Маршрут перестроен. Православные рассказы

Маршрут перестроен

Православные рассказы

Алексей Королевский

Дизайнер обложки ChatGPT

© Алексей Королевский, 2025

© ChatGPT, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0068-9150-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Доверительное управление

Виктор, успешный управляющий частным капиталом, привык контролировать миллиардные потоки и судьбы корпораций. Он живет в мире, где у всего есть цена, а риск – это просто цифра в отчете. Но однажды, на пике карьерного триумфа, он сталкивается с тем, что не поддается хеджированию – с тотальной внутренней пустотой. Случайный визит в храм открывает ему иную экономику – экономику благодати, где главным активом становится смирение, а самую ценную инвестицию невозможно монетизировать.

Сорок восьмой этаж башни «Федерация» тонул в низком, ватном тумане, который с утра накрыл Москву. В кабинете Виктора Андреевича стояла та особая, дорогая тишина, которая бывает только в помещениях с идеальной звукоизоляцией и системой климат-контроля, фильтрующей даже запах города. На столе из массива мореного дуба лежал подписанный контракт. Сделка года. Слияние, которое аналитики называли невозможным, состоялось. Комиссионные Виктора составляли сумму с шестью нулями – в твердой валюте.

Виктор откинулся в кресле Herman Miller, чувствуя, как дорогая кожа холодит спину. Ему было сорок пять. Он выглядел на тридцать восемь благодаря нутрициологам, косметологам и личному тренеру. Он был управляющим партнером фонда прямых инвестиций. Его профессия заключалась в том, чтобы брать чужие деньги, приумножать их и оставлять себе солидный процент. Доверительное управление – термин, который он знал наизусть. Люди доверяли ему свои капиталы, потому что он был циничен, умен и никогда не ошибался в расчетах.

Он должен был чувствовать триумф. Шампанское «Кристаль» уже охлаждалось в переговорной. Партнеры ждали. Но вместо радости в груди ворочался липкий, холодный ком. Это началось не сегодня, а копилось месяцами, как токсичный актив, который невозможно списать с баланса. Виктор называл это «выгоранием», пил витамины, летал на Мальдивы, менял автомобили, но ком не исчезал. Он рос.

– Виктор Андреевич, вас ждут, – мягкий голос секретарши через селектор.

– Пять минут, – буркнул он.

Он подошел к панорамному окну. Там, внизу, ползли крошечные огоньки машин. Люди спешили, суетились, зарабатывали на ипотеку, на еду, на отпуск. У него было всё, о чем они мечтали, и даже больше. Но почему-то хотелось выть. Не громко, а так, сквозь зубы, чтобы не испортить виниры.

Вечером, отказавшись от торжественного ужина, он сел в свой «Майбах». Водитель, молчаливый крепкий парень, вопросительно посмотрел в зеркало заднего вида.

– Домой, шеф?

– Просто катайся. По центру. Медленно.

Они плыли по мокрым улицам. Мимо проносились витрины бутиков, ресторанов, сверкали неоном вывески. Виктор смотрел на этот парад тщеславия и видел только цифры. Этот ресторан убыточен, закроется через полгода. У этого бренда кассовый разрыв. А здесь – просто схема по отмыванию. Мир был прозрачен, понятен и оттого невыносимо скучен.

На одном из перекрестков в переулках Замоскворечья они встали. Впереди случилась авария, навигатор рисовал «бордовую» пробку. Виктор опустил стекло. Влажный воздух пах бензином и мокрым асфальтом. И вдруг, сквозь шум моторов и гудки, он услышал звук. Колокол. Не праздничный перезвон, а мерные, глухие удары. Бэм. Бэм.

Справа, за кованой оградой, стоял храм. Не тот, парадный, с золотыми куполами, куда водят туристов, а старый, приземистый, с облупившейся штукатуркой на колокольне и лесами у входа. Храм Николы в Пыжах или что-то вроде того. Виктор никогда не запоминал названий.

– Я выйду, – неожиданно для себя сказал он.

– Виктор Андреевич, тут грязно, дождь… – начал водитель.

– Жди здесь.

Он вышел. Дорогие итальянские туфли сразу ступили в лужу. Ему было все равно. Он пошел на звук, как идут на маяк в шторм. Калитка скрипнула. Во дворе было пусто и темно, только горел фонарь над входом. Виктор толкнул тяжелую деревянную дверь.

