Падение: Естественный отбор

Валентин Петров

Падение: Естественный отбор

Глава 1. Насильники

Хруст. Сухой, короткий – такой, который не спутаешь ни с чем. Удар битой был сильный и внезапный. Он не отбросил – он выключил. Тело дёрнулось и сползло с девушки тяжело, безвольно, будто из него разом вынули всё, что это тело держало. Насильник уткнулся лицом вниз рядом со своей жертвой.

Почти сразу за звуком проломленного черепа раздался рык – низкий, грудной, угрожающий. Немецкая овчарка выступила вперёд, не дожидаясь команды, не суетясь, держа в поле зрения тех, кто сейчас представлял угрозу. Вся её пружинистая стойка говорила яснее любого рыка: ещё одно резкое движение – и клыки вопьются в шею, туда, где под кожей пульсирует вена.

Двое других, державшие жертву, среагировали одновременно. Они подскочили почти синхронно, резко, не глядя на неё, а разворачиваясь к источнику удара.

Все трое были в балаклавах. У того, кто принял удар, ткань на голове мгновенно потемнела. Сквозь неё проступила кровь – сначала пятном, потом тонкими струйками. Красная, живая, она сочилась из-под маски и тёмной струйкой ползла по асфальту в сторону лежащей девушки. Несчастная дёрнулась, пытаясь приподняться, но тело, скованное страхом, не слушалось. Она замерла, задержав дыхание, не в силах отвести глаз от этого ужасного зрелища. Затем, справившись с оцепенением, девушка повернула голову и увидела собаку. Большую, чёрную, стоящую совсем близко. Та не лаяла, просто смотрела – жёстко и неподвижно. Это было первое, что бедняга действительно зафиксировала. Потом – мужчину. Пожилого, грязного, с битой в руке. Он не суетился и не кричал. Стоял спокойно, как человек, который знает, что делать дальше.

Девушка не испытала ни облегчения, ни благодарности. Только растерянность и страх – ситуация уже изменилась, но угроза ещё не миновала. Она продолжала лежать и ждать, что будет дальше.

Воздух изменился. Он потяжелел. К смраду мусорных контейнеров и к перегару дешёвого алкоголя вперемежку с потом, добавилась ещё одна нота – откровенная и неприятная. Неясно, то ли от того, кто уже лежал, или от кого-то из тех, кто остался на ногах. Хотя – термин “нота” тут выглядел неуместной вежливостью, скорее издевкой. Запах страха. Реакция тела, которое перестало подчиняться.

Худой дрогнул первым. Руки до этого согнутые в локтях и готовые к отпору самопроизвольно опустились, пальцы задрожали, дыхание сбилось – балаклава, ещё минуту назад скрывавшая его лицо и придававшая смелость, теперь давила и мешала дышать. Взгляд метался между собакой, битой и неподвижным телом – из них двоих у него первого появилось понимание: это больше не их игра и не они диктуют правила.

В отличие от него крупный не собирался так просто сдаваться. Он сделал короткий вздох и попытался сдвинуться с места.

Немецкая овчарка почувствовала это мгновенно. Мышцы напряглись, хвост застыл, корпус чуть подался вперёд. Рык стал ниже, тише, опаснее – не предупреждение, а отсчёт.

Это заставило крупного передумать.

И именно в этот момент раздался голос – ровный, холодный, без повышения.

– Съебитесь отсюда. Немедленно.

Не приказ, но предложение, отвергать которое было глупо. Голос был хриплый, уставший, как будто он уже говорил это слишком много раз за один день. Немецкая овчарка стояла рядом, напряжённая, неподвижная, будто высеченная из камня.

– А то что? Что ты сделаешь, долбаный помоечник? – процедил крупный сквозь балаклаву. – Посмотри вокруг. Всё кончилось. Ни копов, ни охранников Walmart. Никто не придет.

Мужчина с битой медленно посмотрел на пол. На тело на земле. На тёмное пятно, расползающееся по асфальту. На биту в своих руках.

– Уже сделал, – сказал он тихо. – И с удовольствием продолжу.

Он приподнял биту. – Расколю твою тупую башку точно так же, как твоему дружку. Бродяга махнул битой в сторону тела.

– Хочешь к нему присоединиться? Также валяться с говном в штанах?

