Падение: Естественный отбор

Мэри, мать, преподавала биологию в том же колледже и была противоположностью мужа не внешне, а по внутреннему устройству. Если Фрэнк уходил в абстракции, она держалась за контроль, а часто и абсолютный прессинг. Если он сглаживал углы, она их фиксировала или заостряла.

Она была жёсткой и ревнивой – не сценами, а постоянным наблюдением. Замечала всё: задержки, взгляды, интонации, имена. Она не выясняла – она запоминала. Молчание было её способом давления, холод – формой наказания. В семье существовали правила, которые нельзя было обсуждать, только соблюдать.

Когда муж ушёл, она восприняла это как подтверждение собственной правоты. Когда он вернулся – приняла, но не простила. Фрэнк снова оказался в доме, но не в центре её мира. Для Мэри это было не примирение, а возможность или даже необходимость исправления ошибок, допущенных в семейной жизни. Разумеется ошибок, допущенных Фрэнком.

Сын

Кэмерон рос между двумя полюсами: отцовской мягкостью и материнской жёсткостью. Его не били, но сжимали и прессовали, пытаясь придать форму, удобную прежде всего ей – матери. Она не оставляла ему пространства ни на минуту, подменяя заботу контролем, а любовь – постоянной коррекцией. Ошибки встречались не криком, а ледяным, молчаливым порицанием.

Отец, Фрэнк, пытался создать противовес. Он говорил о свободе, о выборе, о том, что человек имеет право думать и чувствовать иначе. Пытался задавать ориентиры на доброту, сострадание, внутреннюю честность. Но он не был главным. Его голос звучал тише, решения принимались не им, и контроль всё равно оставался за матерью.

Когда отец ушёл из семьи, эти ориентиры исчезли. Мать стала молчать чаще, не ослабляя при этом своего контроля. Дом окончательно превратился в пространство давления, где любое проявление самостоятельности воспринималось как угроза.

Улица оказалась проще. Там всё было прямолинейно: сила, принадлежность, реакция. Там не нужно было соответствовать ожиданиям – достаточно было быть «своим».

В итоге Кэмерон вырос в пространстве противоречий: между тем, кем его хотели видеть, и тем, кем ему нравилось быть. Он научился подстраиваться, сглаживать углы, угадывать ожидания – и одновременно держать внутри тихое, упрямое чувство, что где-то существует другая жизнь, где за собственные мысли не наказывают.

Улица, приятели, давала это ощущение. Там можно было не подстраиваться. Можно было быть кем угодно – пока не поймают. Главное, чтобы мать об этом не узнала.

Кэмерон не был лидером. Он держался рядом с теми, кто громче говорил и быстрее решал. Растворяться в группе для него было привычно – так проще, так безопаснее. Маски появились не сразу. Сначала – как шутка, как часть образа. Потом – как удобство. В балаклаве не нужно смотреть в глаза, не нужно объяснять, не нужно быть кем-то конкретным.

Уже второй день подряд он выходил на улицу с теми же ребятами – школьными знакомыми, с которыми раньше просто зависали после уроков. Теперь они «cut loose»: шатались по району, лазили куда не положено, что-то ломали, что-то утаскивали по мелочи. Ничего серьёзного – просто развлекались, как они это называли.

В тот день им достался алкоголь. Бесплатно. Кто-то вынес ящик из разгромленного магазина – не элитный, но крепкий. Пили прямо на парковке Walmart, из горла, без тостов. Алкоголь быстро ударил в голову, и стало скучно просто сидеть. Захотелось движения.

Балаклавы они надели, как делали уже не раз – больше ради смеха и адреналина. Но сегодня граница сместилась. Алкоголь стёр осторожность, и то, что раньше казалось шуткой, стало действием. Они зашли дальше, чем собирались. Не потому, что кто-то планировал. Просто никто не остановил.

Кэмерон бежал от супермаркета. Его дом был совсем рядом – всего в пятистах метрах от Walmart. Он не оглядывался, захлёбывался воздухом, который резал горло, будто там застряла горсть битого стекла. Ноги подкашивались, сердце колотилось так, словно пыталось вырваться наружу.

В голове всё ещё звучал глухой треск головы Фила, а в носу стоял запах крови, мозгов и дерьма. Животный ужас, который им овладел после удара битой, по голове друга, не проходил, накатывая ледяной волной снова и снова. Его трясло от осознания собственной беззащитности.

Кровь была настоящей – слишком тёмной, слишком много. И именно в этот момент Кэмерон понял: это больше не игра, не бравада и не очередная выходка, из которой можно выйти сухим. Он всегда считал, что страх – это для слабых, что сила в количестве, в наглости, в уверенности, что тебе ничего не будет. Но неизвестный с битой разрушил это за секунды. Кэмерон впервые ясно понял: его можно убить. Просто. Быстро. И никто не вступится.

