VOGUE. История журнала, ставшего «библией моды»

При этом жившая на очень ограниченный бюджет Макхарг была дочерью богатого торговца из Мельбурна. Она всегда сетовала на то, что ей не разрешили получить хорошее образование. Родители считали ее невыносимой. Для них она была упрямой, испорченной девчонкой, мечтавшей об университете, а не о пансионе для девочек. «Это было обычным делом, – говорила она впоследствии. – Я убежала из дома, и у меня не было никакой профессии»[151].

Не желая иметь ничего общего с типичным образом жизни среднего класса, Макхарг сделала все, что могла, чтобы стать частью Brogue. Она выполняла поручения, ходила за кофе, отправляла письма и работала курьером с понедельника по субботу[152]. Когда Brogue набрал обороты, она начала оставаться в офисе до глубокой ночи. Ее едой на целый день были одно яйцо «в мешочек» на тосте и одна меренга[153]. В свободное время она ходила на вечерние курсы, стремясь расширить свои знания. Заболев желтухой после двух лет изматывающей рутины, Макхарг пришла в ужас. Впервые она не могла работать, чтобы обеспечивать себя. В приступе абсолютной паники Макхарг приняла решение обратиться к старому другу семьи Эварту Гарленду. Она отправила ему телеграмму следующего содержания: «НЕМЕДЛЕННО ПРИЕЗЖАЙ И ЖЕНИСЬ НА МНЕ»[154]. Она вела себя с Эвартом так же, как с родителями, всячески усложняя ему жизнь[155].

Макхарг всегда признавала себя должницей Доди, о которой говорила: «Я всем ей обязана»[156]. И в этом мнении она была не одинока. Доди была «абсолютным творцом Мэдж»[157], – отметил один писатель. Из курьера и секретарши Доди повысила ее до модного редактора. Это был фаворитизм, но Доди никогда не отличалась жесткими моральными принципами.

В результате Brogue, над которым триумфально работали Доди и Мэдж в течение коротких, но славных четырех лет, стал авангардным шедевром.

Вместе они развили новую концепцию, считая, что журнал должен знакомить женщин с новыми трендами не только в одежде, но и в интеллектуальной сфере. Для Доди быть модной означало участвовать в культурной жизни, и ее Vogue стал одним из самых ранних примеров того, как женщины смогли получить более широкий доступ к знаниям. Писательница Ребекка Уэст считала Доди и Мэдж превосходными редакторами. Она с энтузиазмом написала, что они превратили Vogue из очередного модного издания в самое лучшее модное издание, а также в проводника в мир модернизма и искусства[158].

Вместе с обычными модными иллюстрациями из Парижа Доди и Мэдж первыми опубликовали фотографии Мана Рэя, стихи Эдит Ситуэлл. Они писали о знаменитостях от Пикассо до Черчилля.

Но обязательные для Vogue элементы тоже присутствуют в журнале. Аристократическое происхождение подчеркивается при каждом удобном случае – в фотографиях, очерках и восторженном копировании. И хотя некоторые исследователи заявляли[159], что Brogue при Доди и Мэдж был активно антиимпериалистическим и антирасистским[160], современный читатель вряд ли так подумает. В статье «Увидено на сцене» фото сопровождает не слишком корректная подпись: «Фрэнк Кокрейн великолепно играет еврея. В XVIII веке евреев считали забавными»[161]. Статей и рекламы, восхваляющих молодость и стройность, немного, но они есть.

Журнал расширял границы, но никогда не был слишком современным. Доди старалась адресовать статьи и молодым, и поколению королевы Виктории. Это была непростая задача, и некоторые колонки выглядят странно, пытаясь соединить взгляды двух поколений. Но все же старания Доди обращаться к женщинам всех возрастов показывают ее трогательную приверженность инклюзивности.

На пике славы о таком неоднозначном редакторе, как Доди, в основном отзывались положительно. Она все еще была «гениальной толстой маленькой женщиной»[162] – героиней Ребекки Уэст, королевой Vogue, царствовавшей в Блумсбери[163]. А вот Мэдж сильно преобразилась и вскоре, одетая в шелка и жемчуга, стала воплощением от-кутюр. Она все-таки решилась использовать благозвучную «цветочную» фамилию покинутого мужа[164], когда Гертруда Стайн назвала ее девичью фамилию Макхарг ужасной[165].