Внутри пахло ладаном и теплым воском. Шла вечерняя служба. Народу было немного: несколько старушек в темных платках, молодая пара с ребенком, какой-то мужчина в рабочей куртке. Полумрак, разгоняемый лишь лампадами и свечами, создавал странное ощущение уюта и одновременно строгости. Здесь не было панорамных окон и дизайнерского света. Здесь стены дышали веками.

Виктор встал в углу, стараясь быть незаметным в своем кашемировом пальто за полмиллиона. Хор пел тихо, слаженно: «Свете тихий святыя славы…». Слова были непонятны, но мелодия проникала куда-то под ребра, минуя мозг, прямо в ту точку, где болело.

Он смотрел на иконостас. Лики святых взирали на него строго и печально. Они не спрашивали про EBITDA, про маржинальность и курсы валют. Им было все равно, какой у него автомобиль. Это пугало и притягивало. Впервые за много лет Виктор почувствовал себя не хозяином положения, а кем-то очень маленьким.

Служба закончилась. Люди потянулись к кресту. Виктор хотел уйти, но ноги словно приросли к каменному полу. Из алтаря вышел священник – невысокий, седобородый, в потертой ризе. Отец Андрей, как позже узнал Виктор.

Священник заметил его. Не подобострастно, как обычно смотрели на Виктора люди, видящие его статус, а просто, внимательно.

– Вы кого-то ищете? – спросил отец Андрей. Голос у него был тихий, но в пустом храме звучал отчетливо.

Виктор усмехнулся. Привычная маска циника вернулась на место.

– Покоя ищу, отче. Сколько он у вас стоит? Могу пожертвовать на реставрацию. Вижу, леса стоят давно.

Отец Андрей улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз собрались в добрую сетку.

– Покой, Виктор (вы ведь Виктор, верно? У вас вид победителя), не продается. Это не товар. Это дар. А леса стоят, потому что торопиться некуда. Храм строится молитвой, а не только кирпичом.

– У всего есть цена, – жестко сказал Виктор. – Я управляю активами на миллиарды. Я знаю, как работает мир.

– Вы управляете цифрами, – мягко поправил священник. – А миром управляет Промысл Божий. Это, знаете ли, разные юрисдикции. Вы занимаетесь доверительным управлением чужих средств. А кто управляет вашей жизнью?

Виктор замер. Вопрос ударил точно в цель.

– Я сам, – ответил он, но голос предательски дрогнул.

– Неужели? – отец Андрей подошел ближе. – Если вы управляете, то почему в ваших глазах такая тоска? Хороший управленец не доводит вверенный объект до разрушения.

Виктор молчал. Ему нечего было возразить. Вся его логика, все навыки переговоров разбились об эту простую истину.

– Ваша душа, Виктор, – это тоже актив. Самый ценный. Нематериальный, но вечный. И сейчас она в глубоком кризисе. Дефицит благодати. Технический дефолт, если говорить вашим языком.

– И что делать? – вырвалось у Виктора. – Какой антикризисный план?

– Смена управляющего, – просто сказал отец Андрей. – Передайте контрольный пакет Богу. Доверьтесь Ему. Это и есть вера. Не свечки ставить, чтобы сделка выгорела, а сказать: «Господи, я запутался. Управи Сам».

В тот вечер они проговорили час. Виктор не исповедовался в полном смысле слова – он еще не был к этому готов. Он просто говорил. О страхе, что все рухнет. О том, что друзья – это партнеры, а жена – это статус. О том, что деньги пахнут пылью. Отец Андрей слушал, иногда кивал, не осуждая и не поучая.

Когда Виктор вышел из храма, дождь уже кончился. Водитель дремал в машине. Виктор сел на заднее сиденье.

– Домой, Виктор Андреевич?

– Домой, – кивнул он.

На следующий день он пришел на работу вовремя. Те же графики, те же звонки, те же лица. Но что-то изменилось. Словно кто-то протер мутное стекло.

В обед он снова поехал в тот храм. Просто постоять пять минут. Купил в свечной лавке Евангелие. Начал читать в машине, в пробках, вместо просмотра котировок Bloomberg.

Перемены не были мгновенными. Виктор не раздал все имущество нищим и не ушел в монастырь на следующий день. Он остался в бизнесе. Но изменился стиль его работы. Он перестал «отжимать» конкурентов, если это противоречило совести. Он закрыл несколько сомнительных проектов, потеряв на этом приличные деньги, чем вызвал шок у совета директоров.

