Оливковая история

– Алло! Слушаю! – громко крикнула она, придерживая телефон ухом и снимая грязные перчатки. – Говорите!

– Привет! Это Алекса… Тебе удобно сейчас разговаривать или ты занята? – послышался неуверенный голос.

– Нет! Нет! Я совсем не занята, – волнуясь, залепетала Соня, бросив в траву все тазы и емкости с удобрениями, – Я ждала твоего звонка!

– У меня сегодня появилось свободное время, а еще я нашла некоторые фотографии, но мне хотелось бы показать их тебе лично.

София вытерла пот со лба и плюхнулась на ротанговое уличное кресло, заметно нервничая из-за предстоящей встречи.

В пиццерии «Quedamos» было ожидаемо многолюдно, ведь это заведение пользовалось популярностью как у местных жителей, так и туристов, в связи с тем, что располагалось всего в нескольких минутах от большого торгового центра «Anec Blau» и самой главной достопримечательности, которая и подарила название этому городу – Кастельделфельс, что в переводе означало «замок верных». Величественная крепость стояла на самом высоком холме, открывая потрясающие панорамные виды на окрестности Каталонии. Александра, спрятавшись в тени густой кроны на открытой веранде пиццерии, с нетерпением ждала свою новую знакомую. София же подгоняла опаздывающий автобус, мысленно ругая себя за столь длительные сборы и нервно сжимая в кармане маленький плотный конверт с черно-белым снимком отца.

Суета шумного ресторана не соответствовала намеченному разговору и важным откровениям, и девушки, взяв напитки на вынос, направились в сторону парка «Parc del Castell». Беседа не клеилась, и обе, испытывая неприятные вибрации замешательства и волнения перед неизвестностью и возможными обнародованными фактами, наиграно старались увести дискуссию от главной темы, ради которой они, собственно, и встретились.

– Я привезла фотографию, – наконец, почти шепотом, произнесла Александра, устроившись на лавочке и расстегивая красивый джинсовый рюкзак. И потеряв голос от окатившего ее мандража, Соня замерла в ожидании, словно Алекса собиралась достать бомбу из своей темно-синей сумки, хотя в каком-то смысле, для обеих, эта информация действительно была взрывной. Шершавый конверт песочного цвета приковал их взгляды, и костяшки на руке Александры заметно побелели, когда трясущиеся пальцы Софии, в этот же момент, достали из кармана заметно измятую белую бумагу. За несколько секунд двум светловолосым девушкам пришлось испытать чрезвычайно смешанный спектр чувств и таких же спутанных эмоций. Любопытство провоцировало ощущение необъяснимого гнева и желание разорвать эти конверты, но доминирующий страх перед открывающимися обстоятельствами заставлял молча гипнотизировать плотную бумагу.

– Мне страшно! – обессилев от этой эмоциональной пытки, произнесла Александра и виновато опустила глаза.

– И мне! – так же измученно кивнула Соня. – Может, не будем торопиться?! Давай откроем их потом, когда разойдемся по домам! Так будет спокойнее и проще справиться с возможным замешательством. Если на этих фотографиях окажется один и тот же человек, то каждая из нас самостоятельно примет решение…То есть я хочу сказать, что если ты не захочешь со мной общаться или наоборот… Мы просто напишем друг другу сообщение и постараемся забыть об этой встрече. Думаю, что на расстоянии, без ощущения давления и скованности, сделать это будет гораздо легче. Ну а в том случае, если снимки окажутся разными, то вообще не будет никаких проблем, и мы просто посмеемся над этой забавной историей, которую потом будем пересказывать друзьям и знакомым. А сейчас можем прогуляться и чуть ближе познакомиться. Предлагаю подняться на панорамную площадку! Ты была хоть раз на этой башне?

Глаза Алексы даже засветились от такого разумного предложения Софии и от исчезнувшей необходимости сиюминутно обнародовать эту обременительную тревожную истину. Два очень похожих человека, с разницей только в росте и возрасте, уверенно и легко зашагали в сторону крепости, словно освободившись от тяжелого груза, который последние несколько дней давил на их хрупкие плечи. Изматывающая неопределенность и беспокойство, влекущие скованность и стеснение, наконец сменились непринужденным общением с доверительными нотками. Малознакомые девушки нашли миллион тем для обсуждения и столько же поводов для искреннего веселья, радуясь и впечатляясь увиденному во время длительной прогулки, но теплый октябрьский день близился к своему завершению, вынуждая попрощаться, не зная, случится ли их следующая встреча.

