Оливковая история

В сумбурной волнительной беседе они хватались за любую тему, лишь бы успеть наконец узнать друг друга, поделиться самым сокровенным, простить и рассказать… О маме и о том, что стало крепким непробиваемым фундаментом этой стены высотой в многолетнюю историю.

Глава 5

София подлила горячего чая и, смочив пересохшее от долгого рассказа горло, замолчала, устало вглядываясь в темный проем, где завывал ночной ветер, нагоняя тучи и соленую влагу. Несмотря на то, что сестры только приблизились к первой главе тяжёлого повествования, насыщенный горечью грядущих событий воздух заставил их взять паузу и выйти в апельсиновый сад. Соне только казалось, что она давно преодолела эту историю, победила жгучие эмоции и страдания, но в действительности каждое слово выговаривалось с трудом, вызывая острую боль, как при ангине. Лишь холодный аромат цитрусов, мяты и моря, подобно местной анестезии, способен был «обезболить» отекшее горло. В сознании бушевало противостояние сомнений и желания быть предельно откровенной в этой ночной беседе, и как будто почувствовав его, перекатывая в ладонях крупный оранжевый плод, Алекса неуверенно подбирала слова.

– То, чем он поделился с тобой… Это тайна? Или я могу узнать об этом?

– Тайна?! Нет! Совсем нет! Просто его рассказ был настолько сумбурным, ведь сложно описать за два часа целую жизнь. Многое мне пришлось домыслить, догадаться и прочувствовать самой, чтобы нарисовать в своем воображении историю моего появления…

Сестрам сложно было представить, что их отец в молодости был задорным и не отличался прилежностью ни в поведении, ни в учебе, зато уверенно брал гитарные аккорды, играл в одной хоккейной команде с Валерием Харламовым и пользовался невероятным успехом у противоположного пола. Даже самая прилежная и ответственная студентка не смогла устоять перед его харизмой и уверенностью, несмотря на то что уже заканчивала с отличием четвертый курс, в то время как юный покоритель сердец с трудом был зачислен на первый год обучения. Казалось, София влюбилась в него с первого взгляда – да, Соню назвали таким же именем, как и ее маму, и этому предшествовала очень трогательная и одновременно трагичная история…

София была необычайно миниатюрна – ее рост не превышал ста пятидесяти сантиметров, а искренняя улыбка и жизнерадостность и вовсе не соответствовали статусу старшекурсницы, поэтому в институтских мероприятиях ее часто зачисляли в отряды новичков, а то и вовсе принимали за абитуриентку. Тем летом молодёжно-студенческий отряд Московского института инженеров транспорта ответственно трудился на клубничных плантациях колхоза-миллионера «Борец» в Раменском районе Подмосковья, где царила ароматная и опьяняющая атмосфера. Знойные рабочие часы дарили темный загар и вкус сладкой ягоды, а прохлада подмосковных вечеров наполнялась стремительным общением и терпким вином. Отец заметил ее сразу: светлый сарафан на тонких бретелях, густые короткие волосы и звонкий искренний смех, игриво летящий над длинными клубничными грядками. Она никогда не надевала панаму или платок, доверчиво подставляя свое лицо и плечи горячим июньским лучам, и они превращали ее кожу в бронзовый шелк, к которому так хотелось прикоснуться, вдыхая аромат свежей клубники, нежности и теплого ветра. Для Софии здесь все было привычно и знакомо, поскольку она родилась и выросла в этих местах. Ее деревня находилась всего в нескольких километрах от колхоза, и она с удовольствием принимала участие в студенческих программах каждый год, а вот отец приехал на трудовые сборы впервые, поддавшись уговорам старшего брата.

– Ты не знаешь на каком факультете учится эта девушка? – поинтересовался он у родственника, указав на стройную особу, выпускающую тонкую струйку дыма и кокетливо поправляющую свои густые русые волосы. – Я не видел ее среди наших первокурсников.

Брат искренне рассмеялся.

– Первокурсников?! Да она в следующем году получит диплом! – и уже более спокойным тоном продолжил. – Это моя одногруппница Соня – наша лучшая студентка и душа института. Пойдем познакомлю!

