Маршрут перестроен. Православные рассказы

– Каком? – напрягся Денис.

– Вы не оставите это здесь. И не отдадите банку. Вы заберете это себе. Или отдадите в храм.

Денис посмотрел на коробку. «Непрофильный актив». Если он внесет это в опись как ценность, начнется бюрократия: экспертизы, хранение, торги. Бумаги будут лежать в сейфе годами. А если списать…

– Пишите: «Бумажные отходы, ветхие, не представляющие материальной ценности», – твердо сказал Денис.

Иван Ильич улыбнулся – одними глазами, тепло и мудро.

Когда опись была закончена и стажер уехал на такси, Денис остался в квартире один. Он взял коробку под мышку. Она казалась странно тяжелой, словно внутри лежал не бумажный прах, а слитки золота. Или что-то еще более весомое.

Он вышел в дождь, сел в свой черный внедорожник. Бросил коробку на соседнее сиденье. Кожа салона скрипнула, принимая груз. Денис запустил двигатель, но не тронулся с места. Он смотрел на мокрое лобовое стекло, по которому красными змеями ползли огни стоп-сигналов впереди стоящей пробки.

«Молитесь не о моем освобождении, а о том, чтобы я не предал Христа…»

Денис вдруг ясно осознал: он сам находится в тюрьме. Тюрьме из обязательств, статусов, брендов, цифр и бесконечной гонки за успехом. У него не было конвоя, но он не был свободен. У него была еда, но он был голоден.

Он включил плафон освещения в салоне, достал одно письмо и снова начал читать. Строчки расплывались, но теперь уже не от сумерек. Впервые за много лет у него, «железного» кризис-менеджера, по щекам текли слезы.

Телефон снова зажужжал. Очередной клиент, очередная сделка. Денис нажал кнопку «Выключить». Экран погас.

Он включил передачу, но повернул не в сторону своего элитного жилого комплекса. Навигатор недовольно пискнул: «Маршрут перестроен». Денис ехал по набережной, туда, где золотился в свете прожекторов купол старого храма, который он проезжал мимо каждый день в течение пяти лет, ни разу даже не повернув головы.

Машина остановилась у церковной ограды. Ворота были еще открыты, хотя вечерняя служба давно закончилась. Денис взял коробку, вышел под ледяной дождь, не раскрывая зонта. Холодная вода текла за шиворот, портя дорогой костюм, но ему было все равно. Ему вдруг стало легко.

Он вошел в притвор. В храме было почти пусто, лишь у свечного ящика дежурила пожилая женщина, да где-то в глубине, у аналоя, виднелась согбенная фигура священника в епитрахили. Пахло ладаном и теплым воском – запах, который, как оказалось, был роднее и нужнее запаха денег.

Денис подошел к священнику. Тот обернулся – усталое, но светлое лицо, седая борода.

– Храм закрывается, но если вам нужно… – начал батюшка, увидев мокрого, растерянного мужчину с обувной коробкой в руках.

– Отец… – Денис запнулся. Он не знал, как обращаться, не знал правил, не знал молитв. – Я принес… Это не мое. То есть, теперь мое, но… Это письма. Оттуда. Из тридцать седьмого.

Священник внимательно посмотрел на него, потом на коробку. Взгляд его потеплел.

– «Оттуда» письма редко приходят просто так, – тихо сказал он. – Они приходят, когда их адресат наконец-то готов их прочитать. Проходите. Давайте посмотрим вместе.

Денис шагнул вперед, под своды, чувствуя, как с каждым шагом от него отваливается шелуха его прошлой, «инвентаризированной» жизни, и начинается что-то новое, настоящее, чему нет цены в земной валюте. Где-то наверху, в полумраке купола, на него смотрел Лик, строгий и милующий, и Денис впервые в жизни неумело, но искренне перекрестился.

– —

Полевые исследования

Амбициозный аспирант-социолог Даниил выбирает тему диссертации, призванную деконструировать феномен веры в современной городской среде. Вооружившись научным скептицизмом и методами включенного наблюдения, он отправляется в храм, чтобы собрать данные о «социальных ритуалах». Однако встреча с настоятелем, в прошлом блестящим математиком, и необъяснимый опыт присутствия Живого Бога заставляют молодого ученого усомниться в универсальности своих инструментов познания.