Глава 3

Песочный конверт лежал все на том же комоде оливкового цвета, заставляя Соню хаотично перемещаться по комнате, нервно теребя в руках резинку с гладкими бусинами, напоминавшими четки. Она передвигала шарики между пальцев, стараясь немного успокоить себя этими движениями, но внутри уже назревала буря. Нет, Софию не тревожил тот факт, что Александра, возможно, являлась ее сводной сестрой, она снова боялась внутреннего осуждения, представляя какой гнев вызвал бы ее поступок, ее беспардонное любопытство, с которым она нагло и бесцеремонно влезла в ЕГО тайну. «Может, просто выбросить шершавый конверт, удалить номер Алексы и стереть из памяти тягостную информацию?! – перебирала она варианты. – А может, отец просто не успел рассказать мне об этом, но хотел, чтобы мы встретились. Может он желал унести этот секрет в могилу, а я, как всегда, все испортила, оказавшись в ненужное время в неправильном месте… Может… Может… Может!» Соня была близка к истерике, когда схватила плотный конверт и отчаянным рывком достала фотографию. Этого снимка София не видела раньше… Он улыбался и пронзительно голубые глаза были наполнены доброй печалью, но не холодом… Нет! Так отец не смотрел на нее никогда! Но сейчас от этого взгляда на глянцевом снимке веяло сожалением и нежностью, как будто он говорил ей: «Прости, что так вышло…» По щекам маленькой девочки, заключенной во взрослое изуродованное тело, вновь бежали горячие ручьи обиды, оставляя темные круги на песочном конверте.

Уснуть в эту ночь ей не удалось, ведь горечь воспоминаний, злость на саму себя, недопонимание и даже зависть снова поселились в беспокойной душе Софии, заставив встречать прохладное раннее утро на пляже, укутавшись в махровый плед и прячась от неприятного ветра, приносившего соленые капли и мелкий песок. Ее бессонную голову вновь не покидали тревожные мысли и сомнения – один и тот же человек изображен на снимках, или этих мужчин объединяет только внешнее сходство? На фотографии Алексы черты отца казались мягкими, улыбка – ласковой, а взгляд – заботливым и любящим, но со всех хранившихся у Софии карточек смотрел холодный и безразличный человек.

Терзая свое сознание, Соня представляла, как отец держал на руках маленькую Алексу, искренне радуясь ее появлению, как вел ее в детский сад, как играл с ней и смеялся, как целовал ее нежные щеки и гладил своей большой ладонью по светлым волосам любимой дочери. «Все дело в его отношении! В чувствах!» – снова заплакала во весь голос Соня, пользуясь тем, что кроме темно-синей волны ее никто не услышит, поскольку в столь ранний час бескрайняя песчаная полоса была пустынна и пасмурна.

Только когда на пляже стали появляться первые отдыхающие, девушка побрела в сторону дома, таща за собой грязный плед и старые текстильные кеды, безуспешно смахивая прилипшие к заплаканному соленому лицу мелкие песчинки.

После горячего душа и завтрака Соня забралась под теплое одеяло, наглухо закрыла плотные жалюзи, создав иллюзию ночи и, вдоволь наревевшись, наконец крепко заснула. И лишь к обеду ее разбудил несвоевременный телефонный звонок, ответив на который, она уже собиралась снова спрятаться в своей темной берлоге, когда на экране отобразилось сообщение от контакта, звонка которого, еще несколько дней назад, София ждала с нетерпением, но не сегодня…

