Крымский оборотень. Минздрав предупреждал: курение убивает. Но не предупреждал, как именно

В этот момент со стороны улицы послышался визг тормозов. На задний двор, осветив всех дальним светом, влетел черный тонированный внедорожник. Он резко остановился.

Двери распахнулись. Двое парней вытащили из салона третьего.

Это был Шукри.

Он был похож на тряпичную куклу. На нем были какие-то рваные, грязные штаны, торс был голым, покрытым синяками и ссадинами. Его глаза были безумными, полными животного ужаса. Он не сопротивлялся, его тело было обмякшим.

Они не вели его. Они просто выкинули его из машины, как мешок с цементом.

Шукри рухнул на мокрый асфальт, прямо в центр круга света от прожектора. Он лежал, свернувшись в позу эмбриона, и тихо скулил, как побитый щенок.

Артур медленно, с наслаждением, затушил сигарету о подошву своего ботинка.

– Ну, здравствуй, пророк, – сказал он, и его голос был полон ледяной, предвкушающей жестокости. – А теперь давай поговорим о шайтанах.

Он сделал шаг к лежащему на асфальте Шукри.

Юля, сидевшая в машине, зажала рот рукой, чтобы не закричать. Она смотрела на эту сцену, и ее охватил леденящий ужас. Она поняла, что Денис все рассчитал. Он не просто хотел, чтобы Шукри нашли.

Он хотел, чтобы Артур собрал всех своих людей в одном месте. В одно время.

И она поняла, что Денис где-то здесь. Рядом. В тени. Ждет. И походу она начала понимать что Денис обладает какой-то сверхъестественной силой.

Спектакль вот-вот должен был начаться. И она сидела в первом ряду.

Я лежал на холодном, покрытом рубероидом краю крыши соседнего двухэтажного здания. Отсюда, из темноты, задний двор «Рибицы» был виден как на ладони. Освещенная прожектором улица, на которой вот-вот должна была начаться кровавая драма. Мои новые чувства позволяли мне не только видеть, но и слышать почти каждое слово, улавливать каждый запах. Я чувствовал запах страха Шукри – он был кислым, как прогорклое молоко. И запах жестокого, самодовольного предвкушения, исходивший от Артура.

Я был спокоен. Холоден. Я был режиссером этого ада, наблюдающим за своей постановкой с лучшего места.

Мой взгляд скользнул по черному «Мерседесу». И я увидел ее. Юлю. Она не уехала. Она сидела в машине, запертая, прижавшись лицом к стеклу. Предала. Не Артура. Меня. Мой прямой, четкий приказ. Внутри что-то оборвалось. Последняя ниточка, связывавшая меня с тем парнем, который когда-то ее любил.

«Ну что ж, Юля, – подумал я без злости, с холодной, отстраненной констатацией факта. – Ты сделала свой выбор. Ты захотела остаться зрителем. Значит, тебя ждет участь за предательство. Наслаждайся последним в жизни спектаклем».

Мой план изменился. Теперь она была не просто шпионом. Она стала частью декораций. Частью того, что должно быть уничтожено.

Но пока… пока я буду смотреть. Мне нужно было услышать, что они выбьют из Шукри. Я не мог появиться сейчас. Увидев меня, он бы либо умер от разрыва сердца, либо снова впал в безумие, из которого уже ничего не вытянуть. А мне нужно было знать, что он помнит. Что он может рассказать.

Внизу, на улице, представление началось. Артур подошел к лежащему на асфальте Шукри и лениво ткнул его носком дорогого ботинка в бок.

– Вставай, пророк. Разговор есть. С большим дядей будешь общаться, тоесть со мной.

Шукри не отреагировал, только сжался еще сильнее.

Артур вздохнул, как будто ему стало скучно.

– Кабан. Подними его. Утырка.

Огромный охранник, тот, что сторожил Юлю, подошел, грубо схватил Шукри за шиворот и рывком поставил на колени. Шукри обмяк, его голова болталась.

– Ну, что герой, – Артур присел перед ним на корточки, его лицо оказалось на одном уровне с лицом Шукри. – Говорят, ты моей девушке угрожал. Говорят, ты ее… – он сделал паузу, – … трахнуть хотел. Это правда, а?

Шукри поднял голову. Его глаза были пустыми, расфокусированными. Он смотрел сквозь Артура.

– Он идет… – прошептал Шукри. – Он за всеми идет…

Артур усмехнулся.