Отец немного занервничал, поправляя ворот рубашки и растрепанные волосы, но от возможности познакомиться с Софией не отказался, а уверенно зашагал за старшим братом в сторону компании, в которой Соня явно пользовалась успехом у молодых людей.

Тот вечер был прекрасен… В ее глазах отражались яркие искры костра, и стаканы со сладким портвейном то и дело звенели в ночной тишине студенческой турбазы, даря расслабленность телу и стирая скованность общения между едва знакомыми людьми. И когда июньское солнце стыдливо намекало на новый начавшийся день, София уже не представляла, как жила без него все эти годы, как обходилась без столь ласковых объятий и магического ощущения, что на все происходящее они смотрят через один и тот же взгляд. А отец был горд собой и безумно счастлив от того, что такая очаровательная, целеустремленная девушка обратила внимание именно на него, несмотря на разницу в возрасте и другие обстоятельства, игравшие явно не в его пользу. Из трудового лагеря они уезжали вместе, вдоволь насладившись ароматной клубникой, выпив безмерное количество вина и терпкого портвейна, крепко держась за руки и обретя искренние чувства и взаимную привязанность. Их волшебная гармония удивляла и даже восхищала окружающих, а амбициозная целеустремленность, приносящая им обоим небывалые результаты и вовсе вызывала зависть. Только внешне эта пара казалась неподходящей – из-за очень заметной разницы в росте, но во всем остальном этот союз был единым целым организмом. Они путешествовали, ходили в гости, развивались, стремились и беззаветно любили… Под звук гитарных струн в плацкартных вагонах, под веселый смех новогодних институтских капустников, под звук дождя в деревенском доме, под шелест летней листвы в городском саду и под нежное мурлыкание пушистого кота в их маленькой московской квартире. В торжественный день их бракосочетания желающих поздравить молодых оказалось столько, что даже площадь перед Бабушкинским ЗАГСом с трудом смогла вместить всех прибывших. Конечно же, сама свадьба была скромной, но счастье на лицах молодых перекрывало все возможные сомнения и трудности этого брака.

Алекса перекладывала черно-белые снимки, с которых широко и открыто улыбались отец и мама Сони, отметив, что женщина рядом с отцом действительно была похожа на Дюймовочку, и даже в туфлях на высоком каблуке она еле дотягивалась до груди будущего супруга, осторожно надевая обручальное кольцо на его крепкую руку.

Достав еще с десяток фотографий, где было запечатлено совместное путешествие родителей в Ялту, семейное фото с котом, несколько карточек с родственниками и друзьями, София, как будто оправдываясь, прохрипела осипшим голосом: «Это все, что у меня сохранилось, – и неприлично зевая добавила, – Ты, наверное, тоже безмерно устала. Нам стоит немного вздремнуть, а завтра, я обещаю, что продолжу свой рассказ!»

Александра кивнула в знак согласия, хотя ей не терпелось услышать продолжение истории о старшей Софии, но физические силы были на исходе, и глаза слипались от нестерпимого желания заснуть, да и голова уже с трудом переваривала полуночную информацию. Прикрыв дверь на темную террасу, Соня принесла две большие подушки в чистых выглаженных наволочках и, закутавшись в мягкие флисовые пледы на разложенном бархатном диване, сестры моментально отключились.

– Я немного похозяйничала у тебя. Ты же не сердишься? – залепетала Алекса, когда заспанная старшая сестра вышла на кухню. – Кофе и сэндвичи с хамоном уже готовы!

На столе был сервирован скромный завтрак, а яркие ароматы свежесваренного кофе и свежевыжатого апельсинового сока, словно соревнуясь между собой, приятно насыщали утренний воздух на веранде. День обещал быть жарким, и Соня предложила провести его у моря, заверив сестру, что знает невероятно красивые и уединенные места белоснежного пляжа Кастельдефельс. И всего через несколько минут дороги, удобно расположившись на толстом покрывале и укрыв в тени корзину с легким перекусом, девушки с трепетом вновь окунулись в историю прошлых лет, освежив в памяти вчерашнюю поставленную запятую на моменте бракосочетания их общего отца и мамы Софии.