Гнев – самая взрывоопасная эмоция, и в сложившихся условиях разбитое сердце не в силах было его игнорировать, желая избавиться от ненавистного послания и всех событий, связанных с похожей на нее девушкой Александрой, но дрожащие пальцы предательски нажали на значок с маленьким конвертом, обнажив его содержимое: «Соня! Я должна сказать тебе, что у меня прекрасный отец! Любящий, заботливый, участвующий в каждой минуте моей судьбы – это муж моей мамы, а человек на фотографии… Я не знаю его… Точнее сказать не знаю какой он был, ведь видела его всего лишь дважды. Первое сентября – несколько неловких минут он держал меня за руку, провожая в первый класс и даже не представляя, что следующая наша встреча случится только накануне его смерти, когда впервые за долгие годы он позвонил и пригласил в свою маленькую квартиру в старой пятиэтажке. Мы говорили… О его родителях, родственниках и их судьбах, но ни слова обо мне. Но я ждала других эмоций и так хотела услышать слова сожаления, увидеть в его глазах гордость за мои успехи, к которым он не имел ни малейшего отношения, почувствовать хоть что-то, кричащее о том, что я его дочь! Мы были слишком чужие… Лишь после его смерти я вдруг осознала, что он просто не смог, но хотел… Хотел переступить через гордыню, признать свои ошибки, возможно даже обнять… Иначе не позвал бы меня спустя столько лет. А я не поняла его порыв, не помогла раскрыться, не узнала истинных причин его одиночества, позволив завладеть моим сердцем такой же бесчувственной гордыне. Коварная обида и горький вкус несправедливости закрыли на замок отзывчивую сторону моей души. Теперь больше нет человека с фотографии, но боль и чувство вины не отпускают меня со дня его смерти. Пожалуйста! Расскажи мне свою историю с отцом и, возможно, узнав его немного больше, я смогу простить нас обоих».

Соня плакала… Беззвучно и страшно, ощущая раскаленные тиски, сжимающие ее внутренности, освобождая место для зверского чувства сожаления и негодования от того, что уже ничего нельзя исправить! Осталась только холодная гранитная плита, очки с треснувшим стеклом, старый клен у кирпичной пятиэтажки и горькие воспоминания…

Долгие годы коварный лабиринт судьбы рисовал траекторию двух дорог, отметив их точку пересечения на станции барселонского метро «Fontana», несмотря на то что сестры много лет прожили всего в нескольких автобусных остановках друг от друга и, скорее всего, ни единожды качались в одном вагоне Московского метрополитена, но их взгляды встретились только сейчас, когда ушел из жизни человек с фотографии, и настало время откровений. Именно здесь теплый октябрьский ветер Кастельдефельса развеет отголоски необоснованной ревности, недосказанности и недопонимания, а ласковая волна Средиземного моря залижет каждую молекулу боли, охлаждая жгучие девичьи слезы.

Выбравшись из темной берлоги и умыв разгоряченное лицо ледяной водой, София в ответном сообщении указала свой адрес, дополнив его лишь одной короткой фразой: «Я жду тебя в любое время». Ждать пришлось не долго и уже к вечеру следующего дня, теперь уже не просто похожие девушки, а сводные сестры, договорились о встрече, исход которой невозможно было предугадать, ведь обе настроились на решительный и откровенный разговор. Им больше нечего было скрывать, в чем-либо сомневаться и бояться осуждения и возможного гнева человека с фотографии. Нервно обдирая тонкую кожу на пальцах, Алекса наблюдала за бегущей полосой и названием остановок, пока пыльный маршрут с номером AMB L95 медленно приближал ее к волнительной беседе. София же беспокойно расхаживала по периметру автобусной станции, вглядываясь в лица высаживающихся пассажиров, пока наконец не увидела знакомый силуэт.

Апельсиновый сад встретил сестер ненавязчивым ароматом, а прохлада осеннего вечера гостеприимно проводила их в дом, позволив уютно расположиться в комнате, где за стеклянными дверцами шкафов хранились медали, значки и фотографии – все то, с чего могла бы начаться длинная история, повествующая о том, как две девушки, рожденные от одного человека и долгие годы не подозревавшие друг о друге, чуть меньше месяца назад встретились в вагоне барселонского метро…