– Кто идет? Шайтан твой? – он отвесил Шукри звонкую пощечину. Голова Шукри мотнулась в сторону. – Я задал конкретный вопрос. Ты домогался до моей женщины?

– Шайтан… он забрал Люсю… он забрал Дениса… – продолжал бормотать Шукри, не обращая внимания на боль. – У него глаза желтые…

При упоминании моего имени Артур напрягся. Он схватил Шукри за подбородок, заставляя посмотреть на себя.

– Денис? Тот урод дрыщ из клуба? Так вы с ним заодно? Вы вдвоем решили меня на прочность проверить?

– Он не человек… – всхлипнул Шукри. – Он… он превратился… прямо в машине…

Артур рассмеялся. Громко. Презрительно. Его люди тоже загоготали.

– Превратился? Во что? В принцессу? Ты что, обдолбался так, что у тебя мультики начались?

– Он разорвал ее! Прямо на мне во время секса! Кровь… везде… – Шукри затрясся в рыданиях. – А потом он побежал за мной! Он играл как с котёнком! Он мог убить, но он просто… дышал на меня… почему я живой…

Артур перестал смеяться. Он вгляделся в лицо Шукри. И он увидел там не ложь. Он увидел там настоящий, неподдельный, сломленный ужасом мозг. Он не понимал, о чем говорит этот парень, но он видел, что тот верит в свой бред.

– Ладно. С тобой все ясно, – сказал Артур, поднимаясь. Он брезгливо вытер руку о штаны. – Ты просто поехавший наркоман. Скучно. – Он повернулся к своим людям. – Сломайте ему ноги. Чтобы не бегал больше и не рассказывал сказки. И выбросьте где-нибудь в Строгановке. Пусть там ползает.

Два «быка» с ухмылками двинулись к Шукри.

Я лежал на крыше и смотрел. Шукри рассказал все, что мог. Большего от него было не добиться. Он был сломлен. И теперь его собирались покалечить.

Я сделал глубокий вдох. Холодный ночной воздух наполнил легкие.

«Ну что ж, – подумал я, поднимаясь в темноте на краю крыши. – Спасибо за информацию. А теперь…»

Внутри меня что-то щелкнуло. Боль. Острая, ломающая, но уже привычная. Тело начало меняться. Кости трещали, вытягиваясь. Кожа натягивалась. Мир вокруг терял цвета, превращаясь в палитру из серых теней и ярких, алых пятен тепла, исходящего от людей внизу.

«…пора заканчивать этот спектакль».

Внизу, на сцене, один из амбалов замахнулся ногой, чтобы ударить Шукри.

И в этот момент с крыши, из темноты, на асфальт бесшумно спрыгнуло нечто. Огромное. Темное. И очень, очень голодное.

Я приземлился на асфальт за большими мусорными баками. Бесшумно, как тень. Приземление на четыре мощные лапы не издало ни звука. Я был внутри темноты, невидимый, но я уже был здесь. На сцене.

Никто ничего не заметил. Кроме одного.

Шукри.

Он лежал на коленях, ожидая удара. Но вдруг он замер. Его безумные глаза расширились еще больше. Он перестал дышать. Он почувствовал меня. Не увидел, не услышал. Он почувствовал тот первобытный ужас, тот запах озона и крови, который уже навсегда впечатался в его сломанную психику.

Он дернулся. Его тело начало извиваться на асфальте. Он пытался ползти. Не как человек. Как ящерица, у которой отрубили хвост. Неуклюже, жалко, отталкиваясь локтями, он пытался уползти от невидимого кошмара, который, он знал, снова здесь.

– Гля! Босс, наш пророк обосрался! – загоготал амбал, который собирался сломать ему ноги. – Он, походу, чертиков увидел!

Артур и его свита рассмеялись. Громкий, самодовольный, человеческий смех. Они видели агонию. Они не видели причину.

– Кончай с ним, Сохатый, – лениво бросил Артур. – И поехали отсюда. От него воняет. Нахуй он надо. И так калека.

Амбал, которого звали Сохатый, усмехнулся. Он не стал бить ногой. Он подошел к своей машине, достал из-под сиденья монтировку. Вернулся.

– Ну что, шайтан? – он замахнулся. – Помолимся?

УДАР.

Металл встретился с костью. Звук был отвратительным, влажным. Он не закричал. Он издал какой-то булькающий, предсмертный хрип и обмяк.