Он посмотрел на второго, без спешки. – А тебя порвёт пёс. Он любит вырывать кадыки. Даже и не знаю откуда у него такая страсть. Видимо вдоволь насмотрелся на таких дерьмовых людишек как вы.

– Так что думай быстрее. Времени у вас нет.

Со стороны улиц нарастал гул – это город начал захлёбываться сиренами – полицейскими, пожарными, скорых. Они накладывались друг на друга, перебивали, превращаясь в один непрерывный, нервный вой. Этому гулу добавились звуки со стороны Walmart. Там уже не покупали – там хватали всё подряд. Двери были распахнуты, тележки грохотали, что-то падало и разбивалось, люди кричали друг на друга, срываясь в драки из-за воды, коробок с консервами, генераторов, канистр с топливом – всего, что, по их мнению, могло им помочь выжить. Где-то уже хлопали выстрелы – кто-то стрелял в воздух, чтобы расчистить себе дорогу, кто-то пытался привлечь внимание, а кто-то просто напоминал окружающим, что у него есть оружие а, значит, приоритет. Шум шёл отовсюду сразу, без направления и без ритма, именно так, как и должно все идти в последние дни существования человечества.

Худой нервно дёрнулся:

– Пошли… валим отсюда…

– Валите быстрее – сказал пожилой мужчина с собакой. – Потому что больше повторять я не буду. И да, – он по очереди посмотрел на них, – я долбанный помоечник – но сейчас это мой плюс. Мир рушится и шансов выжить больше у таких как я, а вы скоро сдохните.

Овчарка опять зарычала – низко, почти печально. Это был последний сигнал…

Они попятились, постоянно оглядываясь, а затем наращивая скорость побежали к стоянке автомобилей.

Мужчина с битой наконец обратился к девушке.

– Вставай, – сказал он тихо. – Здесь нельзя оставаться.

Она поднялась неуверенно и попыталась к нему прижаться. Из рта вырывались невнятные обрывки речи: то ли благодарность то ли извинения, а может попытка что-то объяснить или оправдаться. Она вся дрожала.

Он резко отстранил её, слегка встряхнув.

– На это нет времени. Нужно сваливать отсюда. Если ты со мной – соберись.

Он бросил на неё короткий взгляд и заметил то, чего она сама не осознавала: рубашка была разорвана, грудь оголена. Не говоря ни слова, он стянул с себя поношенную куртку цвета хаки и набросил ей на плечи.

Она была худой, ростом выше среднего. Не красавица и не уродина – обычная, среднестатистическая девушка из американского города, та, мимо которой проходят, не оборачиваясь. Короткая стрижка, шатенка; слегка оттопыренные уши и нос с небольшой горбинкой. Из-за текущих слёз цвет глаз было сложно разобрать – скорее тёмные или тёмно-голубые. На ней была изорванная и испачканная клетчатая рубашка зелёно-серых тонов и очень широкие синие джинсы. Теперь к этой одежде добавилась поношенная куртка с чужого плеча, немного великоватая, но скрывающая следы: разорванную рубашку, оголённую кожу, грязь. Следы нападения. Следы того, что с ней собирались сделать, но не успели.

Они пошли вместе. Мужчина, так и не представившись, шёл впереди, сжатый, собранный. Девушка двигалась за ним – молча, не поднимая глаз, как побитая собачка, держась на шаг позади. Рядом размеренно шагала немецкая овчарка, изредка виляя хвостом, будто всё происходящее её не касалось.

Пройдя метров тридцать, мужчина остановился, наклонился и поднял с асфальта поношенный армейский рюкзак – тот самый, который бросил, когда услышал крики. Забросил его на плечо без слов, будто ничего особенного не произошло. Потом они двинулись дальше, в сторону супермаркета, где продолжалось мародёрство – шум, крики, чужая жадность. Девушка не пыталась заговорить. Со стороны это выглядело просто: мужчина с собакой, а следом за ними – ещё одна, только шагающая на двух ногах.

Внутри «Walmart» он сразу знал, что делать. Двигался чётко, выверенно, без лишних жестов. На ходу поднял опрокинутую кем-то тележку и повёл её между рядами. В тележку легли упаковки воды, лекарства, сухие продукты, снеки – всё необходимое.