Глава 6

Это было начало весны тысяча девятьсот восьмидесятого года, когда Москва медленно избавлялась от февральских сугробов, просыпаясь, расправляя могучие плечи и готовясь к особенному событию – Олимпиаде. Первый случай, когда крупное спортивное соревнование мира доверили не просто представителю Восточной Европы, но и социалистической стране. Это время стало для москвичей большим испытанием, в виду того, что столица просто обязана была провести эти Игры на высшем уровне, несмотря на спад в экономике и нестабильную ситуацию в городе и в стране в целом. Москву старательно избавляли от сомнительных элементов, переселяя неблагонадежных граждан за «сто первый километр» и сделав въезд в столицу ограниченным. Чуть ранее в городе было проведено несколько рейдов по ликвидации нелегальных таксистов, устранению организованной преступности и изъятию огнестрельного оружия, находящегося у криминальных группировок. Школьников планировали массово отправить в пионерские лагеря, а вот на студентов ложилась большая ответственность – из них готовили волонтеров, фельдшеров, носильщиков, продавцов и переводчиков. Но, несомненно, у грядущего мероприятия были и положительные стороны: на полках продуктовых магазинов наконец появились товары, даже их изобилие, началось строительство спортивных объектов и инфраструктуры, да и сам город стал более безопасным, чистым и нарядным. Необходимо было в кратчайшие сроки построить современные гостиницы, новый телерадиокомплекс и ликвидировать продовольственный дефицит. И все было выстроено и подготовлено, хоть и с чудовищной бесхозяйственностью… Лишь одно, но глобальное событие омрачало предстоящие Олимпийские игры – уже в разгар подготовки к Олимпиаде, перед самым Новым Годом, в конце декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года Советский Союз ввел войска в Афганистан и, в знак протеста, более пятидесяти делегаций стран мира отказались приехать в Москву.

В период этих масштабных событий, где-то на окраине расцветающего города – в трехэтажном доме на Палехской улице, маленькая обессилевшая женщина маялась низким давлением, нестерпимой болью и душевными терзаниями. Отец, воспользовавшись появившимся ассортиментом в магазинах, всячески старался угодить супруге, покупая различные лакомства и деликатесы, но Софию не радовало ни разнообразие на столе, ни забота супруга, ни долгожданная поздняя беременность, ни наступление календарной весны, тем более что конец марта выдался нестабильным в плане погоды. Снег сменяло ослепляющее солнце, ветер сбивал с ног, принося влажность и уныние, а грязные окна дарили лишь черные пейзажи, наполненные слякотью и гололедом. В зеркальном отражении давно исчезла задорная миниатюрная девчонка, заряженная счастливыми эмоциями и звонким смехом, и только уставшее полное тело с отеками и страданиями на лице, грустно висело в облаке мутного стекла. София корила себя за то, что не испытывала ожидаемой радости от своего положения, не рисовала в своих фантазиях счастливых моментов, связанных с появлением ребенка, не растворялась в эйфории будущих материнских забот. Но, несмотря на это, супруги искренне старались достойно преодолеть временные трудности и, примерив роль ответственных и счастливых родителей, войти в новый жизненный этап, до которого оставалось всего лишь шесть весенних недель. Измотанные зимними холодами и ветренной сыростью, все ждали обнадеживающего солнца и тепла, но погода давала порадоваться лишь на мгновение и вновь засыпала будущий олимпийский город мокрым снегом.

В один из таких промозглых тоскливых дней и без того измученную Софию потревожил телефонный звонок. С трудом поднявшись из кресла, неторопливым шагом она добралась до кухни, но телефон замолчал и тут же зазвонил снова, заставив ее мысленно выругаться и поднять трубку. Известие на том конце провода было гораздо печальнее, чем сюжет за окном, и хлынувшие горячие слезы Софии, смешиваясь с ледяными каплями тающего снега, отобрали последние сили. Супруг успел подхватить ее, прежде чем маленькая женщина грузно опустилась на твердый пол пятиметровой кухни и хрипло прошептала: «Мама умерла!»

Вместе с мамой умерла надежда, безграничная родительская любовь и самая надежная опора в жизни. София была уверена, что именно мама поможет ей после рождения ребенка – будет опекать и подсказывать, направлять и советовать, исправлять ошибки и сглаживать острые углы, передав ей способность безоговорочно любить и заботиться о детях. Ведь так было в ее детстве, в юности и даже во взрослом возрасте – мамина теплая ладонь гладила растрепанные волосы, вытирала слезы печали и прижимала к своему доброму отзывчивому сердцу, исцеляя любые болезни и даря надежду и уверенность, но сейчас эта зловещая новость о потере самого родного человека отзывалась в сердце так остро, что сопротивляться ей не было сил.