Глава 4

В который раз София отключала назойливый будильник, переводя его еще на несколько спасительных минут, но мелодия снова звучала так нестерпимо резко, что девушка прятала голову под подушкой, испытывая чувство страха и накатывающей тошноты. Очередная бессонная тревожная ночь беспощадно добивала ее ослабленный организм, отбирая последние силы. И все же с трудом добравшись до кухни и налив огромную кружку растворимого кофе, Соня бессмысленно и отрешенно уставилась в пыльное окно, ощущая болезненные толчки тревоги и невыносимую ломку от отвращения к собственной персоне. Лишь розовая полоса на светлеющем небе дарила мизерную надежду на то, что этот день не станет последним. Не ведая об этих страданиях и горечи, город легко просыпался в предвкушении жаркого летнего дня, наполняя его сочной зеленью, яркой одеждой горожан и палящим оранжевым солнцем – ничего в этом новом дне не соответствовало состоянию Софии, кроме душного и тяжелого воздуха. Допив остывший кофе, она достала упаковку антидепрессантов и, пересчитав количество таблеток в блистере, с яростью бросила их на стол: «Нет, не сейчас! Я справлюсь!» – сдавленным горлом закричала Соня и, не сумев сдержать истерику, разревелась во весь голос. Так начинался и заканчивался каждый ее день – глубокое одиночество, боль и неуправляемые панические волны, совершенно незаметные для окружающих, поскольку она давно научилась маскировать изнуряющее плачевное состояние, прикладывая титанические усилия для того, чтобы хоть на мгновение приглушить мысли, бушующие в голове и провоцирующие симптомы в теле: головокружение, тошноту, слабость и раздирающее сердцебиение, когда каждый вдох казался последним, а выдох срывался на истерику. Сегодняшнее утро не стало исключением, и только горячий душ помог ей справиться с надрывным плачем, спрятав в потоке горькие слезы и успокоив мягкими струями дергающееся от тревоги тело. Закрыв кран с обжигающим напором, Соня взглянула в запотевшее зеркало, отражающее ее изуродованное тело и такую же истерзанную душу, которые она привычно спрятала под длинным летнем платьем. Влажные волосы затянулись в красивый высокий хвост, а худощавые руки украсил белоснежный жемчужный браслет и элегантные часы. Утонченный измученный образ дополнила нежная туалетная вода, плотная медицинская маска и, конечно же, скрытые под солнечными очками, заплаканные и отекшие глаза.

Около половины шестого утра, тяжело волоча объемный рюкзак, заполненный термосами с едой, фруктами и предметами гигиены, девушка вышла из дома и уже через двадцать минут подъезжала к кирпичной пятиэтажке на окраине города, проезды вокруг которой были катастрофически узкими и заставлены припаркованными автомобилями, а густые кроны деревьев практически полностью закрывали обзор. Несмотря на то, что высоченные новостройки и шумное шоссе находились всего в нескольких минутах от этого здания, здесь – во дворах, было тихо и зелено, как за городом. Именно у этого старого дома образовался такой уютный оазис свежести и уединения, где над крохотным балконом склонялась сочная листва, слышалось сладкое пение птиц и голоса подвыпивших соседей, эмоционально спорящих о чем-то у подъезда. Крупными каплями на лице проступил холодный пот и, ощутив сбившийся ритм сердца, руки сильно задрожали, вцепившись в руль, ведь с каждой секундой, приближающей автомобиль Софии к нужному подъезду, в груди нарастала зловещая паника, а перед глазами вырисовывались страшные картины и тревожные предположения о смерти, о том, что она не успеет его спасти, не справится, не сможет… От этих мыслей голова резко закружилась, а дыхание застряло где-то в животе, не давая возможности получить спасительный кислород, но Соня уверенно вела машину даже в таком состоянии и, повернув на объездную дворовую дорожку, с облегчением выдохнула застрявший воздух: «Нет! Не умер!» – прошептала она сама себе. Ее взору открылся небольшой сквер, где на деревянной лавочке, заметно дрожа и низко опустив тяжелую голову, сидел исхудавший силуэт. Размашистый клен возле скамейки скрывал ранние лучи солнца, от чего этот печальный этюд становился еще более безнадежным, а знойное утро казалось невероятно тоскливым, холодным и пасмурным. Он ждал, как всегда, заранее выйдя из дома и не позволив себе быть непунктуальным даже сейчас. Пошатываясь, тяжело дыша и крепко прижимая потрепанный пакет с медицинскими документами, он с трудом устроился в автомобиле и прохрипел скудное приветствие. Всматриваясь в измученное болью и страданиями лицо, София задержала свой взгляд на пронзительно прозрачных голубых глазах, которые щурились от солнца сквозь старые позолоченные очки с треснувшим стеклом, и увиденное остро кольнуло сердце ядовитой иголкой, горечью отозвавшись где-то глубоко в груди.