У отдела одежды мужчина остановился и коротко глянул на девушку.

– Тебе нужно переодеться. Быстро.

Она молча кивнула.

Через несколько минут девушка уже вышла из примерочной: чистые джинсы, рубашка, худи. Его поношенную куртку она держала в руках. Подошла, молча протянула. Он так же молча взял её.

Оружейный отдел вычистили подчистую. Бродяга быстро пробежался взглядом по пустым стеллажам, нашёл нож, похожий на мачете, пару мотков верёвки, бинокль и ещё немного полезной мелочи. Всё полетело в тележку.

Бросив туда последнюю вещь, он остановился и посмотрел на неё.

– Ты на машине?

– Да, я приехала сюда на машине, но эти уроды разбили лобовое и ещё что-то повредили.

– Забрать оттуда надо что-нибудь?

– Нет, – сказала она. – Ничего ценного там не осталось.

Он удовлетворенно кивнул, будто только этого и ждал, развернул тележку и направился к выходу. Девушка молча пошла следом.

На стоянке он остановился у брошенного старенького Dodge Ram, забрался в кабину, быстро повозился с зажиганием – двигатель ожил. Девушка молча села рядом.

Только когда машина покатилась по парковке, он заговорил:

– Тебе есть куда ехать? Я сваливаю отсюда. Из этого чёртова ада.

Он замолчал на несколько секунд словно раздумывая о том, что хочет сказать.

– Хочешь – поехали со мной. Не хочешь – скажи куда. Я довезу.

Машина медленно выруливала между брошенных авто, оставляя позади Walmart – не просто супермаркет, а привычный ориентир американской жизни. Место, где люди проводят часть своей жизни, тратя время и деньги. Покупают нужное и бесполезное, заполняя тележки до краёв.

Теперь он был другим. Разграбленный, вывернутый, оглохший. Пустые полки, опрокинутые тележки, обрывки упаковок под ногами. Не магазин – знак. Символ того, что порядок кончился, и привычный мир треснул.

Глава 2. Начало конца

Сначала на это никто не обратил внимания. Сообщения о небесных телах, потенциально опасных для Земли, появлялись регулярно – маленькие заметки в новостных лентах, дежурные комментарии астрономов, привычное: «вероятность столкновения минимальна». Их пролистывали, не запоминали, не обсуждали. Таких новостей было слишком много, чтобы они что-то значили.

Потом появились уточнения.

Не тревога. Не экстренное заявление. Просто сдвиг формулировок:

«Вероятность столкновения небесного тела с Землёй пересмотрена».

Фраза прошла по закрытым каналам раньше, чем попала в прессу. Раньше, чем кто-либо успел придумать, как объяснить её так, чтобы не вызвать панику.

Речь шла об околоземном объекте класса PHO – potentially hazardous object. По уточнённым данным, диаметр астероида составлял около полутора километров. Он был зафиксирован ещё тогда, когда находился на расстоянии пятидесяти миллионов километров от Земли – на дистанции, где современные телескопы уже способны уверенно определить не только сам объект, но и его траекторию. Сначала расчёты утверждали безопасный пролёт. Потом допускали, а затем – перестали.

Астероид двигался со скоростью порядка двадцати километров в секунду. Новые вычисления показали: траектория не случайная, не условная, а устойчивая. Объект не просто проходил рядом – он шёл на сближение. По оценкам, до критической точки оставались считанные сутки.

В научных центрах свет не гасили вторые сутки. Телескопы передавали данные непрерывно. Кофе пили холодным. Говорили шёпотом – не из-за секретности, а потому что цифры на экранах не терпели громких слов.

О том, что люди не покидали здания часами и сутками, говорили детали: бесконечные доставки из Tim Hortons и McDonald’s. Стаканы с логотипами скапливались на столах и под ними, как следы бессонных смен. Это был знак того, что привычный ритм жизни здесь давно остановился.

К зданию без остановки подъезжал Uber. Машины только привозили – и ни одна не уезжала с пассажирами. Высаживали новых людей: тех, кого срочно отзывали из отпусков, вытаскивали из других ведомств, приглашали как аналитиков, консультантов, советников. Поток не иссякал. Людей подвозили к экранам, к расчётам, к неизбежному.