И в этот момент внутри меня что-то взорвалось.

Я не видел в Шукри человека. Я не видел в нем друга или свидетеля. Мой звериный мозг видел другое. Член стаи. Слабый. Жалкий. Но свой. И его атаковал чужак. На моей территории.

Ярость. Чистая, белая, испепеляющая ярость затопила мое сознание.

Я сделал глубокий вдох, и из моей груди вырвался ВОЙ.

Это был не вой волка. Это было нечто большее. Низкий, протяжный, вибрирующий звук, который, казалось, заставил дрожать сам асфальт. Он был полон боли, ярости и обещания смерти. Он пронесся по заднему двору, отразился от стен, взмыл в ночное небо. В этот момент, я уверен, Симферополь проснулся. Весь. От центра до самых окраин.

Смех замер. Все застыли, как статуи, пытаясь понять источник этого потустороннего звука. Их человеческие лица исказились недоумением и внезапным, беспричинным страхом.

И я прыгнул.

Я вылетел из тени, как черная молния. Не бег. Полет. Смертоносный, быстрый, неотвратимый.

Сохатый, амбал с монтировкой, даже не успел обернуться. Я пронесся мимо него, и моя лапа, увенчанная пятью когтями, острыми как скальпели, просто срезала ему шею. Голова мотнулась набок, из раны фонтаном хлынула кровь. Я не остановился. Силой инерции я подбросил его безжизненное тело, и оно, пролетев несколько метров, с глухим стуком рухнуло на крышу «Мерседеса», в котором сидела Юля.

Кабан, охранник, стоявший у машины, в ужасе отпрыгнул, выхватил пистолет. Но его руки тряслись. Он в панике дернул дверь, запрыгнул на водительское сиденье и захлопнул ее.

Я приземлился в центре площадки. Развернулся.

Теперь они меня видели.

Двухметровый, лохматый, покрытый темной шерстью кошмар. Я стоял на задних лапах, ссутулившись. Мощные, мускулистые плечи. Длинные, непропорциональные руки, заканчивающиеся когтями. Вытянутая, волчья морда с пастью, полной клыков, с которых капала слюна. И глаза. Два горящих, желтых, полных разумной ненависти огня.

Остальные «быки» замерли. Их мозг отказывался принимать то, что видели глаза. Один из них выронил сигарету.

Артур стоял, как вкопанный. Вся его наглость, вся его власть испарились. На его лице был написан чистый, животный ужас.

Я посмотрел на него. И снова прыгнул.

Он попытался отскочить, но он был слишком медленным. Я сбил его с ног, придавил к асфальту. Он был подо мной, как беспомощный котенок. Я не стал рвать ему глотку. Нет. Это было бы слишком быстро. Слишком милосердно.

Я начал его кромсать.

Медленно. Методично. Мои когти вспарывали его дорогую одежду, его накачанные мышцы. Я рвал его руки. Ноги. Живот. Я слышал его крики. Они были музыкой для моего зверя. Он извивался, пытался оттолкнуть меня, но его удары были как укусы комара. Я наслаждался его болью, его агонией, его унижением. Я заставлял его мучиться.

В машине, в нескольких метрах от нас, Юля сходила с ума. Она билась о стекло, кричала, но звук тонул в реве мотора, который, наконец, завелся. Кабан, охранник, в паническом ужасе пытался вырулить с парковки.

Я оторвался от своей жертвы. Артур был еще жив, но это был уже просто кусок мяса. Я поднял свою окровавленную морду и посмотрел на «Мерседес». Мой косой, желтый взгляд встретился с полными ужаса глазами Юли. На крыше над ней лежал труп.

Я припал к земле, переходя на четыре лапы. И побежал к ним.

Мотор «Мерседеса» взревел. Шины взвизгнули по мокрому асфальту. Машина рванула с места, вылетая с парковки на ночную улицу.

Но я был быстрее.

Начиналась погоня.

«Мерседес» рванул на улицу Киевскую, оставляя за собой визг шин и облако паники. Кабан, обезумевший от ужаса охранник, давил на газ, не разбирая дороги. Его задачей было одно – уехать. Уехать от того, чего не может быть. В салоне Юля билась в истерике, ее крики смешивались с ревом мотора.

А я бежал.