– Это репутационные риски! – кричал ему партнер.

– Нет, – спокойно отвечал Виктор. – Это спасение главного актива.

Он стал часто бывать у отца Андрея. Помог с реставрацией – молча, без табличек «от благотворителя». Но главное происходило внутри. Он учился молиться. Это оказалось труднее, чем управлять холдингом. Усмирить свой ум, привыкший просчитывать выгоду, и просто стоять перед иконой, шепча «Господи, помилуй», было невероятно сложно. Враг рода человеческого подкидывал мысли: «Ты теряешь время», «Ты выглядишь глупо», «Это для слабых».

Но однажды, во время Литургии, когда хор запел «Херувимскую», Виктор почувствовал то, чего не чувствовал никогда. Не эйфорию успеха, не адреналин победы. А тишину. Глубокую, плотную тишину внутри сердца, где больше не выла пустота. Он понял, что впервые в жизни его внутренний баланс сошелся. Дебет и кредит сравнялись.

Он стоял на коленях, уткнувшись лбом в прохладный пол, и по его щекам текли слезы. Слезы человека, который всю жизнь строил замки на песке, а теперь нашел Камень. Рядом стоял врач, учительница, какой-то айтишник в толстовке, и он, миллионер в костюме Brioni. И разницы между ними не было никакой. Все они были банкротами, которым простили долг, который они не могли выплатить.

Спустя год Виктор сидел в кабинете отца Андрея, в маленькой трапезной при храме. На столе стоял простой чай и сушки.

– Знаете, отче, – сказал Виктор, размешивая сахар. – Я раньше думал, что свобода – это когда ты можешь купить всё.

– А теперь? – прищурился священник.

– А теперь я знаю, что свобода – это когда ты понимаешь, что тебе не нужно всё. Что ты не владелец этого мира, а всего лишь наемный менеджер. И Владелец – очень милостив, но строг.

Отец Андрей кивнул и накрыл своей морщинистой ладонью холеную руку Виктора.

– Главное, Витя, отчетность вовремя сдавать. И не забывать, что дивиденды будут выплачены не здесь.

Виктор вышел на улицу. Москва шумела, сверкала, бежала. Но этот шум больше не оглушал его. Он достал телефон, где висело уведомление о непрочитанных сообщениях от совета директоров, улыбнулся и убрал его в карман. Подождет. Сейчас у него была более важная встреча – со своим собственным сердцем, в котором наконец-то поселился Бог.

– —

Запасной путь

Виктор, успешный директор по логистике, привык контролировать каждую минуту своей жизни. Но в Рождественский сочельник его поезд намертво встает посреди заснеженного поля из-за аварии. Оказавшись в замкнутом пространстве без связи и электричества, в компании уставшего врача-реаниматолога и сельского священника, Виктор вынужден столкнуться с тем, что не поддается никакому планированию – с Тишиной, собственной душой и Рождающимся Богом.

Виктор посмотрел на светящийся циферблат смарт-часов. Пульс – семьдесят два, уровень стресса – умеренный, время – двадцать три ноль пять. За окном фирменного поезда проносилась непроглядная, густая тьма, изредка разрываемая рыжими пятнами фонарей на безымянных полустанках.

Как директор по логистике крупного ритейлера, Виктор ненавидел неопределенность. Его жизнь была выстроена, как идеальная цепочка поставок: «точно в срок», «бережливое производство», «минимизация издержек». Даже это путешествие – вынужденная командировка в региональный филиал накануне Рождества – было расписано по минутам. В восемь утра прибытие, в девять совещание, в двенадцать – обратный вылет. Рождественский ужин с семьей был запланирован на девятнадцать ноль-ноль. Тайминг жесткий, но выполнимый.

Поезд дернулся. Скрежет тормозных колодок прозвучал как визг огромного, раненого зверя. Вагон качнуло, чемодан на верхней полке глухо стукнул о переборку. Состав, лязгнув всем своим металлическим позвоночником, замер.

Виктор выждал тридцать секунд. В логистике бывают заминки. Но поезд стоял. Гул кондиционера стих, и на купе навалилась ватная, звенящая тишина.

Он рывком открыл дверь в коридор. Проводница, молоденькая девушка с испуганными глазами, торопливо шла с телефоном в руке.