Расчёты прогоняли снова и снова, меняли допущения, проверяли источники, сводили данные с разных телескопов. Искали ошибку, расхождение, повод отложить вывод ещё для одной – сотой или сто первой – проверки.

Но цифры сходились. И именно это было самым тревожным.

Только после этого пришли к леденящему выводу: траектория не условная, а устойчивая. Значит, дальше – уже не научный уровень. Значит, пора выходить на новый уровень ответственности.

В какой-то момент кто-то наконец произнёс: – Пора звонить в Белый дом.

Это прозвучало как пункт плана. Но на самом деле означало одно: мы сделали всё, что могли. Да поможет нам Бог.

Совещания

Первое совещание прошло без камер. Президенты, премьеры, министры обороны сидели за длинными столами и почти не смотрели друг на друга. Все смотрели в экран, где вращалась модель Земли – аккуратная, чистая, ещё не знающая, что ей предстоит.

Учёные говорили осторожно:

– Окно реагирования ограничено.

– Вероятность успешного отклонения…

– Риски фрагментации…

Сильные мира сего кивали. Но слышали другое. Не «если» – «когда». И думали не о мире, а о своих системах спасения.

На наивный вопрос:

– Население знает?

Звучал холодный и циничный в своей простоте ответ:

– Пока нет.

«Пока» стало главным словом недели, удивительно удобным перед началом конца – формой отсрочки, в которой жила вся планета:

– пока это только расчеты и информация уточняется;

– пока рано паниковать;

– пока не стоит бросать работу;

«Пока» означало отсрочку правды. Пока не знают – не бегут. Пока не бегут – управляемы. Пока управляемы – можно решать, кого спасать и как. Потом слово «пока» исчезло из новостей.

Чтобы не тревожить людей и не провоцировать панику, срочно созвали Совет Безопасности ООН. Официальная версия была безупречной: координация усилий, международное взаимодействие, поиск решений, общая ответственность перед лицом угрозы. Население должно было видеть именно это – порядок, контроль и попытку предотвратить катастрофу.

Для публики звучали привычные формулы:

«угроза человечеству»,

«исторический момент»,

«глобальная ответственность».

Но, прикрываясь самым высоким грифом секретности, они превратили это заседание в закрытое кулуарное совещание, куда не допускались ни лишние уши, ни лишние глаза. Секретность была нужна не только для порядка – она скрывала саму суть происходящего. Там обсуждали уже не спасение мира, а спасение себя: мировой элиты, их семей, их ближайшего круга. Именно там составлялись списки «достойных», подсчитывалось оставшееся время, распределялись маршруты и безопасные объекты. Для остальных спасения не предусматривалось.

Им нужно было только время на подготовку и люди. Простые люди, которые пока ещё должны были работать на избранных: обслуживать системы, поддерживать порядок, снабжать, строить, перевозить, охранять – делать всё необходимое, чтобы те, кто наделил себя правом выжить, успели подготовить к эвакуации себя, своих близких и своё с таким трудом накопленное имущество.

И тогда родился план.

Когда объявили о плане перехвата, мир выдохнул. Людям показали красивую, обнадёживающую анимацию: траектории, расчётные точки сближения, аккуратную вспышку в пустоте. Всё выглядело так, будто человечество ещё борется и шанс всё ещё есть. Речь шла о перехвате летящего к Земле небесного тела – комплексном ударе ракетами с ядерными зарядами. Страны, обладающие ядерным оружием, договорились действовать совместно: серия пусков с разных направлений, на разных орбитах, с попыткой либо разрушить объект, либо отклонить его траекторию. Слова были подобраны идеально:

– «многоуровневый сценарий»

– «контролируемый процесс»

– «у нас есть шанс»

Учёные говорили осторожно: шанс есть. Политики выражали уверенность.

В публичном пространстве сомнения, однако, звучали всё громче. На телевидении и радио шли ожесточённые споры о том, насколько вообще может быть эффективен ядерный перехват. Одни предупреждали о фрагментации объекта и вторичных ударах, другие – о том, что энергии взрывов может не хватить, чтобы заметно изменить траекторию. Находились и те, кто говорил прямо: смысла в этом нет. Это не решение, а жест отчаяния.