Часто в доме Доди или Мэдж проводили импровизированные буйные вечеринки, и бюджет Vogue на представительские расходы часто использовался в шикарных ресторанах[166]. Доди и Мэдж отражали дух времени и собственным образом жизни, и на страницах Brogue. Но это не означало, что небо над их головами было безоблачным.

Возвращение к традициям

То, что происходило в Лондоне, не слишком хорошо принималось в Нью-Йорке[167]. Конде Наст и Эдна Вулмен Чейз с подозрением следили за Brogue и неожиданно перешли к активным действиям. Вулмен Чейз заявила[168], что Доди превратила Vogue в продукт, которым журнал не являлся, и поэтому рекламодатели отказывались с ним сотрудничать[169]. Британский издатель Гарри Йоксолл подтвердил комментарий Вулмен Чейз, указав на потерю 25 000 фунтов стерлингов в 1923 году[170]. Тем не менее это могло быть связано с множеством других факторов, а не только с редакторством Доди.

В 1926 году Йоксолл отметил, что повышению тиража помешала всеобщая стачка[171]. Но Доди не позволила Brogue упасть слишком низко. В конце 1923 года она вполовину снизила цену за номер в попытке спасти ситуацию и запустила кампанию с девизом: «Каждая страница Vogue показывает вам, как экономить деньги, тратя их с умом»[172]. Число читателей вновь начало постепенно расти, и незадолго до увольнения Доди исследование показало, что Brogue входит в тройку самых читаемых журналов среди женщин среднего класса[173].

И все же в сентябре 1926 года нож гильотины упал. Гарри Йоксолл, ставший бизнес-менеджером Brogue, уволил Доди по приказанию Конде Наста[174]. Днем позже он уволил и Мэдж[175]. Взбешенная, оскорбленная, раздавленная Доди пригрозила судом за разрыв контракта[176], но Наст, как оказалось, не чурался шантажа. Он пригрозил Доди раскрыть детали ее личной жизни[177].

Вулмен Чейз, размышляя о событиях, прокомментировала: «Эта дама [Доди] была незаурядной личностью, и эхо от ее падения пронеслось от Лондона до Нью-Йорка и вернулось обратно»[178].

Впоследствии лицемерие мира искусств и моды показало себя еще более неприятным образом. Бизнес-менеджер Йоксолл пишет в своих мемуарах: «Никакая степень стервозности не была чужда этим очаровательным созданиям»[179]. Вирджиния Вулф оскорбила Доди в своих дневниках, хотя получала прямую выгоду от ее щедрости, жестоко описав ее как «слизня с кровавой раной вместо рта»[180].

Друзья и знакомые начали «отваливаться», и, когда дни сложились в месяцы, Доди больше не могла сохранять лицо. Все чаще Мэдж находила ее уснувшей возле бутылки виски, что напоминало образ жизни ее матери. По мере того как Доди погружалась в алкоголизм, Мэдж обнаружила, что та подписывала счета ее именем. Суммы были астрономическими. Загнанная в угол кредиторами, Мэдж в ужасе сбежала во Францию и долгие годы работала, чтобы выплатить долги. «Я снова оказалась бездомной, без денег… Осталось только немного красивой и совершенно неподходящей одежды»[181].

Хотя Мэдж в конце концов все-таки вернулась в Vogue, Доди так и не оправилась. Прежде чем навсегда покинуть Лондон в конце 1950-х годов, она жила в двух захламленных комнатах с кучей кошек[182]. В старости она переехала в Кембридж. Она злоупотребляла алкоголем, была очень слаба и выживала на маленькую государственную пенсию и пожертвования[183].

Несмотря на это, дух Доди был не до конца сломлен. Ее внук рассказывает немало скандальных историй о сексуальных победах бабушки[184]. Доди умерла в восемьдесят три года[185], прожив намного дольше, чем можно было ожидать. Ее вклад в развитие британского искусства был бесценным, и, несмотря на личные несовершенства, она не заслуживает того, чтобы ее «стерли, словно кляксу, с безупречной во всем остальном истории Vogue»[186].

Эта история была только началом неприятностей, доставленных Вулмен Чейз лондонским офисом. Хотя короткую передышку она все-таки получила. Vogue открыл французский офис в 1920 году, и Мишеля де Брюноффа, компетентного приятеля парижского редактора, убедили перебраться в Лондон и удерживать форт[187]. Перед ним поставили задачу привести британское издание в соответствие с «формулой Vogue»[188] Вулмен Чейз, в основном публикуя контент, присланный из Америки. Но были и другие нарушения субординации, удивлявшие Вулмен Чейз. Хотя ее назначили директором американского Vogue, ей все равно пришлось бороться с укоренившимися патриархальными взглядами. И самое трудное профессиональное испытание ожидало ее в Лондоне.