– Что происходит? Почему стоим? – голос Виктора был по-деловому холоден, с нотками металла.

– Техническая остановка, – пролепетала она, не останавливаясь. – Обесточивание на перегоне. Метель оборвала провода. Потерпите.

Виктор вернулся в купе. Интернет пропал. Значок LTE сменился на бесполезную «E», а потом и вовсе исчез. Он оказался отрезан от облачных хранилищ, от почты, от контроля над миром.

– Похоже, приехали, – раздался хриплый голос с нижней полки.

Сосед Виктора, мужчина лет пятидесяти с глубокими тенями под глазами, сел, потирая лицо. Они едва кивнули друг другу при посадке. Виктор знал только, что попутчика зовут Сергей и он сразу провалился в тяжелый сон.

– Авария? – спросил Сергей.

– Говорят, провода оборвало. Метель, – Виктор раздраженно захлопнул крышку ноутбука. – У меня завтра стыковка рейсов. Весь график летит к черту.

– Не поминайте врага в такую ночь, – мягко прозвучало от двери.

Виктор обернулся. В проеме стоял священник. Невысокий, в потертом подряснике, с седой бородой, в которой запутались крошки просфоры. В руках он держал стакан в подстаканнике, но кипятка в титане уже не было.

– Отец Владимир, – представился священник, слегка поклонившись. – Я из соседнего купе. Слышу – тревога у вас. А тревога – она ведь как ржавчина, душу ест.

Виктор усмехнулся. Только этого не хватало. Поп, врач и логист в застрявшем поезде. Начало анекдота.

– Виктор. Логистика и управление цепями поставок. У меня, батюшка, не тревога, а нарушение контрактных обязательств перевозчиком. Время – деньги.

– А я Сергей, – сосед протянул руку. – Анестезиолог-реаниматолог. Для меня время – это жизнь. Но сейчас, похоже, мы все равны.

Поезд начал остывать. Без электричества отопление не работало. Мороз за окном, судя по узорам, стремительно крепчал, подбираясь к тридцати градусам. Темноту разгонял лишь тусклый аварийный свет в коридоре.

Виктор не мог сидеть на месте. Он привык действовать. Решать проблемы. Он вышел в тамбур, надеясь поймать хоть какой-то сигнал. Пусто. Глухо. За обледенелым стеклом – белая мгла. Снег валил стеной, скрывая горизонт.

В тамбуре было холодно, изо рта шел пар. Отец Владимир вышел следом, накинув на плечи старенькое пальто.

– Красиво, – тихо сказал священник, глядя в круговерть снежинок.

– Это называется «форс-мажор», – огрызнулся Виктор. – Стихийное бедствие. Мы застряли посреди нигде, отец Владимир. У меня срывается тендер, у Сергея, может быть, пациенты…

– Сергей спит, – заметил священник. – Он мне сказал, что двое суток не спал. У него девочка пятилетняя на столе… не выжила. Он в отпуск едет, чтобы забыться. Ему эта остановка – милость Божия. Тишина ему нужна.

Виктор замолчал. Упоминание о смерти всегда отрезвляет, даже самых циничных менеджеров.

– А вам, Виктор, зачем бежать? – продолжил отец Владимир. – Куда вы все спешите? Весь мир сейчас превратился в один сплошной скоростной поезд. Только вот машиниста многие забыли спросить, куда едем.

– Я обеспечиваю движение, – парировал Виктор. – Если товары не приедут вовремя, люди останутся без еды, без лекарств, без подарков к вашему Рождеству. Моя работа – предсказуемость. Хаос – это зло.

– Хаос – это когда без Бога, – вздохнул отец Владимир. – А когда Бог вмешивается в наши планы – это не хаос. Это корректировка маршрута. Вы вот говорите «логистика». А знаете, Виктор, что первое Рождество было полным логистическим провалом с точки зрения человека?

Виктор удивленно посмотрел на священника.

– В каком смысле?

– Ну, посудите сами. Перепись населения – бюрократический ад. Беременная Дева на последних сроках едет на осле. Гостиницы переполнены – «овербукинг», как вы бы сказали. Никакого комфорта, никакой стерильности. Рожать в пещере для скота, в кормушке! С точки зрения вашего планирования – катастрофа. А с точки зрения Неба – точка спасения мира.