– Я привезла тебе новые вещи, потому что эти джинсы стали совсем велики… И ботинки на шнурках… Неудобно же… И жарко… – настойчиво произнесла София и, достав из коробки новенькие светло–серые текстильные кроссовки, помогла отцу переобуться.

– Угадала с размером? Как тебе? Комфортно? – залепетала она, переживая, что не угодила.

На мгновение в зрачках отца пробежала довольная искорка, и он ласково улыбнулся.

– Отлично! Очень удобно! И размер точно мой, – он потопал ногами, а потом с грустью взглянул на свою старую, но идеально сохранившуюся обувь, – А куда ботинки? Они же совсем как новые!

– Осенью будешь носить! – очень уверенно сказала Соня так, что оба искренне в это поверили, ведь до осени оставалось немного – всего каких-то два месяца.

Приподнятое настроение быстро сменилось жалящими болями и резким ознобом, и София протянула отцу плед, наглухо закрыв все окна и сильнее надавив на педаль газа. Стараясь разрядить невыносимо болезненную атмосферу, она тихо пересказывала услышанные позитивные новости, периодически поглядывая на голубые молчаливые глаза, наполненные безысходностью и страхом.

Уже в больничном холле Соня, как фокусник, доставала из своего огромного рюкзака термосы, фрукты, конфеты и бутерброды – все, что могло хоть немного понравиться отцу и на мгновение сделать его чуточку счастливее и физически сильнее. Она билась за каждую съеденную им ложку каши и за небольшой глоток сладкого чая, поскольку сейчас эти банальные вещи могли подарить еще один день жизни! И лишь убедившись, что может ненадолго оставить отца одного, Соня помчалась оформлять недостающие документы. Она быстро шагала по мрачному узкому коридору, путаясь в длинном подоле летнего платья и стараясь избегать взглядов людей, сидящих на жестких банкетках по обе стороны этого кафельного пространства, ведь София так искренне разделяла их чувства: боль, отчаяние, дикий страх смерти и слезы бессилия перед этой коварной болезнью; смирение, безразличие и пустоту в глазах тех, кто уже «умер» – не смог, не вынес, не справился и сдался, и лишь страдающее тело все еще терпит терзания, уколы и капельницы. Мысленно все задают один и тот же вопрос: «За что?» За что им дана эта боль физическая и душевная – боль, которую не описать словами, боль сожаления о том, чего не случилось, боль от разочарования в собственных амбициях и поступках. Этот длинный больничный коридор, как владение смерти, где она вальяжно бродит, вглядываясь в глаза каждого, хладнокровно решая его судьбу. Кого-то из этих страдальцев она заберет сегодня, кому-то – пренебрежительно бросит надежду, а кого-то и вовсе обделит своим вниманием, безразлично пройдя мимо и подарив тем самым долгожданное исцеление. София все еще верила, что у ее отца есть, пусть даже мизерный, но все же шанс на выздоровление, но пока она металась по процедурным кабинетам, смерть слишком пристально смотрела в его голубые глаза сквозь линзы с треснувшим стеклом, а он опускал голову все ниже и ниже, стараясь избежать ее выразительного наглого взора.

Когда Соня вернулась в холл, то застала отца в жуткой болезненной позе, с трудом удерживающего свою тяжелую голову. Присев рядом она взяла его за руку, но он даже не повернулся, а лишь на мгновение приподнял отекшие веки, обнажив страдание, растерянность и мольбу о помощи, и крепко обхватил ее ладонь. Так искренне он сжимал руку дочери впервые, осознав, что только ее хрупкие пальцы держат его на этом свете. Напуганный суровым взглядом смерти, отец надеялся, что эта обессилевшая родная девочка сможет защитить его. И София сражалась изо всех сил за каждую минуту его жизни, за каждое сказанное слово, за каждое прикосновение шершавой руки и теплое дыхание, но и ей было жутко… Ведь за долгие годы Соня привыкла видеть в глазах отца строгость, претензию, укор, безразличие, злость, разочарование – все что угодно, но только не страх. Осторожно поглаживая ледяную ладонь и старательно уговаривая отца сделать еще несколько глотков чая, она снова и снова перебирала в мыслях возможные варианты его спасения, но все тропинки надежды вели в тупик.