Когда она посещала британский офис в 1900-е годы, Вулмен Чейз обнаружила, что издатель и менеджер по рекламе объединились против нее и открыто обсуждали, что считают неуместным вмешательство женщины (они называли ее «демонической домохозяйкой»[189]). Они обычно не приглашали ее на встречи и отвергали ее предложения, заявляя, что она не понимает британскую аудиторию. Как главный редактор и директор американского Vogue Вулмен Чейз официально являлась их боссом. После нескольких недель подковерной борьбы она отправила телеграмму Насту и настояла на том, чтобы ее назначили директором британского Vogue, потому что это даст ей больше власти для борьбы с нарушениями субординации[190]. После этого британская команда была обязана приглашать ее на заседания.

Но с их пренебрежительным отношением к ней пришлось бороться несколько дольше. То, что британский издатель, изначально смотревший на нее сверху вниз, в конце концов начал восхищаться ею, полностью является заслугой Вулмен Чейз. Через десять лет после ее смерти он все еще вспоминал ее с благоговением, утверждая: «Она была гениальным редактором, но я так и не смог до конца понять источник этой гениальности. Казалось, она идет больше от интуиции, чем от знаний»[191].

К сожалению, как только исполняющий обязанности редактора Мишель де Брюнофф, Эдна Вулмен Чейз и британские менеджеры начали возвращать в офис некое подобие порядка, новые проблемы поразили их, словно эпидемия.

Глава 5. Проблемы повсюду. Всеобщая забастовка и Великая депрессия

Тяжелые времена в Лондоне

Сегодня 1920-е годы кажутся неимоверно привлекательными. От оформления баров в духе эпохи сухого закона в Восточном Лондоне и Бруклине до голливудского ремейка 2013 года культового романа Фицджеральда «Великий Гэтсби» – это десятилетие ассоциируется с девушками-флэпперами в платьях с блестками и с гладкими короткими стрижками; гангстерами в гетрах, продающими контрабандное спиртное; бокалами с мартини, лед в которых позвякивает от быстрых ритмов джаза; блестящими всполохами в полутемных клубах. Да, гламурное время… Однако реальность британского Vogue в 1920-е годы была не просто прозаической, а по-настоящему мрачной.

В лондонском офисе Brogue царила напряженная атмосфера. Нарастающие неприятности с Доди и Мэдж Гарленд дошли до точки. В офисе не было четкой иерархии. Это означало, что редактор, бизнес-менеджер и менеджер по рекламе имели равное право голоса при решении вопросов, касающихся журнала[192]. Эдна Вулмен Чейз и Конде Наст часто приезжали, чтобы реорганизовывать, критиковать и исправлять, что только осложняло дело. Классический пример слишком большого количества поваров на одной кухне. Когда из Нью-Йорка пришел приказ уволить Доди, эта задача пришлась совсем не по душе Гарри Йоксоллу. Он написал: «Увольнять коллегу всегда неприятно. Увольнять редактора отвратительно, особенно когда вы боитесь этой дамы»[193].

К несчастью, этот приказ пришел в тот момент, когда Йоксолл приходил в себя после всеобщей стачки 1926 года, продлившейся с 4 по 12 мая. На фоне всех неприятностей, с которыми Йоксолл столкнулся в 1920-е годы, забастовку он считал «не самой главной бедой»[194]. Учитывая, что во время стачки вся национальная промышленность – от перевозок до производства продуктов – встала, оценка Йоксолла красноречиво свидетельствует о том, с чем ему пришлось столкнуться в ранние годы карьеры в Vogue.

Как бы там ни было, изобретательный Йоксолл не упустил ни одного шанса для продвижения своего модного журнала (и плевать на политическую неразбериху!). Он заранее отправил большую часть тиража номера Vogue за середину мая по железной дороге, хотя и не был уверен, что поезда будут ходить достаточно регулярно, чтобы доставка была надежной. Помня об этом, Йоксолл предусмотрительно организовал доставку 7000 экземпляров в офис, чтобы любой сотрудник, имеющий автомобиль, мог продавать журналы напрямую владельцам газетных киосков[195].