Поезд внезапно вздрогнул, но не поехал. Где-то далеко завыл ветер. Стало по-настоящему зябко.

Они вернулись в купе. Сергей уже не спал, сидел, укутавшись в одеяло, и смотрел в темное окно.

– Знаете, чего я боюсь больше всего? – вдруг спросил врач, не оборачиваясь. – Не смерти. Я ее каждый день вижу. Я боюсь вот этой остановки. Когда бежишь – не думаешь. Адреналин, протоколы, дозировки. А когда тишина… начинаешь слышать то, что внутри. И это страшно.

Виктор сел на свое место. Он хотел возразить, сказать что-то рациональное, но слова застряли в горле. Он вдруг понял, что Сергей прав. Все эти графики, дедлайны, бесконечные звонки – это был способ заглушить внутреннюю пустоту. Он не помнил, когда последний раз просто смотрел на звездное небо. Не через иллюминатор самолета, а стоя ногами на земле.

Отец Владимир достал из сумки термос.

– У меня чай с чабрецом. Еще теплый. Давайте, братья, согреемся. Ночь-то какая… Святая ночь.

В полумраке остывающего вагона они пили чай из одной пластиковой крышки по очереди, как в древности из одной чаши. Врач, спасающий тела, священник, врачующий души, и менеджер, управляющий потоками вещей.

– Я ведь почему священником стал, – вдруг заговорил отец Владимир. – Я программистом был. В девяностые. Хорошим, системным администратором. Строил сети. Все хотел идеальную систему создать, без багов. А потом понял: самая сложная система – это человек. И

– —

Непрофильный актив

Денис, успешный оценщик залогового имущества в крупном банке, привык видеть мир через призму ликвидности и рыночной стоимости. Его очередное задание – опись имущества в старинной квартире в центре Москвы, изъятой за долги у разорившегося наследника. Среди антиквариата и дорогой мебели он находит то, что в банковских ведомостях значится как «макулатура» – коробку с письмами и дневниками репрессированного священника из 1930-х годов. Погружаясь в чтение «непрофильного актива», циничный прагматик сталкивается с парадоксом: человек в лагере был свободнее и счастливее, чем он сам в своем комфортабельном внедорожнике. Эта находка и встреча с приглашенным букинистом меняют систему координат Дениса.

Денис стянул латексные перчатки, скомкал их и с легким щелчком отправил в мусорный пакет. В квартире пахло пылью, старым лаком и чужим горем – запахом, к которому он за десять лет работы в отделе по работе с проблемными активами банка так и не смог привыкнуть до конца. Хотя и научился его игнорировать.

– Денис Викторович, – в проеме дверей гостиной нарисовался стажер, молодой парень с планшетом, в котором уже горела таблица Excel. – По мебели закончили. Гарнитур «Гале» – оригинал, состояние на троечку, реставрация съест процентов сорок маржи. Бронза – девятнадцатый век, Франция. А вот с библиотекой затык.

Денис потер переносицу. День был тяжелым. За окном висела свинцовая московская осень, швыряющая в стекло горсти ледяной крупы. Эта квартира на Остоженке была «сладким куском» – ипотечный долг наследника, прогоревшего на криптовалютах, превышал стоимость жилья вдвое. Теперь банк забирал всё.

– Что там с книгами? – спросил Денис, проходя в кабинет. Паркет жалобно скрипнул под подошвами его дорогих итальянских туфель.

– Да хлам в основном, – пожал плечами стажер. – Советские подписные издания, медицина, справочники. Но там, в углу, коробка какая-то. Рукописи, тетради. На вид – макулатура. Пишем в утиль?

Денис подошел к старому двухтумбовому столу. На нем, среди хаоса бумаг, стояла картонная коробка из-под обуви, перевязанная бечевкой. На крышке химическим карандашом было выведено: «Сохранить. Папа. 1937—1941».

– «Непрофильный актив», – машинально произнес Денис термин из банковского сленга. – Ладно, иди оформляй кухню. Я гляну.

Когда стажер ушел, Денис сел в продавленное кожаное кресло. Тишина в квартире была плотной, давящей. Он развязал бечевку. Внутри лежали стопки пожелтевших листков, исписанных мелким, убористым почерком, местами выцветшим до нечитаемости. Письма. Дневники.

Он наугад вытянул один листок. Бумага была ветхой, шершавой, словно хранила память о холодных пальцах, касавшихся её почти век назад.