Но в планы правительств плодить подобные настроения не входило. Признать бесполезность плана значило признать, что иных вариантов нет. А с политической точки зрения для такого признания время ещё не пришло. Пока существовал «план», сохранялась и видимость контроля. А этого было достаточно, чтобы тянуть время.

Пришло время реализации плана по спасению мира. И пока одни – сторонники коллективного выживания – говорили о необходимости объединения перед лицом всеобщей угрозы, другие – носители исторической ненависти – увидели в происходящем изуверскую возможность закрыть «старые счёты». Когда общий порядок начал рушиться, исчезли и последние сдерживающие рамки. Апокалипсис не объединил – он развязал руки.

Первый ядерный взрыв на Ближнем Востоке назвали «одиночным инцидентом». Эта формулировка прожила считанные минуты. Второй стал «ответом». Третий – «вынужденной мерой».

И было уже не важно, что это было – технический сбой, роковая ошибка в расчётах или сознательно принятое решение. Иран – Персия, как его называли прежде, страна многовековой культуры и памяти, породившая Ибн Сину, Омара Хайяма, Аль-Хорезми – врачей, математиков, астрономов, чьи труды пережили империи, – перестала существовать как страна. Исчезла со своей языковой глубиной, с кухней, с рынками, с повседневной жизнью, которая казалась вечной.

Следом исчез и Израиль – государство с собственной историей выживания, войны и научного рывка. С его иерусалимским камнем, тель-авивским ритмом, с рынками, университетами, кибуцами и той повседневной собранностью, которая десятилетиями помогала ему держаться. Всё это исчезло – и уже не могло быть восстановлено даже ценой того упорства, которым эта нация всегда платила за своё существование.

С почти дьявольской предсказуемостью тот же сценарий повторился и на Корейском полуострове. Северная Корея ударила первой.

Северная Корея атаковала первой. Удар был быстрым и плохо выверенным. Часть ракет ушла по расчётам на Юг, часть отклонилась от траекторий. Несколько боеголовок упали в море, другие – на российской части Дальнего Востока. Япония приняла удар, который ей не предназначался.

Южная Корея ответила. Происхождение ядерных боеголовок не обсуждали – это перестало быть предметом интереса. Корейский полуостров исчез с карты мира.

Эти события прошли в новостной ленте в виде бегущей строки внизу экрана, фоном, в те минуты, когда внимание мира уже было приковано к запускам ракет и их результату. Лишь несколько российских и американских ракет смогли достичь небесного тела. Остальные пуски – из-за технических ограничений, ошибок расчётов или просто нехватки времени – не дали результата.

Сбылись самые мрачные предсказания. Перехват не уничтожил объект – лишь расколол его, превратив в россыпь фрагментов, уходящих к Земле по разным траекториям. То, что должно было остановить катастрофу, только изменило её форму.

По уточнённым, скорректированным расчётам учёных NASA, часть осколков должно было упасть в океан, часть – на сушу. Наибольшую тревогу вызвали траектории крупного массива фрагментов, направляющихся к территории Соединённых Штатов, включая побережье Тихого океана. В случае падения в воду прогнозировались цунами высотой не менее 100–150 метров, способные накрыть прибрежные районы на десятки километров вглубь.

В местах падения осколков на суше ожидались масштабные пожары, ударные волны, разрушение инфраструктуры и локальные наводнения. Учёные подчёркивали, что речь идёт о прогнозах, но сходились в одном: последствия будут глобальными и необратимыми.

Реакция людей

Именно после новостей о результатах работы перехватчиков исчезла последняя иллюзия. Стало ясно, что дальше события развиваются вне человеческого контроля – как бы ни называли это: волей Бога, судьбой или естественным катаклизмом. Слова больше ничего не обещали, заявления не успокаивали, прогнозы утратили вес. Оставалось одно: действовать немедленно и рассчитывать только на себя.

Именно тогда в новостных лентах прибрежных океанских штатов закрепилось одно слово – «цунами». Его повторяли снова и снова – в телеэфирах, на радио, в бытовых разговорах. В Калифорнии и других прибрежных районах обсуждали уже не траектории и проценты, а волну: её высоту, скорость и момент, когда она дойдёт до берега.