Он начинал свой день с того, что подбирал любого, кто жил по дороге от его дома до штаб-квартиры Vogue, потом распределял пачки журналов (столько, сколько могло поместиться в автомобиль) и отправлял сотрудника в тот или иной район Лондона или в прилегающие к Лондону графства[196]. Во второй половине дня проходили срочные встречи с торговой ассоциацией, затем он возвращался в офис, чтобы подвести итог продаж за день[197]. Вечерами он пытался связаться со старыми друзьями, у которых мог быть доступ к автобусу или – если самые жаркие его молитвы были услышаны – к локомотиву и которые могли бы помочь доставить Vogue дальше в провинции[198].

Всеобщая забастовка на самом деле была конфликтом между британским правительством и профсоюзами, но она повлияла и на издательское дело, когда печатники Daily Mail отказались набирать выпуск, где критиковали одного из профсоюзных деятелей[199].

Журналы и газеты не печатали, да и никакого способа доставки их по стране не было, и средства массовой информации умолкли. В доинтернетную эпоху это полностью отрезало людей от новостей. Йоксолл, сбывавший журналы на вокзале Пендж, удивился, получив заказ на 26 экземпляров Vogue, когда обычно заказывали четыре. Он спросил киоскера, сможет ли тот их продать, на что получил ответ: «Да благословит вас Господь, теперь они читают все что угодно, раз газет нет»[200].

Правительство, пытаясь компенсировать провал в сфере новостей, задумало и реализовало выпуск British Gazette всего лишь за пару дней[201]. Оно надеялось с помощью этого бледного подобия журналистики контролировать информацию, которую получала публика. Йоксолл справился с последними событиями с присущим ему апломбом: «Я использовал этот пропагандистский листок очень удачно – для шантажа. Я забрал экземпляры газеты в старом здании Morning Post, где их печатали, развез их на своей машине и отказывался продавать их киоскерам, если те не возьмут такое же количество Vogue»[202].

Хотя забастовка продлилась всего лишь девять дней, процесс возвращения к прежнему порядку вещей занял несколько месяцев. По крайней мере один номер Vogue, полностью подготовленный к печати, пришлось уничтожить из-за недоступности печатных услуг и пропущенных сроков[203]. Реклама и тираж снизились, хотя именно к этому моменту ожидалось улучшение. После ухода Доди Йоксолл фактически выполнял функции редактора британского Vogue, не снимая с себя и всех остальных бесчисленных обязанностей. Ему пришлось даже самому писать обзоры, когда многие журналисты покинули Vogue[204].

Ситуация «один за всех» продлилась по меньшей мере шесть трудных месяцев. Потом появился временный исполняющий обязанности редактора француз Мишель де Брюнофф, и Йоксолл смог вернуться к главной проблеме – своей и американских боссов – повышению тиража. Его преданность делу поражает.

Весной и осенью он совершал пятидневные поездки по стране, от промышленных городов Йоркшира до Шервудского леса, от Бирмингема до мрачных пригородов Манчестера, договариваясь о продажах с каждым владельцем газетного киоска. У Vogue не было средств, чтобы нанять специальных сотрудников для этой непростой задачи, да и Йоксолл никому не был готов доверить это трудное дело. Рабочий день у него был долгий, начинался около пяти утра и заканчивался после восьми вечера[205]. Из его дневника ясно, что за одну неделю он проехал около 400 миль и сделал 129 остановок[206]. По субботам он пытался наверстать то, что упустил в офисе[207]. Такое положение дел продолжалось и в 1930-е годы.

Поездки Йоксолла по впавшей в депрессию стране, переговоры с владельцами магазинов для рабочего класса были максимально далеки от того, какой представляется жизнь сотрудника Vogue. Будь он дамой-редактором, а не бизнес-менеджером, все бы сложилось совершенно иначе. Британский выпуск Vogue все еще оставался источником беспокойства для Вулмен Чейз, а история с Доди сделала ее еще более авторитарной. В английском офисе ей нужен был правильный, благовоспитанный главный редактор. Женщину, которую она наняла, взяли на работу в Vogue в 1926 году, но ее фамилия появилась на страницах журнала только в 1929-м. Это позволяет предположить, что она, вероятно, стажировалась в Нью-Йорке у Вулмен Чейз, что было обычной практикой для зарубежных редакторов. Вулмен Чейз проводила много времени в британском офисе, пытаясь усмирить бурю[208].