Кафедра социологии и антропологии располагалась на шестом этаже нового университетского корпуса, целиком состоящего из стекла, бетона и амбиций. Даниил любил это место. Здесь пахло дорогим кофе из коворкинга, нагретым пластиком макбуков и уверенностью в том, что мир можно объяснить, оцифровать и упаковать в красивую презентацию.

Даниил был лучшим на потоке. Его статьи о поведенческих паттернах в цифровой среде цитировали даже профессора. Теперь, готовясь к написанию кандидатской, он искал тему, которая звучала бы дерзко, современно и гарантировала бы грант.

– «Адаптивные механизмы архаичных сообществ в постиндустриальном мегаполисе», – прочитал он вслух, откинувшись в эргономичном кресле. – Звучит неплохо.

Его научный руководитель, сухой и ироничный профессор Ландау, кивнул:

– Вы хотите исследовать православные приходы как социальные клубы?

– Именно, – Даниил покрутил в руках стилус. – Я хочу понять, почему молодые, образованные люди – айтишники, врачи, менеджеры – в двадцать первом веке вдруг обращаются к ритуалам двухтысячелетней давности. Моя гипотеза: это форма эскапизма. Защитная реакция психики на информационный шум. Им нужна «зона тишины», и церковь просто удачно заняла эту нишу.

– Что ж, коллега, – усмехнулся Ландау. – Вперед. Но помните главное правило антрополога: включенное наблюдение требует погружения, но запрещает эмпатию. Вы – камера. Вы фиксируете, а не чувствуете.

В следующее воскресенье Даниил начал свои «полевые исследования».

Он выбрал храм, расположенный неподалеку от университетского кампуса. Старинное здание из красного кирпича, чудом уцелевшее среди бизнес-центров, казалось инородным телом в организме делового квартала. Даниил вошел внутрь, чувствуя себя исследователем, спускающимся в батискафе на дно океана.

В кармане лежал диктофон, в телефоне была открыта таблица для фиксации демографических данных. Он встал у колонны, стараясь быть незаметным, и включил свой внутренний сканер.

«Объект номер один: женщина, около 30 лет, дорогая сумка, смартфон последней модели. Вероятно, маркетолог или PR. Стоит на коленях. Гипотеза: личный кризис, развод или проблемы с карьерой».

«Объект номер два: мужчина, 45 лет, спортивная куртка. Похож на силовика или охранника. Ставит свечу. Видимо, пытается „откупиться“ от совести».

Даниил мысленно расставлял теги над головами молящихся. Литургия для него была театральным действом, сложной хореографией, нагруженной символами, смысл которых участники, по его мнению, сами едва понимали. Дым ладана раздражал, монотонное пение усыпляло, но он стойко терпел, подсчитывая количество земных поклонов в минуту.

Внезапно его стройная теория дала сбой.

К чаше для причастия подошел заведующий кафедрой теоретической физики их же университета. Даниил знал его в лицо – светило науки, человек, чей интеллект был подобен скальпелю. Физик сложил руки на груди крестообразно и с выражением абсолютного, детского доверия открыл уста. Следом за ним шла девушка с его потока, язвительная феминистка, которая на семинарах громила патриархальные устои. Сейчас на её голове был белый платок, а на лице – такая тишина, какой Даниил никогда не видел в аудиториях.

«Статистическая погрешность? – подумал он, нахмурившись. – Или я чего-то не вижу в своих данных?»

Служба закончилась. Люди начали расходиться, но многие остались на молебен. Даниил решил, что пора переходить к фазе интервью. Ему нужен был «лидер общины».

Священник вышел из алтаря, снимая поручи. Это был высокий мужчина с проседью в бороде и внимательными, чуть усталыми глазами. Отец Георгий – так его называли прихожане.

Даниил подошел к нему, когда народ схлынул.

– Добрый день. Я аспирант университета, провожу социологическое исследование. Могу я задать вам пару вопросов о структуре вашего прихода?

Отец Георгий улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно открытая, без тени елейности или важности.

– Исследование? Что ж, наука – дело благое. Спрашивайте.

– Скажите, отец Георгий, как вы считаете, что именно привлекает современных людей в… э-э-э… вашей организации? Не кажется ли вам, что это поиск психологического убежища от стресса? Люди приходят сюда за утешением, потому что не могут справиться с реальностью сами?