Я несся за ними на четырех лапах, и мир превратился в смазанный туннель. Асфальт под моими когтями крошился, мускулы работали, как поршни. Я был быстрее, чем любая машина в этом городе. Препятствия не существовали. Редкие ночные автомобили были лишь неповоротливыми черепахами, которые я обгонял, как ветер.

Они неслись к кольцу у Куйбышевского рынка. Я видел их маршрут. И я знал короткий путь.

Я свернул в темный переулок, перемахнул через двухметровый забор и оказался на задворках рынка. Не сбавляя скорости, я в несколько прыжков взобрался на крышу торговых павильонов. Бег по скользкому, мокрому металлу был легким и естественным. Город лежал подо мной, как карта. Вот оно, кольцо. «Мерседес» как раз выезжал на него.

Я рассчитал траекторию. Прыжок.

Я оттолкнулся от края крыши, мое тело взмыло в ночное небо. На секунду я завис над городом – черная, лохматая комета, летящая к своей цели. Я целился в крышу «Мерседеса».

Но я просчитался.

Моя звериная ярость и избыток адреналина сделали прыжок слишком сильным. Я пролетел над машиной. И с оглушительным скрежетом и треском врезался в бок старого, дребезжащего троллейбуса седьмого маршрута, который мирно катил по кольцу.

БА-БАХ!

Удар был чудовищным. Металлическая обшивка троллейбуса смялась, как фольга. Стекла посыпались дождем. Многотонная махина накренилась, соскочила с проводов и с ужасающим скрежетом завалилась набок, перегородив половину дороги. Внутри закричали немногочисленные ночные пассажиры.

Меня отбросило на асфальт. Я перекатился, вскочил на лапы. Тело гудело, но боли не было. Ни царапины.

«Мерседес» проскочил мимо, Кабан даже не сбросил скорость. Он видел, что я сделал с троллейбусом, и это лишь придало ему панического ускорения.

Люди на остановке кричали в ужасе, тыча в меня пальцами. Я не стал задерживаться. Я рванул в переулок, ведущий к центру, снова преследуя свою добычу.

Они неслись в сторону Главпочтамта. На кольце у Шахматного фонтана «Мерседес» занесло на мокром асфальте. Он едва не врезался в УАЗ «Патриот» военной полиции, который резко затормозил. Я видел это издалека. Я снова собирался прыгнуть, срезая путь через сквер, но прямо наперерез мне выехал черный кортеж из нескольких правительственных машин.

План изменился. Я метнулся на улицу Карла Маркса. Прямо в сердце ночной жизни города.

Это был хаос. Я несся сквозь толпу молодежи, сидевшей на летних площадках кафе «Сыто-Пьяно» и других заведений. Крики. Вопли ужаса. Люди в панике разбегались, опрокидывая столы, роняя кальяны и телефоны. Я был кошмаром, ворвавшимся в их уютный, глянцевый мир. Я не трогал их. Они были просто… препятствиями.

Моя цель была – перехватить «Мерседес» у Центрального рынка. Я знал, что они поедут туда, пытаясь вырваться из города в сторону Севастопольской.

Я выскочил из-за угла прямо на проезжую часть, как раз в тот момент, когда их машина вылетала с кольца.

Они меня не видели. Я их тоже. Мы встретились.

Кабан, глядя вперед, увидел перед собой лишь черную, двухметровую стену, выросшую из-под земли. Он ударил по тормозам, но было поздно.

ГРОХОТ!

«Мерседес» на полной скорости врезался в мое тело. Но я не отлетел. Я был как скала. Вся кинетическая энергия удара ушла в разрушение. Капот машины смялся в гармошку. Лобовое стекло треснуло и взорвалось тысячами осколков.

Непристегнутый Кабан, по инерции, вылетел через это отверстие, как пробка из бутылки шампанского. Он пролетел несколько метров и с глухим, мокрым хрустом ударился головой о ступеньки, ведущие в подземный переход Центрального рынка. Его тело обмякло. Мгновенная смерть.

Машину развернуло и ударило боком о столб. Двигатель заглох. Наступила звенящая тишина, нарушаемая только шипением пара из-под разбитого капота и далекими криками.

Я стоял посреди дороги. Целый. Невредимый. Я медленно повернул голову к разбитой машине.

Внутри, на пассажирском сиденье, зажатая искореженной дверью, сидела она.

Юля.

Она была жива. На лице – порезы от стекла, глаза – два огромных, наполненных безумием блюдца. Она смотрела на меня. На чудовище, которое только что выдержало удар ее машины.