Сочетание имени и фамилии Элисон Вайолет де Фруадвиль кажется идеальным для редактора Vogue, но оно совершенно не подходило прагматичной женщине, которая его носила. Аристократическая французская фамилия досталась ей от отца, но выросла Элисон в стесненных обстоятельствах. Она выиграла стипендию на обучение в Оксфорде, но отказалась от нее, так как не могла себя содержать, поэтому окончила только курсы секретарей, не получив высшего образования. Ее истинное происхождение было таким же скромным, как и у Эдны Вулмен Чейз и Конде Наста. Все они принадлежали к среднему классу.

Учитывая все это, фамилия Сеттл, доставшаяся ей от мужа, кажется куда более подходящей. Выйдя замуж и обретя прочное положение, Элисон вскоре его потеряла. Ее муж-адвокат заболел туберкулезом и умер в 1925 году, оставив жену с двумя маленькими детьми, которых нужно было содержать. За время его болезни она успела стать основным добытчиком и заработала прочную репутацию как журналист.

Работа в газете требовала острого взгляда и много энергии, особенно в те времена, когда женщины в этой профессии были еще в новинку[209]. Когда Элисон Сеттл официально стала редактором британского Vogue, от нее ожидали совершенно другой модели поведения. Она должна была преисполниться того же рвения и той же преданности журналу, что и Вулмен Чейз в Нью-Йорке.

Многое британский Vogue получал уже готовым. Обложки пересылались из офиса в Штатах. Бóльшую часть контента составляли истории, идентичные американскому изданию: рассказы об английской аристократии и американских кинозвездах. Лучшие модные иллюстрации и фотографии – все еще новинка в то время – появлялись в парижской студии и отправлялись во все журналы, входящие в состав Condé Nast Publications. Очень немногое в британском Vogue было выращено на домашней почве. От Сеттл требовалось, чтобы она прежде всего представляла бренд Vogue.

Дневники, которые она вела во время второй половины ее пребывания на посту, заполнены именами, встречами, планами поездок и шоу, но в них почти не упоминаются ее собственные эмоции. Жизнь Сеттл кажется бесконечной отупляющей каруселью, а ее роль как редактора сводилась в основном к необходимости ужинать с каждым модным художником или писателем в городе.

Многое о том, как Vogue руководил жизнью Сеттл, можно понять по отрывкам из ее записей. К примеру, в декабре 1930 года она должна была отправиться в деловую поездку во Францию, хотя только приходила в себя после перенесенной операции. Судя по ее заметкам, это путешествие было бесконечной чередой социальных обязательств, постоянных поездок на роллс-ройсе и в вагонах первого класса, коктейлей с шампанским и болеутоляющих таблеток. Боль бывала настолько сильной, что, как она написала, лекарства уже не помогали, и временами она едва не теряла сознание между показами мод и посещением спортивных клубов[210].

Единственным результатом это личной агонии стала легковесная статейка под заголовком «День шикарной женщины на Ривьере». В ней не было ни слова о физическом дискомфорте Сеттл, но зато она сопровождалась фотографиями гостей на вилле леди Данн на Кап-Ферра[211].

Вулмен Чейз настаивала, чтобы Сеттл поддерживала тесные отношения с инсайдерами индустрии моды и часто посещала вечеринки. Ей было велено подружиться с Хеленой Рубинштейн, потому что та выкупила разворот для рекламы своего косметического бренда[212].

Когда Вулмен Чейз выяснила, что Сеттл живет с семьей в Хэмпстеде и ездит на работу на метро, она вмешалась и тут. Она применила одну из своих драконовских мер – объявила Хэмпстед вульгарным и запретила Сеттл там жить[213].

В более позднем интервью Сеттл сказала, что Вулмен Чейз настояла, чтобы она жила в квартире в доме со швейцаром в форме и лифтом[214]. Когда же Сеттл, чтобы ублажить Вулмен Чейз, переехала в квартиру в Мейфэре, которую ненавидела, во время своего следующего визита в Лондон та нашла, что и эта квартира недостаточно хороша, и приказала Сеттл переехать снова.

В личных заметках Сеттл написала с несвойственной ей горечью о том, как невыносимо ей оставлять свой дом, где умер ее муж, где родились ее дети и где она была так счастлива[215].

Сеттл должна была культивировать свой публичный образ и стать примером для тысяч людей, с упоением читавших Vogue, словно она была членом королевской семьи. Ей приходилось быть убедительной, чтобы рекламодатели вкладывали деньги в журнал, а Vogue оставался энциклопедией всего лучшего в жизни. Работа журнала заключалась в том, чтобы информировать своих привилегированных читателей.