По дороге домой мысли путались. Он не думал о девушке. Не думал о друге – тот уже как будто исчез из реальности, превратился в тяжёлое пятно в памяти. Кэмерон думал только о себе. О том, как легко он мог лежать рядом. О том, что мир внезапно оказался чужим и враждебным, а он в нём – маленьким и уязвимым.

Когда он открыл дверь дома, страх ещё не отпустил. Он увидел отца – Фрэнка. Того самого Фрэнка, который ушёл, предав семью, и которого Кэмерон возненавидел. В другое время Кэмерон бы взорвался. Закричал. Высказал всё, что копилось с момента, когда отец его предал, но сейчас на это не было сил.

Мать находилась рядом, упаковывала в сумки какие-то вещи. Как всегда собранная и ледяная.

Кэмерон молча прошёл в зал, сел на диван и уставился в беззвучно работающий экран телевизора. Страх не уходил как не уходило и ощущение абсолютной беззащитности и уязвимости – постоянное ожидание удара, который может прийти откуда угодно. Руки задрожали, и он сунул их в карманы, сжимая кулаки до боли.

Мысли крутились по кругу, не находя выхода.

Fuck… fuck…

Слово вырывалось само – сначала в голове, потом шёпотом, почти беззвучно. Он не сразу понял, что начал бормотать вслух, обрывками, как будто пытался уговорить реальность отступить.

– Fuck… я не… я не хотел…

Губы шевелились быстрее мыслей. Он замолкал, замирал, потом снова начинал, уже злее, будто ругал не мир, а себя.

– Просто всё пошло не так… fuck…

Внутри всё путалось. Он снова и снова возвращался к тому событию, пытаясь найти момент, где всё можно было остановить. Он не хотел быть таким. А может хотел, но не думал о таком исходе – ведь все начиналась как обычное развлечение. Кэмерон запутался в своих мыслях. Атмосфера всеобщего упадка, породившее ощущение, что завтра может не наступить и алкоголь. Много алкоголя.

С самого утра в воздухе висело это чувство – правила, навязанные обществу сотни лет назад больше не работают. Новости, разговоры, обрывки фраз про конец света, цунами. Он и его приятели сделали вывод – планку допустимого можно снизить. Так родилась идея поразвлечься с кем-нибудь напоследок.

Разум Кэмерона трещал под напором быстро скачущих картинок в голове. Хруст черепа. Бита. Оголённые соски, торчащие из разорванного лифчика девушки. Лицо бродяги – самоуверенное и беспощадное. Всё это кружилось в умопомрачительном вальсе. Страх, чувство полного господства и животная страсть, испытанные им в момент насилия над девушкой. Снова кровь, размозжённый череп, нестерпимый смрад говна. И опять – полуголое тело девушки, опьяняющее ощущение власти и похоти.

Сейчас всё это казалось постыдным – возможно потому, что их «развлечение» было нарушено так внезапно и так жёстко. Смертельно жёстко.

Мысли сбивались, перемешивались, не давая ответа. Он не мог понять, где в этом было его собственное желание, а где – просто подхваченный стадный импульс, давление момента, алкоголь, страх показаться слабым перед другими. Он не мог честно признать и чётко отделить, что было неправильным сразу, а что стало неправильным только потом, когда всё вышло из-под контроля.

Одно Кэмерон знал точно: такого исхода он не хотел. Не крови. Не удара. Не этого глухого звука, после которого мир сломался. Он хотел чего угодно, но не этого. И от осознания, что между «хотел» и «получил» пролегла пропасть, внутри становилось холодно.

Он снова и снова искал виноватых. Друзья. Алкоголь. Эти разговоры о конце света, после которых всё казалось бессмысленным. И она – казалось бы такая доступная. Если бы не сопротивлялась. Если бы не кричала. Если бы всё прошло быстро, как они себе представляли. Тогда бы не появился тот бродяга. Тогда бы Фил был жив. Тогда бы он сейчас не сидел здесь, дрожа, как загнанное животное.

Эти мысли были грязными, трусливыми, но они приходили сами. Потому что по-другому и не получалось. Проще обвинить всё вокруг – мир, обстоятельства, конец света, – чем признать, что он сам сделал выбор. Что он был там. Что он преступник. Что он не ушёл, не остановился и не остановил других.

Почему он вообще был там? Почему пошёл с ними? Потому что не хотел быть слабым. Потому что не хотел снова чувствовать себя тем мальчишкой, которого дома давят молчанием и контролем. Потому что с ними было проще – пить, смеяться, делать вид, что всё под контролем. Fuck… все так делают. Все.