На табло загорелись долгожданные цифры, и Соня, проводив отца в процедурный кабинет, почти бежала по лестнице, чтобы покинуть это ненавистное пространство. На улице ей стало немного легче, хотя и здесь воздух не был свежим и приносил запахи лекарств и мертвых тел – именно такие ассоциации пробежали в голове у Софии, когда она присела в тени на облупившуюся пустую клумбу. Глоток воды комом встал в горле, а цветущие деревья рябили в глазах, смешиваясь с силуэтами в белых халатах. Казалось, что все желания и чувства перестали соответствовать своим определениям, и лишь неприятные ощущения и восприимчивость, наоборот, обострились до максимума возможных значений. Соня мечтала о том, чтобы эти страдания навсегда закончились, но завершить отмеренный мучительный период могла только смерть, ведь лишь она знала, что придется испытать им в этот короткий отрезок времени, наполненный истошными криками души и физической болью, но все же сблизивший отца и дочь. Только ей одной было известно то, о чем успеют рассказать они друг другу и захотят ли поделиться скрытыми переживаниями. Будут ли сожалеть и будут ли откровенны…

В груди стало так больно, что София с трудом смогла подняться с облупившейся клумбы, но все же медленно направилась в сторону церкви, расположенной на территории больницы, и, задыхаясь, шагнула в прохладное помещение. Казалось, единственное, что держало ее на плаву была ее вера, и прижавшись лбом к стеклу иконы, смотря на успокаивающее пламя тонкой свечи, Соня молилась, умоляя о помощи и прощении. Несколько спокойных минут бездушно прервал вибрирующий телефонный сигнал, заставив Софию вздрогнуть и, включив резервный режим, помчаться к процедурному кабинету. Сердце выдавало двести ударов в секунду и добивало экстрасистолами, а в голове бежали мысли одна за другой: «Как он перенес капельницу? А вдруг он умрет по дороге домой? А вдруг она не справится? А вдруг… А вдруг!» К ее огромному удивлению, отец уверенно и вполне бодро вышел из кабинета, а его взгляд словно ожил, позволив подняться тяжелой голове и отобразить на лице еле заметную улыбку. Еще чуть больше часа назад он лежал на каталке, с трудом дыша и закатывая тяжелые веки, а сейчас шел своими ногами к машине, заинтересованно поддерживая беседу. Ощутив прилив неизмеримой благодарности, проходя мимо церкви, София перекрестилась и низко наклонила голову к земле.

Навигатор обозначил маршрут до старой пятиэтажки и выдал приблизительное время пути – два часа. И, не успев застегнуть ремень безопасности, отец начал неожиданный разговор, эмоционально жестикулируя и спеша произнести каждое слово… Как будто в процедурном кабинете кто-то намекнул ему о том, что у него остались только эти короткие два часа, чтобы успеть рассказать Софии все то, о чем он молчал долгие годы. Лишь два часа, чтобы быть искренним и честным. Два часа, как целая пропущенная жизнь. И только в эти два часа между ними не будет претензий, обиды и фальши.

Впервые, в скоростном потоке машин, в пекле плавящегося асфальта, в мучительно долгой, но одновременно невыносимо короткой дороге, между отцом и дочерью рухнула стена, возводимая с обеих сторон на протяжении всех этих лет. Стена высотой в жизнь, через которую София не могла достучаться, о которую отбила всю душу и исцарапала свое сердце и только сейчас, оставшись один на один со страшной бедой и настойчивым взглядом смерти, отец разобрал часть этой неприступной крепости, позволив обнажить свои страхи и откровения. Отковыривать каждый кирпичик было мучительно и страшно, ведь он отдирался вместе с кожей, оставляя кровоточащие раны. Отец не мог, не хотел, не знал, не нуждался! Но судьба заставила, нашла те обстоятельства и подвела его к ним, зажав в тиски и вынудив наконец сблизиться двух родных по крови, но таких далеких людей, оставив за собой право наблюдать свысока за проявлением скрытых по другую сторону стены чувств, за предпринятыми у края пропасти действиями, за способностью протянуть спасительную ладонь, не захлебнувшись в трясине высокомерия, недопонимая и отчужденности. Они обвиняли друг друга на протяжении всей жизни, и у каждого была своя правда, свои поводы, свои аргументы и своя огромная боль в сердце. Отец не отступал от надуманных принципов, не усмирял амбиции и норов, а София копила горькую обиду в сердце. Но эти два часа – их последний шанс, и если не сейчас, то уже никогда!