Священник внимательно посмотрел на Даниила. В этом взгляде не было осуждения, только легкая ирония.

– А вы, молодой человек, когда голодны, идете в столовую за утешением или за едой?

– Это некорректная аналогия, – парировал Даниил, чувствуя привычный азарт диспута. – Еда – физиологическая потребность. Религия – социальный конструкт.

– Правда? – отец Георгий присел на скамью и жестом пригласил Даниила сесть рядом. – Знаете, я по первому образованию математик. Занимался теорией вероятностей. И тоже очень любил схемы, конструкции и доказательства.

Даниил удивился. Математик?

– И что заставило вас сменить науку на… это? – он обвел рукой полумрак храма.

– Я не менял, – спокойно ответил священник. – Я просто расширил инструментарий. Видите ли, наука отвечает на вопрос «как» устроен мир. Но она бессильна перед вопросом «зачем». Когда я занимался математикой, я восхищался красотой формул. Но в какой-то момент понял: если есть закон, должен быть и Законодатель. И если есть жажда, которую не может утолить ни карьера, ни деньги, ни даже наука, значит, где-то должен быть Источник воды живой. Иначе это противоречит логике мироздания.

Даниил хмыкнул:

– Вы заполняете пробелы в знании мистикой.

– Нет, Даниил (вы ведь так представились?), – отец Георгий покачал головой. – Это не пробелы. Это другое измерение. Вы смотрите на витраж снаружи, с улицы. Видите только серую пыль и свинцовые перемычки. И вы описываете в своей диссертации эту пыль: её химсостав, плотность, структуру. Но чтобы понять витраж, нужно войти внутрь. Только тогда ударит свет, и вы увидите сюжет. Вы увидите смысл.

– Красивая метафора, – признал Даниил. – Но ненаучная. Я не могу «войти внутрь» и остаться объективным наблюдателем.

– А вы не бойтесь потерять объективность, – вдруг серьезно сказал отец Георгий. – Бойтесь прожить жизнь, изучая меню, но так и не попробовав обеда. Приходите вечером. Просто постойте. Не пишите заметок. Отключите телефон. Попробуйте не анализировать, а… слушать.

Даниил ушел со смешанными чувствами. Разговор не укладывался в его матрицу. Священник не был мракобесом, он говорил на языке логики, но эта логика вела куда-то за пределы привычной системы координат.

Вечером он вернулся. Не ради исследования, а из-за странного чувства незавершенности, словно он решил сложное уравнение, но ответ не сошелся с ответом в конце учебника.

В храме горели только лампады. Было тихо, шла исповедь. Люди подходили к аналою, шептали что-то, отец Георгий накрывал их головы епитрахилью. Даниил стоял в углу, в тени. Он смотрел на лица тех, кто отходил от исповеди. Это не было «психологическим облегчением» в чистом виде. Это было что-то другое.

На клиросе начали петь: «Свете Тихий…»

Даниил закрыл глаза. Он знал этот текст – читал его в культурологическом справочнике. Гимн первых веков христианства. Но здесь, в полутьме, под сводами, где акустика была настроена веками молитв, слова звучали иначе.

*«…Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний…»*

Внезапно его аналитический ум, этот вечно работающий процессор, затих. Осталась только звенящая, прозрачная тишина внутри. Словно кто-то нажал кнопку «пауза» в бесконечном потоке мыслей, гипотез, амбиций. Даниил почувствовал, как к горлу подступает ком. Это было иррационально. Ненаучно. Глупо. Он, аспирант лучшего вуза страны, стоял в темном углу и едва сдерживал слезы.

Он не видел ни ангелов, ни чудес. Он просто вдруг с пугающей ясностью осознал свое одиночество во Вселенной – и Того, Кто это одиночество заполняет Собой.

Это не было эскапизмом. Это было возвращением домой.

Он посмотрел на икону Спасителя в иконостасе. Строгий, но бесконечно любящий взгляд поверх времени и пространства. Казалось, Христос смотрел не на толпу, а лично на него, на Даниила, знающего всё о социальных стратах, но ничего – о собственной душе.

– «Полевые исследования», – прошептал Даниил, ирония в его голосе исчезла. – Оказывается, поле – это мое сердце.

