз Барса». Он лежит в каменном чреве города‑призрака, что стоит в Долине Теней. Он даёт власть над душой земли… Но тот, кто потревожит его покой, разбудит «Дыхание Камня». Белую пыль, что превращает плоть и кровь в камень. Живые статуи… Застывшие в вечном крике.

Он замолчал, исчерпав силы, и отступил назад, в тень своей хижины, словно растворяясь в ней.

Ошеломлённые, герои молча побрели прочь от зловещего озера. Они получили ответы, но эти ответы породили ещё больше вопросов, куда более страшных. Они шли, и у каждого в голове крутились слова шамана. Они не заметили, как Нимаха снова замер, внимательно глядя под ноги.

– Стой.

Он наклонился и поднял с земли небольшой блестящий предмет. Это был изящный серебряный портсигар. На его крышке была выгравирована монограмма: «А. Б.».

– Они были здесь, – мрачно констатировал Нимаха. – Слушали.

Артём взял портсигар. Его пальцы сжали холодный металл. Это была не просто улика. Это был ключ – персональный ключ к одному из тех, кто шёл впереди. Кто‑то из «Братства» был достаточно небрежен или самоуверен, чтобы обронить такую вещь. «А. Б.» … Инициалы, которые можно было проверить.

Ещё через несколько часов пути, преодолевая заросшую тропу на одном из хребтов, они вышли на открытое место. Нимаха поднял руку, призывая к тишине, и указал вниз.

Внизу, в синих тенях предвечерних сумерек, лежала плоская долина, подёрнутая сизой дымкой, разрезанная широкой рекой – та самая долина Лефу, Долина Теней. А у самого её края, у тёмного пятна, которое можно было принять за развалины, теплился маленький, но отчётливый огонек костра.

«Братство Спящего Барса» было уже там.

Артем, Ли Мин и Нимаха стояли на краю обрыва, трое друзей против надвигающейся тьмы. Обратного пути не было. Впереди была тайна, смертельная опасность и гонка, в которой проигравший заплатит самую высокую цену.

Глава 5. У врат Каменного Сна.

В это время года сумерки уже приносили с собой осеннюю прохладу – и это спасало от вечного проклятия здешней тайги: от комаров и гнуса. Ночь в тайге на склоне хребта была тревожной и бдительной. Холодный воздух кусал за щёки, а внизу, в долине Лефу, как раскалённый уголёк, тлел костёр лагеря «Братства». Ли Мин, укрывшись за валежником, неотрывно смотрел в свой компактный бинокль с линзами, обрамлёнными латунью.

– Пятеро, – тихо доложил он, не отрываясь от наблюдения. – Трое грубых, похожих на наёмников. Одна женщина, высокая, в дорожном плаще. И… пожилой человек в очках. Коптит трубку и что‑то пишет в журнале. Выглядит как учёный.

– Наёмный ум, – мрачно проворчал Артём, потирая затекшие руки. – «Братство» не стало полагаться только на силу. Значит, то, что они ищут, требует знаний. Нам нужно вниз. Сейчас же!

– В темноте? – Нимаха, сидевший неподвижно, как сама скала, лишь повернул к нему голову. – Ты будешь спускаться по незнакомому склону, как слепой котёнок? Они услышат, увидят. Это будет не задержание, а самоубийство. Солнце всё расставит по местам. И по могилам, если надо.

Его спокойная, неоспоримая правда заставила Артёма сдаться. Они просидели до рассвета, сменяя друг друга у «поста наблюдения». Костёр не разводили, чтобы не привлекать внимания.

Утром, пока лагерь внизу только начинал шевелиться, Артём снова достал серебряный портсигар. Он щёлкнул замком, высыпал на ладонь ароматный табак и… нащупал на дне маленький, плотно сложенный клочок бумаги. Это была часть чертежа – странная схема, напоминающая лабиринт, с пометками на непонятном языке и стрелкой, упирающейся в некий «источник». В самом низу другой рукой и чернилами было нацарапано: «А. Барсову».

И тут в памяти Артёма, словно ослепительная вспышка в тёмном зале, ожило дело двухлетней давности – запутанная история с контрабандой китайских бронзовых зеркал. Тогда, сквозь лабиринт ложных следов и полуправд, лишь краем проскользнуло одно имя: Алексей Барсов.