Он не заметил, в какой момент мать стала наблюдать за ним. Так как она это всегда делала. Она стояла в дверном проёме, неподвижная, прямая, как всегда, холодно отмечая каждую деталь: его сжатые плечи, дрожащие руки, этот шёпот, который был не жалобой, а страхом.

– Кэмерон, – сказала она ровным, бесцеремонным тоном. – В машину.

Он вздрогнул, будто его ударили током. Бормотание оборвалось на полуслове. Он поднял голову, и в этот момент понял, что выдал себя. Что страх, который он так старательно держал внутри, прорвался наружу.

Видимо что-то уловив, мать сделала шаг вперёд. В её взгляде не было сочувствия – только контроль и настороженность. Она уже почувствовала: с ним что-то не так – это было хуже любого крика, но Мэри решила, что сейчас не время для проявления материнских эмоций.

Слова матери дошли не сразу – смысл догнал их с опозданием – он понял всё, когда увидел движение. Отец без лишних объяснений выносил какие-то вещи через парадную дверь. Мать уже переместилась к крыльцу. Теперь стало ясно: они уезжают. Он хотел сказать «нет», всё ещё не до конца вернувшись из мира, в котором его друг лежал с проломленным черепом в луже собственной крови и дерьма. Кэмерон не хотел никуда ехать с родителями, но мысль о том, что тот бомж может быть где-то рядом – за углом, на следующей улице – перевесила.

Машина, как всегда, стояла на подъездной дорожке перед домом – тёмно-синий Ford Explorer 2015 года, большой, тяжёлый, типичный американский семейный SUV. Такие машины редко загоняют в гараж: она всегда была здесь, на виду, готовая к дороге. Сейчас задняя дверь и багажник были открыты, и все свободное пространство машины быстро заполнялось.

В багажник уже уложили ящики с консервами, упаковки воды, канистру с бензином, аптечку, инструменты, фонари, тёплые пледы. На заднем сиденье – рюкзаки, сменная одежда, лекарства, документы в папках, ноутбук. Всё выглядело не как сборы в поездку, а как вынос жизни в минимальном объёме.

Кэмерон вышел на крыльцо последним. Воздух был рваный, пропитанный выхлопами и криками. Улица больше не жила – она дёргалась, срывалась, оголялась. Соседи, которых он знал годами по вежливым кивкам и редким разговорам о погоде, теперь орали друг на друга так, будто всё это время только ждали повода.

Через дорогу женщина кричала в телефон, который давно не работал, трясла им в воздухе, словно могла заставить его ожить силой ярости. Мужик в грязной майке тащил к машине чемодан без колёс, тот всё время заваливался набок, и каждый раз он пинал его с ненавистью, будто во всем был виноват именно чемодан. Двое патлатых подростков – братья, сцепились у родительской машины, борясь за лучшее место в машине.

На выезде к главной дороге машины встали клином. Узкий поворот, два водителя, ни один не хотел уступать. Один сигналил без остановки, второй вылез из салона и размахивал руками, приближаясь слишком близко.

– Сдавай назад!

– Сам сдавай!

Кто-то ударил ладонью по капоту. Толпа вокруг сжалась, люди кричали, подзуживали, мешали – каждый считал, что его спешка важнее чужой.

Раздался выстрел.

Сухой, короткий хлопок – не громкий, не героический. На мгновение всё замерло. Потом женщина закричала. Кто-то пригнулся. Кто-то рванул назад, вцепившись в чужую куртку. Водитель с пистолетом стоял бледный, ошарашенный, будто только сейчас понял, что сделал. Он стрелял в воздух, но воздух больше не был пустым.

Машины дёрнулись сразу. Один дал задний ход и врезался в забор. Другой рванул вперёд, царапая бампер о бордюр. Поток снова пошёл – дерганный, злой, без правил.

Кэмерон стоял на крыльце и смотрел на окружающий его мир – и вдруг почувствовал не ужас, а странное, холодное узнавание. Он понял: они не изменились. Они просто перестали притворяться.

Все эти годы правила, камеры, вежливость, страх наказания держали крышку закрытой. Теперь её сорвало. И наружу вышло то же самое, что было в нём самом – нетерпение, злость, желание проломить путь, не оглядываясь.

Он не чувствовал себя хуже них. И не чувствовал себя лучше.

Он увидел в этих криках, в выстреле, в толчках у поворота – своё отражение, только без балаклавы.

И это его немного успокоило.

– Быстрее, – сказала мать. – Мы не будем ждать.

Он сел сзади и захлопнул дверь сильнее, чем нужно. Сердце билось глухо и неровно.

Отец завёл двигатель. Машина влилась в поток.

Некоторое время никто не говорил.

Мать посмотрела на него в зеркало.

– Ты в порядке?

Он кивнул слишком быстро.

– Да.

Ложь ему всегда давалась легко. Правда – нет.