«Родные мои, радость моя! – читал Денис, щурясь в сумерках. – Пишу вам с оказией, пока конвой дремлет. Не печальтесь обо мне. Здесь, на лесоповале, холодно телу, но как же горячо духу! Никогда раньше, в тепле нашей уютной квартиры, я не чувствовал такой близости Господа. Вчера, когда нас гнали по этапу, я видел закат такой немыслимой красоты, что заплакал от благодарности Творцу. Молитесь не о моем освобождении, а о том, чтобы я не предал Христа в сердце своем, ибо только это есть истинная тюрьма, а здесь я – свободен…».

Денис отложил листок. Свободен? На лесоповале? В 1937 году?

Он посмотрел на свои часы – швейцарский хронометр стоимостью в полгода работы обычного менеджера. Вспомнил свой вчерашний вечер: элитный ресторан, скучный разговор с партнерами, дорогая еда, не приносящая удовольствия, и ночная бессонница в пустой квартире с дизайнерским ремонтом. Он, Денис, имеющий всё, о чем мечтает средний обыватель, чувствовал себя загнанным зверем. А этот человек, лишенный всего, писал о радости.

– Бред какой-то, – пробормотал он, но рука потянулась за следующим письмом.

«…Отец Петр вчера исповедовал меня прямо на делянке, пока мы тащили бревна. Мы пели „Свете Тихий“ шепотом, и казалось, что сосны вокруг превратились в колонны храма, а снег – в облачение. Враг рода человеческого силен пугать нас голодом и страхом, но любовь Божия сильнее. Митенька, сынок, если я не вернусь, не держи зла на тех, кто меня забрал. Их души в большей опасности, чем мое тело. Молись за них».

Денис почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Это было нелогично. Это не укладывалось в KPI, в дебет и кредит, в структуру ликвидности. Человек благодарил Бога за каторгу? Прощал палачей?

Звонок мобильного разорвал тишину, как выстрел. Звонил начальник департамента.

– Денис, ты закончил? У нас покупатель на квартиру торопит. Что с описью?

– Почти, – голос Дениса звучал хрипло. – Тут… тут есть нюанс. Нужно эксперта вызвать. Букиниста.

– Ты спятил? Время – деньги. Выкидывай хлам.

– Я вызову за свой счет. Это не хлам.

Он нажал отбой, удивляясь собственной дерзости. Через час в дверь позвонили. Приехал Иван Ильич, старый знакомый антиквар, с которым банк иногда сотрудничал по особо сложным лотам. Маленький, сухонький старичок с цепким взглядом поверх очков-половинок.

– Ну-с, молодой человек, что тут у вас? – Иван Ильич отряхнул зонт. – Опять ищете бриллианты в стульях?

– Нет, – Денис подвел его к столу. – Вот. Посмотрите. Это имеет… ценность?

Антиквар надел перчатки, взял несколько писем, поднес к глазам. Сначала он хмыкал, потом затих. Минуты текли медленно. Слышно было только шуршание бумаги и тяжелое дыхание старика. Наконец он поднял голову. Глаза его за стеклами очков влажно блестели.

– Вы спрашиваете о цене, Денис Викторович? – тихо спросил он. – Если выставить это на аукцион как архив священномученика… а я почти уверен, что это письма отца Николая (Загоровского), судя по стилю и датам… коллекционеры дадут хорошие деньги. Тысячи долларов.

Денис кивнул. Рыночная стоимость определена. Можно вносить в реестр.

– Но, – продолжил Иван Ильич, снимая очки и глядя Денису прямо в глаза, – есть и другая стоимость. Балансовая стоимость души, если хотите. Эти бумаги – свидетельство победы духа над материей. Того самого, чего нам всем сейчас так не хватает. Знаете, кто жил в этой квартире?

– Внук. Программист, кажется.

– Внук… – антиквар вздохнул. – А писал это его прадед. Человек, который владел главным сокровищем мира – верой. И, судя по тому, что внук это не продал и не выкинул, а хранил, хоть и в долгах… может, и у него была надежда.

– Надежда на что?

– На возвращение. К самому себе.

Иван Ильич аккуратно сложил письма обратно в коробку.

– Я могу оценить это для банка в сто рублей, как макулатуру. Чтобы вам не пришлось возиться с торгами. Но при одном условии.