Все хлопоты, связанные с погребением, отец, конечно же, взял на себя, ведь София была жутко подавлена, а ее самочувствие вызывало тревогу, в связи с чем муж неоднократно настаивал на госпитализации, но супруга наотрез отказывалась лечь в больницу до похорон матери. Погода как будто намеренно испытывала ее на прочность, опустив столбики уличных термометров до глубоких минусовых отметок, и влажный воздух в своих порывах пронзительно срывался на вой, укладывая на землю, не способные сопротивляться мартовскому ветру черные деревья. Изможденная маленькая женщина стояла у могилы матери в старом зимнем пальто, грубые пуговицы которого не застегивались из-за огромного живота, и тщетно пыталась прикрыть грудь пуховым платком, но озлобленный ветер срывал его, оголяя заплаканное лицо и опечаленную душу. Деревенское кладбище, расположенное на высоком берегу реки, было занесено плотными сугробами, и снег, заваливаясь в короткие сапоги, беспощадно морозил отекшие ноги. Здесь – за городом, словно никто не слышал о том, что наступила весна.

Родные места больше не дарили вдохновение и силы, не напоминали о беззаботном детстве и счастливой молодости и лишь на мгновение, заметив облупившийся указатель «колхоз Борец», в глубоком сознании повеяло ароматом клубники и теплотой их первой встречи… Где это счастье, которое тогда казалось безграничным?! Где та уверенность и легкость?! Почему сейчас так холодно и больно, и даже его крепкие объятия не спасают от зловещей стужи?! Чуть теплый воздух автобусной «печки» не способен был оттаять обледеневшее пространство и продрогшее до кончиков волос тело, и лишь дыхание супруга согревало ее покрасневшие ладони, не позволяя впасть в отчаяние. Только спустя несколько часов, наконец оказавшись в родительском деревенском доме, София почувствовала, как корка соленого льда исчезла с обмороженного лица, а красное сухое вино, пробежав по венам, уверенно избавило от лютой дрожи, подарив счастливое ощущение расслабленности и приятного жара. Удивительно, но беременной женщине внезапно стало безразлично происходящее вокруг и, улыбаясь, она медленно провалилась в сон.

Возвращение в сознание оказалось жутко болезненным и тяжелым, заставив почувствовав рвотные позывы и давящую боль между лопаток. София с трудом открыла глаза, но размытые очертания не позволяли оценить ситуацию и обстоятельства, и лишь спустя несколько минут, в узкой полосе света, пробивающегося из коридора в темную палату, ей удалось различить силуэты супруга и персонала в белых халатах. Тихо застонав, женщина вновь впала в бессознательное состояние, успев опорожнить свой желудок на затёртый линолеум и заставив суетиться недовольных санитарок и медицинских сестер.

Более пяти суток высокая температура не сбивалась ни капельницами, ни уколами, и даже антибиотики не давали ожидаемого эффекта, но врачи безразлично разводили руками, отговариваясь заученными фразами про вирусную инфекцию, с которой ослабленный беременностью организм плохо справляется.

– Что Вы паникуете, папаша?! – фамильярно комментировала ситуацию лечащий врач. – Температура во время болезни – это естественная реакция организма, а Ваша жена не единственная больная в нашем отделении!

Но для отца она была единственной не только в стенах этой отвратительной деревенской больницы, но и на всем свете. Спустя два дня температура действительно спала, но это не улучшило состояние супруги, а наоборот приковало ее к кровати. Она уже с трудом вдыхала больничный воздух, издавая хрипы и умоляюще смотря в его голубые глаза, наполненные искренними переживаниями и беспомощностью. Все же через некоторое, к сожалению, упущенное драгоценное время отцу удалось добиться перевода Софии в столичную клинику, где ей наконец был поставлен правильный, но неутешительный диагноз – пневмония! Сильное переохлаждение, затяжной стресс и безграмотное лечение дало свои плоды, но теперь хотя бы появилась надежда на выздоровление, ведь Боткинская больница уже тогда славилась выдающимися специалистами и достойным оснащением. Изнеможденную женщину поместили в отдельную палату и назначили соответствующую терапию, благодаря которой уже к вечеру следующего дня на ее лице появился слабый румянец и прорезался зверский аппетит. Впервые за последнюю неделю, отца окутало сладкое чувство спокойствия и безмятежного сна. В послеобеденные часы посещения он снова дежурил у входа в отделение, ожидая, когда медсестры дадут разрешение пройти в палату к супруге, но к его изумлению, Софии не было ни на больничной койке, ни в коридоре.