Товары в супермаркетах начали исчезать почти сразу. Walmart, Costco, Target и десятки местных сетей ещё открывались по инерции – будто привычный рабочий график мог удержать порядок. Первая волна покупателей старалась вести себя законопослушно: брали тележки, вставали в очереди, пытались рассчитываться картами или наличными. С полок уходили вода, консервы, батарейки, детское питание, лекарство. Всё выглядело напряжённо, но ещё контролируемо.

Это длилось недолго. Глобальные сбои в интернете парализовали платёжные системы. Терминалы зависали, связь обрывалась, кассы замирали. Даже те, кто хотел заплатить, больше не могли этого сделать. Очереди распадались сами собой – без криков и приказов, просто потому что процесс перестал работать.

Дальше всё развивалось стремительнее. Люди перестали ждать и начали брать необходимое. Товара перегружали в машины, и те сразу же уезжали, не задерживаясь.

Были и те, кто пошёл дальше. Они не тратили время на магазины. Они отбирали уже загруженные машины – быстро и жёстко. Угрожали оружием или предметами, которые использовали в качестве оружия. Иногда в балаклавах, иногда без них, закрывая лица платками или капюшонами. А некоторые и вовсе ничего не скрывали – просто забирали машины там, где это было возможно. Машины, уже набитые всем необходимым.

Охрана перестала вмешиваться, двери магазинов больше не закрывались. Это уже не выглядело как грабёж ради наживы. Люди действовали коротко и практично – забрать, загрузить, уехать. Цель была одна: выжить или хотя бы выиграть ещё несколько дней.

Люди перестали смотреть друг на друга как представителей гуманной цивилизации. Вчерашний друг, коллега, сосед и просто встречный прохожий становился потенциальной угрозой выживанию.

В небе происходило то же самое. Самолёты взлетали без маршрутов и без разрешений. Владельцы частных бортов поднимали их по личному приказу, не согласовывая взлёт с диспетчерами, не утверждая курс, не считаясь с погодой. Летели наугад – туда, где, как им казалось, было меньше городов, меньше дыма, меньше людей.

Одни борта уходили почти пустыми, увозя одного-двух пассажиров, другие – с переполненными салонами, без списков, без проверок, без малейшего контроля. Воздушное пространство рассыпалось так же быстро, как и всё остальное.

На побережьях паники было не меньше, потому что были и такие, кто верил, что вода безопаснее земли. Яхты, катера, рыболовные суда – всё, что могло держаться на воде, снималось со швартовых и выходило в океан без планов и маршрутов, поодиночке и группами. Одни перегружали суда топливом и провизией, другие выходили налегке, надеясь разобраться по пути. Кто-то шёл на юг, кто-то – вдоль побережья, а кто-то прижимался к берегу, рассчитывая вернуться в случае возникновения опасности. Никто не знал, где безопаснее. Каждый решал сам. Связь захлёбывалась, прогнозы менялись, карты теряли смысл. Океан принимал всех одинаково – и тех, кто рассчитывал, и тех, кто бежал наугад.

Границы потеряли значение – сначала на картах, потом в реальности. А в залах заседаний продолжали говорить о контроле ситуации. Хотя каждый теперь знал: контроля больше нет.

Это и была точка невозврата. Мир не разрушался одним ударом. Он рассыпался, как карточный домик. И пока осколки астероида ещё не достигли Земли, человечество уже перехватило у вселенной инициативу и с привычной яростью принялось уничтожать себя само – как делало это на протяжении всей своей истории.

Глава 3. Семья

Со стороны они выглядели благополучно. Два преподавателя одного колледжа, хороший дом, воспитанный сын – та самая семья, про которую говорят: «нормальные люди». Внешне – устойчивость и порядок, внутри – медленно расходящиеся швы. Они не бросались в глаза именно потому, что всё выглядело правильно. Интеллектуальная пара, общие коридоры колледжа, общий быт, привычка держать лицо. Трещины не были скандальными, они были тихими – и потому незаметными.

Фрэнк, отец, преподавал физику и искренне верил в рациональность как в универсальный ключ. В аудитории он был точен, убедителен, спокоен. Его уважали за ясность мышления и умение объяснять сложное простыми схемами. Но там, где начиналось давление – эмоции, близость, ответственность без формул, – он терял опору. Любой конфликт он стремился перевести в обсуждение, расчёт, компромисс, который откладывал решение, но не снимал проблему.