Служба закончилась. Отец Георгий вышел на солею с крестом. Даниил не пошел целовать крест – он еще не был к этому готов. Но он не ушел сразу, как планировал.

Когда храм почти опустел, он подошел к свечному ящику. Пожилая женщина за прилавком уже собиралась закрывать кассу.

– Молодой человек, вам свечи?

– Нет, – Даниил помедлил. – Скажите, у вас есть Евангелие? Только обычное, без толкований.

– Конечно, – она достала небольшую книгу в твердом переплете.

Даниил расплатился картой. Телефон в кармане вибрировал – приходили уведомления из рабочих чатов, дедлайн по статье, напоминания о встрече. Но все это вдруг стало таким далеким, словно происходило на другой планете.

Он вышел на улицу. Город сиял огнями, шумел машинами, спешил жить. Даниил вдохнул холодный осенний воздух. В его сумке лежала Книга, которая была старше всего этого города, старше университета и всех социологических теорий вместе взятых.

Он достал планшет, открыл файл с черновиком диссертации. Заголовок «Адаптивные механизмы архаичных сообществ…» мигал курсором, требуя продолжения.

Даниил выделил текст заголовка и нажал Backspace. Поле стало чистым.

Он немного подумал и набрал: «Глава 1. Проблема наблюдателя: границы научного метода в познании духовного опыта». Затем закрыл планшет и уверенно зашагал к метро.

Исследование только начиналось, и на этот раз объектом был он сам.

– —

Упущенная выгода

Владелец компании по поставке медицинского оборудования Дмитрий стоит перед выбором: закупить партию некачественных хрусталиков, чтобы спасти бизнес от банкротства, или сохранить чистую совесть, но потерять всё. В поисках ответа он едет к своему духовнику, отцу Георгию, чтобы понять истинную цену «упущенной выгоды» с точки зрения вечности.

В кабинете пахло остывшим кофе и дорогим кожзаменителем. На столе перед Дмитрием лежала папка с документами, и эта папка весила, казалось, больше, чем весь сорокафутовый контейнер, который сейчас застрял на таможне в Новороссийске.

– Дим, ты меня слышишь? – Вадим, младший партнер, нервно крутил в руках стилус от планшета. – Это не просто выход, это лифт наверх. Мы закрываем кассовый разрыв, гасим кредит за склад и еще остаемся в плюсе на двадцать процентов. Двадцать! В нынешних условиях это манна небесная.

Дмитрий потер переносицу. Очки запотели. Он снял их, и лицо Вадима расплылось в нечеткое пятно, что было даже приятно.

– Это брак, Вадик, – тихо сказал Дмитрий. – Это отбраковка. Технический полимер.

– Это не брак! – взвился партнер. – Это «Категория Б». Китайцы честно пишут: микропогрешность преломления на периферии. Человек этого даже не заметит! Ну будет у бабушки боковое зрение чуть мутноватым. Ей восемьдесят лет, она что, в снайперы пойдет? Зато мы выиграем тендер у городской больницы. Цена – ниже плинтуса. Главврач уже намекнул, что подпишет. Ему бюджет экономить надо.

Дмитрий встал и подошел к окну. Двадцать первый этаж бизнес-центра открывал вид на вечернюю Москву. Потоки машин – красные и белые огни – текли, как кровь по венам огромного, ненасытного организма. Его компания «Офтальмо-Трейд» занималась поставками интраокулярных линз – искусственных хрусталиков. Десять лет безупречной репутации. И вот теперь – кризис, скачок валюты, арест счетов из-за ошибки бухгалтерии, и этот проклятый контейнер.

Если они не возьмут этот тендер, в следующем месяце нечем будет платить зарплату. На складе работают мужики, у которых ипотеки, дети. У самого Дмитрия – третий ребенок родился полгода назад. Жена, Лена, только вчера показывала коляску, которую хотела купить.

– Срок принятия решения – до завтрашнего утра, – голос Вадима стал жестким. – Или мы отправляем заявку с этими линзами, или мы банкроты, Дима. Подумай о семье. Подумай о людях. Это просто бизнес. Никто не умрет.

Никто не умрет. Просто кто-то будет хуже видеть мир. Мир, созданный Богом.

– Я поеду, – Дмитрий схватил куртку. – Мне надо проветриться.

– Куда? Мы еще смету не свели!

– Вернусь через два часа.