– Видите! А Вы переживали! Уже бегает где-то Ваша жена! – обратился к отцу седой крупный мужчина в белом халате, но эту оптимистичную речь нарушил испуганный взгляд молодой санитарки.

– А Вы разве не в курсе? – почти прошептала она, спешно соображая, чьей реакции стоит опасаться больше: главного врача или обеспокоенного супруга. – После обеда пациентку увезли в реанимацию. У нее внезапно началась родовая деятельность…

Даже не дослушав дальнейшее повествование бледной девушки, отец бежал по длинному коридору вслед за седым главным врачом, и только холодная распашная дверь с надписью «РЕАНИМАЦИЯ» заставила обоих остановиться.

– Вам дальше нельзя! Ожидайте!

Ожидание – коварное слово… Да! Всего лишь слово! Но на что способны эти несколько букв! Ожидание дарит надежду, дает возможность перенестись в будущее, нарисовав различные исходы этого мучительного процесса. Ожидание – действие без определенного отрезка времени… мгновение… час… год… или вечность. Ожидание – приговор, способный отобрать силы, эмоции и даже жизнь… И сейчас это короткое слово медленно убивало не только Софию, но и ее супруга, застывшего в этом ожидании на железной банкетке Боткинской больницы.

– У Вас родилась девочка, – разнеслось грубое шипение главного врача по мрачному пространству больничного холла, – Она очень слаба – недоношенная. Мы переведем ее в детский стационар, – и, увидя абсолютное безразличие к этой информации и предвкушая следующий вопрос, с искренним сочувствием произнес далеко неутешительный исход томительного ожидания.

– К сожалению, Ваша жена впала в кому. Мы делаем все возможное, чтобы стабилизировать ее состояние, но на фоне запущенной пневмонии и преждевременных родов ее самочувствие резко ухудшилось. На данный момент она подключена к аппарату искусственной вентиляции легких… Нужно ждать…

Снова ждать! Опустившись на ледяные ступени Боткинской больницы, отец смиренно принимал хлопья мокрого снега и порывы бездушного ветра, и казалось, что он и сам впадает в кому от произошедшего и осознанного трагизма случившихся событий. Молодой, уверенный, крепкий мужчина плакал… от бессилия, от невозможности забрать ее боль себе, от отчаяния и ненавистного слова – ожидание.

Дни тянулись серым мрачным периодом, не давая ни положительной ни отрицательной динамики, лишь ежечасно озвучивая одни и те же страшные, но оставляющие надежду слова – «состояние стабильно тяжелое». И он верил, ждал, что однажды София сожмет его руку, и по тонким венам побежит долгожданное исцеление. Только поздним вечером отец покидал больничные стены, давая себе небольшую передышку, а ранним утром снова «заступал на дежурство» у кровати жены. Эти мучительные часы ожидания возвращали его к счастливым клубничным моментам трудового лагеря, к Ялтинским нежным ночам, к веселым новогодним праздникам и к миллиону прекрасно прожитых дней, заполняя сердце жгучей досадой, что все это может остаться только в его воспоминаниях. Все эти долгие годы София оставалась для него самой желанной, уютной и заботливой, согревая в лютую стужу, успокаивая в тревожный день и вселяя надежду в любых обстоятельствах. Всегда задорная и упрямая! Всегда… но не сейчас, ведь в глубине ее закрытых глаз он видел бессилие и искреннюю усталость. «Где ты, стройная красавица с бронзовым загаром и густыми русыми волосами, кокетливо выпускающая тонкую струйку дыма и игриво поднимающая бокал белого вина?! Почему сейчас твои нежные губы не пахнут клубникой, а синеют от удушливых трубок?! Почему я не смог уберечь тебя?!» – эти безнадежные мысли сопровождали отца каждый раз, когда он покидал палату реанимации поздними весенними вечерами.