Машина медленно ползла в пробке. Послеполуденный зной давил сверху, заставляя дрожать воздух и растапливая асфальт под колесами машин. Запахи смешались в одно: гарь, бензин, горячий металл. Проехали перекресток, перед которым стояли почти десять минут. Слева – брошенные машины с распахнутыми дверями, дальше справа – лежащий на правом боку внедорожник – старенький серебристый RAV-4. Люди вокруг не помогали – спорили, переходили на крик, прибирая к рукам чужие вещи. Город уже не пытались чинить – его рвали.

Чуть дальше стоял полицейский. Один. Видимо приехал по вызову на аварию и застрял в ней, как в капкане. От жары форменная рубашка прилипла к спине. Он говорил что-то короткое, резкое, пожилой женщине, в ярко желтой кофте, запятнанной кровью, которая все время прижимала окровавленную тряпку к голове, но слова тонули в реве моторов и криках – Кэмерон видел лишь движения его губ и отрывистые жесты.

Трое парней появились внезапно. Не с криками и не с угрозами – просто шагнули вперёд, одновременно, будто репетировали. Тёмная кожа, быстрые, агрессивные движения, лица со звериным оскалом. Они не спорили с полицейским и ничего требовали – они сразу набросились.

Один ударил в корпус. Второй сбил с ног ударив коротким хуком. Третий рванулся к поясу.

Полицейский упал на асфальт, тяжело, всем весом. Его тут же прижали – коленом к груди, локтем к шее. Руки потянулись к кобуре, не к лицу, не к голове – к оружию. В этом не было ярости, только цель.

Он сопротивлялся как мог – бил локтем, извивался, пытался закрыть кобуру телом. Всё это длилось не больше десяти секунд. В машине Кэмерон и его родители сначала не поняли, что произошло: вокруг был сплошной шум – моторы, сигналы, крики, гул города.

Прозвучал выстрел. Машина впереди – старенькая Honda CR-V кофейного цвета внезапно дёрнулась и остановилась. Водитель резко уткнулся головой в рулевое колесо и одновременно с этим в салон автомобиля, в котором ехала семья Кэмерона, проник звук клаксона – едва различимый на фоне уличного гвалта, моторов и криков. Он был тонким, почти потерянным в шуме, но Кэмерон, его мать и отец услышали его одновременно. И этого оказалось достаточно. Звук стал сигналом, что что-то необратимо сдвинулось, что привычный порядок треснул и начал рушиться.

Странно, но этот звук вдруг напомнил Кэмерону детство.

Старый театр, куда они когда-то пришли всей семьёй. Потемневшие стены, запах пыли и дерева, приглушённые голоса в фойе. И такой же звук – негромкий, настойчивый, предупреждающий: скоро начнётся представление. Сейчас этот звук был другим – механическим, чужим. Его издавала машина впереди, где водитель, уткнувшись прострелянной головой в руль, прижал клаксон. Звук пробивался в салон сквозь закрытые окна и общий шум улицы, и именно поэтому пугал ещё сильнее: он был не главным, но достаточным. Как тот давний сигнал в театре – предупреждение о начале. Только теперь начинался не спектакль…

Медленно покидая это место, Кэмерон смотрел то на голову водителя, уткнувшуюся в рулевое колесо, то на полицейского, сидевшего на бордюре у края дороги. Тот сидел неловко, словно не знал, куда девать собственное тело. В одной руке он всё ещё сжимал пистолет – не как оружие, а как предмет, оказавшийся в руке по ошибке.

Его взгляд был пустым и растерянным. Не испуганным – потерянным. Глаза смотрели прямо перед собой, но ничего не видели, будто происходящее не укладывалось в доступные ему формы понимания. Лицо застыло в выражении, которое невозможно было назвать ни шоком, ни раскаянием. Это было лицо человека, который внезапно понял, что сделал нечто, для чего не существует инструкции.

Он больше не был полицейским – ни в позе, ни во взгляде. Не было ни контроля, ни власти, ни уверенности. Только человек, оказавшийся на границе между «службой» и «человеком», и не сумевший удержаться ни там, ни здесь. Пистолет в его руке выглядел чужеродно, почти нелепо – как доказательство того, что сила не равна пониманию.

В то же время жизнь вокруг не остановилась – она просто потекла дальше, как будто ничего особенного не произошло.

Пешеходы обходили место стороной. Кто-то ускорял шаг, опуская голову, будто боялся поймать взгляд полицейского или увидеть кровь слишком отчётливо. Кто-то, наоборот, задерживался на секунду, бросал короткий, жалкий взгляд – и тут же шёл дальше, растворяясь в толпе. Люди тащили сумки, рюкзаки, коробки; кто-то нёс ребёнка на руках, кто-то почти волоком тянул пожилого родственника. Никто не останавливался надолго. Остановка теперь означала уязвимость.