Он вышел, чувствуя, как пиджак липнет к спине. Лифт падал вниз слишком быстро, закладывало уши. В машине он не сразу включил зажигание. Сидел, сжимая руль так, что побелели костяшки. Телефон блямкнул – уведомление из банка: «Очередной платеж по кредиту через 3 дня». Луковый искуситель умеет бить точно в цель, выбирая момент максимальной уязвимости.

Дмитрий вырулил на проспект. Навигатор показывал пробки, но он знал маршрут наизусть. Ему нужно было туда, где не говорят про EBITDA, маржинальность и KPI. Ему нужно было в маленькую церковь в спальном районе, бывший детский сад, переделанный в храм в девяностые.

Вечерняя служба уже закончилась. В храме было тихо и полутемно, только у иконы Николая Чудотворца потрескивала лампада, да дежурная бабушка, которую звали Фотиния, протирала подсвечник. Запах ладана и пчелиного воска ударил в ноздри, перебивая въедливый офисный дух кондиционеров.

Из алтаря вышел отец Георгий. Он был в подряснике, рукава закатаны – видимо, что-то чинил. Священник был старым другом Дмитрия, еще с тех времен, когда Дмитрий был не генеральным директором, а простым студентом политеха, ищущим смысл жизни.

– Димитрий? – отец Георгий прищурился. – Ты чего в такое время? Случилось чего?

Дмитрий подошел под благословение. Рука священника пахла не дорогим парфюмом, а маслом и деревом.

– Случилось, батюшка. Край пришел.

Они сели на лавочку в притворе. Дмитрий говорил сбивчиво, перескакивая с цифр на эмоции, рассказывал про контейнер, про Вадима, про «Категорию Б», про ипотеки сотрудников и глаза стариков. Отец Георгий слушал молча, перебирая четки. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, но глаза оставались живыми и теплыми.

– Значит, говоришь, никто не заметит? – переспросил отец Георгий, когда Дмитрий замолчал.

– Вадим говорит, что приборы не покажут. Погрешность в пределах статистической нормы. Юридически мы чисты.

– А фактически?

– А фактически – это муть, батюшка. Словно туман в глазах. Человек будет думать, что это старость, или погода, или просто мир такой серый стал. А это мы ему дешевый пластик поставили.

Отец Георгий вздохнул и посмотрел на распятие, висевшее на стене.

– Знаешь, Дим, в бизнесе я не силен. Но вот что я тебе скажу из Евангелия. Там есть слова про «верного в малом». Если ты в малом неверен был, кто доверит тебе большое?

– Отче, да какое там «большое»? Тут бы штаны поддержать. Если я откажусь, я людей на улицу выгоню. Это ведь тоже грех?

– Грех, – кивнул священник. – Но есть иерархия. Скажи, ты когда эти хрусталики продаешь, ты что продаешь на самом деле? Пластик?

– Ну, изделие медицинского назначения…

– Нет, Дима. Ты продаешь свет. Ты возвращаешь людям возможность видеть иконы, лица внуков, небо. Ты – соработник Божий в возвращении зрения. А теперь тебе предлагают этот свет разбавить тьмой ради денег. Ты хочешь украсть у людей кусочек Божьего мира, чтобы закрыть кредит?

Дмитрий опустил голову. Слова падали тяжело, как камни.

– Но если я разорюсь, как я буду кормить семью? Как я буду помогать храму? Я же обещал вам крышу перекрыть…

Отец Георгий улыбнулся, и морщинки разбежались от глаз лучиками.

– О крыше не пекись. Господь управит. А вот если ты душу свою «перекроешь» дешевым материалом, тут уже никакой капремонт не поможет. Ты говоришь про упущенную выгоду. Это термин такой бухгалтерский, да?

– Да. Это деньги, которые мы могли бы получить, но не получили.

– Вот. А в духовной жизни всё наоборот. То, что ты сейчас «упустишь» ради правды, – это и есть твой самый главный капитал. Это твое сокровище на небесах. А деньги… Знаешь, сколько я видел богатых людей, которые потеряли совесть? Они нищие, Дима. Страшно нищие. У них внутри – выжженная земля.

Священник положил руку на плечо предпринимателя.

– Представь, что этот хрусталик поставят твоей маме. Или тебе самому через двадцать лет. Согласишься?