Очередное разбитое утро удивило его долгожданными яркими лучами и плюсовой апрельской температурой, придав немного уверенности и позитивного настроя. Ведь с того самого дня похорон ее матери погода оставалась тоскливой и пасмурной, и только сегодня, впервые с начала календарной весны, небо порадовало ослепительным солнцем и обнадеживающим теплом, а отрывной календарь напомнил о великом празднике Благовещения, отобразив красным цветом седьмой день апреля. Отец скупо улыбнулся, ощутив согревающий прилив надежды – «Благие вести! Сегодня будут благие вести!» С этими окрыляющими рассуждениями он почти бежал по ступеням подземного пешеходного перехода, проходящим под оживленным Ленинградским проспектом, остановившись лишь на несколько секунд, чтобы купить букет бордовых роз на длинной ножке с толстыми шипами. София любила кустовые розы нежно-персикового цвета, фиалки и белые тюльпаны, но отец искренне был уверен в том, что эти мелкие цветы не способны выразить настолько огромное чувство к ней, и переубедить его в обратном было невозможно. Койка Софии в реанимационном отделении была пуста, и супруг с облегчением и нескрываемой радостью бросился к сестринскому посту, чтобы уточнить в какую палату перевели его жену, но навстречу ему вышел все тот же седой врач, жестом пригласив обеспокоенного мужчину в свой кабинет. Больничный воздух подозрительно застыл, насыщая тишину помещения горьким вкусом и изнуряющим предчувствием беды, а фразы повисли в пасмурном пейзаже, как парализующее затишье перед цунами. И в эти секунды отец почувствовал, как обжигающая волна окатила его тело, как в голове прогремели страшные «взрывы», как пронзили его открытое сердце злые электрические молнии, заставив навсегда замолчать нежный доброжелательный ритм, переключив его на бездушный автоматический режим. В зловещей тишине старого кабинета было слышно, как с исколотых шипами ладоней отца падали крупные капли крови, пряча в своем алом цвете невыносимо жгучие слезы.

– Я настаиваю на вскрытии! – вдруг громко и сухо, как будто произнесенные совершенно другим человеком, прозвучали слова отца.

Больше никто не видел его слез, ведь в этом новом автоматическом режиме сердца не были предусмотрены чувства сожаления, сострадания и сентиментальной печали. Сердечную мышцу окутала стальная колючая проволока, настроив программу на справедливое наказание всех причастных к смерти его любимой Софии. Теперь он верил только в свою правоту, в личные аргументы и интуицию, не принимая во внимание чужое мнение и советы. Он должен был настоять на госпитализации Софии еще до похорон матери, должен был заставить врачей деревенской больницы пересмотреть лечение, ведь он был прав! Но не уверен… Не убедил… Иначе любимая женщина была бы жива. С этого дня он никому не позволял оспаривать собственное мнение, с которым можно было только согласиться или отступить. Любые попытки возразить или предложить иную точку зрения вызывали немыслимую агрессию и гнев, как будто отец боялся уступить или усомниться в себе, тем самым снова допустив трагедию.

Пустую квартиру на Палехской улице заволокло трагизмом и одиночеством, и только телефонные звонки то и дело выдергивали отца из состояния задумчивой печали.

– Здравствуйте! – прозвучал женский голос на том конце провода. – Я могу Вас поздравить…

– Поздравить?! – с недоумением произнес отец, успев привыкнуть к тому, что последние несколько дней из телефонной трубки раздавались лишь искренние соболезнования. – С чем?

– Ваша девочка больше не нуждается в стационарном наблюдении. Ее можно завтра забрать. Мы уже подготовили все документы к выписке…

Тараторя, девушка озвучила список необходимых вещей и адрес, где необходимо было «получить» ребенка, о котором он ни разу не вспомнил с момента ее рождения. Разъединив звонок, отец растерянно оглядел квартиру, в которой совершенно ничего не было подготовлено для новорожденной малышки, кроме небольшого пакета со старыми вещами, собранными подругами Софии. Устало вытащив скомканное байковое одеяло и несколько крошечных вещей, он небрежно бросил их на диван, позволив себе также небрежно заснуть в этом полном беспорядке и одиночестве.