Хотя Сеттл уважала Вулмен Чейз, ее явно не устраивали строгости Vogue, и она периодически давала себе волю в своих заметках. Однажды она написала: «КАК МАЛО ДЕЛА НАШИМ АМЕРИКАНСКИМ БОССАМ до печатного слова»[216]. Много лет спустя она сказала, что Vogue в своем снобизме по отношению к деньгам и статусу был более элитарным, чем все остальные британские светские журналы, вместе взятые[217]. Ее безмерно раздражало, что Конде Наст и Эдна Вулмен Чейз были равнодушны к публикации в журнале произведений замечательных авторов, таких как Вирджиния Вулф, но возражали против минимальных изменений в верстке[218].

Уйдя из Vogue, Сеттл написала дочери, что работа в The Observer прояснила ее сознание, так как погоня за новой одеждой и косметикой казалась ей пустой и ненужной. Требования растущего колосса, которым была компания Конде Наста, давили на нее тяжким грузом. Когда Сеттл покинула Vogue в середине 1930-х годов, Эдна Вулмен Чейз поняла, что с нее хватит. Она больше не доверяла англичанкам и отправила в Лондон Элизабет Пенроуз, опытного редактора из американского офиса, чтобы она возглавила Brogue.

Жесткую хватку Vogue по-разному ощущали бизнес-менеджер Гарри Йоксолл и редактор Элисон Сеттл. Его проблема заключалась в том, чтобы объяснить богатым американцам ужасающее состояние британской послевоенной экономики. А ее душило существование в золотой клетке. Так или иначе, Vogue справился с ними обоими.

Осложнения в Нью-Йорке

Тем временем 1930-е годы в американском офисе были омрачены двумя ударами, едва не поставившими Vogue на колени: Великой депрессией и уходом блестящей Кармел Сноу. Эти никак не связанные между собой события оказали на журнал такое сильное воздействие, что последствия ощущались на протяжении десятилетий.

Конец 1920-х и начало 1930-х годов были временем массовой безработицы и экономической нестабильности как в Британии, так и в остальных странах Европы. Эта ситуация в конце концов превратилась в мировой кризис, известный теперь под названием Великой депрессии. США тоже от нее пострадали, но было одно существенное отличие: они этого совершенно не ожидали.

Эдна Вулмен Чейз, сидя в своем элегантном нью-йоркском офисе, с презрением написала о «позиции попустительства» Англии[219], заявив: «Если бы такое случилось с нами, мы бы не стали просто валяться на полу, стеная и жалуясь, как британцы. Мы бы встали и справились с этим»[220]. Неудачный комментарий, учитывая тот факт, что и Condé Nast Publications, и лично Конде Насту Великая депрессия нанесла серьезнейший урон, тогда как британский Vogue начал приходить в себя и приносить прибыль, пусть от продажи выкроек, а не самого журнала[221]. К 1933 году он по-настоящему процветал, и это, вероятно, было обидно видеть американцам в их непростой ситуации.

Исторические факты известны многим. В «черный вторник», 29 октября 1929 года, рынок за день потерял 14 миллиардов долларов. Это было практически в пять раз больше годового федерального бюджета. После первоначального краха в финансовом районе Нью-Йорка началась череда самоубийств. Портье в гостиницах спрашивали клиентов, нужен ли им номер, чтобы переночевать или чтобы выпрыгнуть из окна[222]. Когда новость распространилась, люди запаниковали и бросились снимать деньги со счетов. Результатом стал абсолютный коллапс банковской системы.

В 1929 году Конде Насту было за пятьдесят, его имя значилось в списке лиц, принадлежащих к высшим слоям общества, и его знали в лицо в отеле «Ритц» в Лондоне и в парижских салонах. 1920-е годы для американского Vogue стали рекордными. Доходы компании повысились с 241 410 долларов в 1923 году до 1 425 076 долларов в 1928-м[223]. За то время, когда Vogue принадлежал Насту, тираж поднялся до 121 930 экземпляров[224], а рекламы было больше, чем у любого другого журнала на рынке. В 1928 году у Vogue было в общей сложности 159 028 рекламных страниц, тогда как у Harper’s Bazaar – только 83 454[225]. За четыре года между 1924-м и 1928-м общий доход Condé Nast Publications вырос на невероятные 213 процентов[226]. Насту было что терять.