Дмитрий представил. Холодок пробежал по спине. Он вспомнил глаза своей матери, голубые, выцветшие от времени.

– Нет, – твердо сказал он. – Не соглашусь.

– Вот тебе и ответ. «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними». Остальное – от лукавого. Иди, Дима. Поступай как христианин, а не как делец. А Господь своих не бросает. Никогда не бросает, слышишь? Даже если кажется, что летишь в пропасть.

Дмитрий ехал обратно в офис. Город все так же сверкал, но теперь эти огни не раздражали. Они казались четкими, ясными. Решение было принято. Страх никуда не делся – страх перед будущим, перед разговором с партнером, перед банком. Но этот страх был где-то снаружи, а внутри, в глубине грудной клетки, появилась странная, звенящая тишина.

Он вошел в кабинет. Вадим сидел там же, перед светящимся монитором, и что-то быстро печатал.

– Ну что? Надумал? – партнер даже не обернулся. – Я тут уже подготовил черновик контракта.

Дмитрий подошел к столу, взял папку с предложением по «Категории Б» и медленно, с хрустом, разорвал ее пополам.

– Ты что творишь?! – Вадим вскочил, опрокинув чашку с остывшим кофе. Бурая жижа растеклась по документам.

– Мы не будем это закупать, – спокойно сказал Дмитрий. – Мы подаемся на тендер с премиум-линейкой. С той, что у нас на остатках.

– Ты идиот? – прошептал Вадим. – Мы проиграем по цене. Мы вылетим в трубу!

– Значит, вылетим. Но продавать мусор под видом медицины я не буду. Ищи других поставщиков, если хочешь, но без меня. А здесь – моя подпись, и я ее под подлогом не поставлю.

Вадим смотрел на него как на сумасшедшего. Покрутил пальцем у виска, выругался, собрал свои вещи и хлопнул дверью так, что задрожали жалюзи.

Дмитрий остался один. Он сел в кресло. На часах было десять вечера. Он открыл ноутбук, нашел файл с честной сметой и нажал кнопку «Отправить». Письмо улетело. Вместе с ним улетела надежда на легкие деньги и спокойную жизнь в ближайшие месяцы.

«Упущенная выгода», – подумал он. И вдруг улыбнулся. Впервые за неделю он дышал полной грудью.

***

Прошло три месяца.

Тендер они проиграли. Его выиграла фирма-однодневка, поставившая те самые дешевые аналоги. Компания Дмитрия пережила настоящий шторм. Пришлось продать служебный автомобиль, переехать в офис поскромнее, сократить штат – к счастью, самые ценные сотрудники согласились потерпеть задержки зарплаты, поверив директору.

Дмитрий стоял на складе, сам помогая грузчикам паковать небольшую партию для частной клиники. Руки были в пыли, спина ныла.

Зазвонил телефон. Незнакомый городской номер.

– Алло, Дмитрий Сергеевич? – голос был властным, но каким-то растерянным. – Это начмед городской больницы беспокоит. Мы тут… в общем, у нас ЧП. Партия, которую нам поставили победители тендера… Там пошли осложнения. Серия бракованная. Прокуратура уже занимается.

Дмитрий молчал, вытирая лоб рукавом.

– Нам срочно, слышите, срочно нужно закрыть потребность на следующую неделю. Операции уже назначены, люди ждут. Мы расторгли контракт с теми жуликами. У вас есть в наличии качественный материал? Мы готовы взять по прямому договору, как у единственного надежного поставщика. Цену согласуем вашу.

Дмитрий посмотрел на стеллажи. Там, в коробках, лежал его «неликвид» – те самые качественные линзы, которые он отказался менять на дешевку.

– Есть, – сказал он, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. – Есть, Петр Иванович. Присылайте машину.

Вечером он заехал в храм. Отца Георгия не было, он уехал на требу. Дмитрий просто поставил свечку у той же иконы Николая Чудотворца. Огонек горел ровно, тянулся вверх, разгоняя сумерки. Упущенная выгода обернулась сохраненной честью, а Бог, как и обещал старый священник, своих не оставил. В кармане вибрировал телефон – приходили сообщения от сотрудников, получивших, наконец, полную зарплату. Дмитрий перекрестился и вышел на улицу, где весенний ветер уже разгонял тяжелые городские тучи, открывая чистое, звездное небо.