Я медленно пошел к ней. Шаг. Еще шаг. Мое тело начало меняться, сжиматься, возвращаясь в человеческую форму. Шерсть втягивалась, кости хрустели, становясь на место. К тому времени, как я подошел к двери машины, передо ней снова стоял Денис Груднев. Голый. Весь в крови – ее, своей, чужой.

Я посмотрел на нее сквозь разбитое боковое стекло. На моем лице не было ни ярости, ни ненависти. Ничего. Абсолютная пустота.

Она, дрожащей рукой, подняла свой айфон. Экран был разбит, но камера работала. Она направила ее на меня.

– Д… Денис… – прошептала она. Ее губы едва двигались.

Она снимала. Снимала последние кадры своей жизни. Может, она думала, что это ее спасет. Что это станет уликой.

Я не стал ее останавливать.

Я протянул руку, просунул ее сквозь разбитое окно. Мои пальцы были еще длинными, ногти – острыми.

Я коснулся ее щеки. Она вздрогнула, но не отстранилась.

– Ты предала меня, Юля, – сказал я тихо, и мой голос был голосом зверя, научившегося говорить. – Ты осталась на спектакль. Так смотри же его до конца. Детка. Ты же любишь сильных.

Она заплакала. Беззвучно.

А я смотрел в объектив ее камеры. И улыбнулся. Той самой улыбкой, о которой в своем бреду говорил Рустем.

И потом темнота, которую я принес с собой, поглотила ее.

Камера ее телефона была единственным свидетелем. Маленький, беспристрастный стеклянный глаз, фиксирующий конец света в рамках одного разбитого «Мерседеса». Она держала его дрожащей рукой, и в отражении на треснувшем экране я видел свое лицо – бледное, чужое, залитое кровью, с улыбкой, которая не принадлежала человеку.

– Ты предала меня, Юля, – мой голос был тихим, почти интимным, но он перекрывал все звуки вокруг: вой сирен, далекие крики, шипение пара. – Ты осталась на спектакль. Так смотри же его до конца. Детка. Ты же любишь сильных.

Ее слезы текли по щекам, смешиваясь с кровью от порезов. Она не пыталась умолять. Не пыталась кричать. Она просто смотрела на меня через объектив, как будто экран телефона был единственным барьером, отделяющим ее от абсолютного ужаса.

Моя рука, все еще не до конца вернувшаяся в человеческую форму, с длинными, тонкими пальцами и заостренными ногтями, все еще лежала на ее щеке. Я провел большим пальцем по ее губе, стирая слезу. Кожа была нежной. И теплой.

А потом моя улыбка погасла.

Я не стал вытаскивать ее из машины. Я просто просунул вторую руку в салон через то же разбитое окно.

Ее глаза расширились, когда она увидела, что я собираюсь делать. Она попыталась отстраниться, вжаться в сиденье, но искореженный металл держал ее мертвой хваткой.

Мои пальцы сомкнулись на ее горле.

Я не душил ее. Нет. Это было бы слишком просто. Слишком по-человечески.

Зверь внутри меня требовал другого. Он требовал разрушения.

Я чувствовал, как под моими пальцами бьется ее пульс. Быстро. Отчаянно. Как у пойманной птицы. Я видел, как в ее глазах гаснет последняя искра надежды, сменяясь чистым, животным ужасом. Она поняла. Я не собирался ее щадить.

Я наклонился ближе, мое лицо было в нескольких сантиметрах от ее. Я смотрел ей прямо в глаза. И в них я видел свое отражение – отражение монстра.

– Скажи «привет» твоему покойному Артуру, встретитесь у дьявола в котле, – прошептал я.

И надавил.

Мои пальцы, наполненные нечеловеческой силой, вошли в ее плоть, как в мягкое масло. Хруст. Тихий, влажный. Это сломалась ее гортань. Она захрипела, пытаясь вдохнуть, но из горла вырывались лишь булькающие, кровавые пузыри.

Телефон выпал из ее ослабевшей руки, упал на пол, но камера продолжала работать, снимая потолок машины и мои ноги.

Но я не остановился.

Плоть поддалась с тошнотворным, рвущимся звуком. Кровь хлынула потоком, заливая мою руку, ее одежду, роскошное кожаное сиденье. Я оторвал кусок ее шеи, и в руке у меня остался кусок мяса, трахеи и артерий.

Ее тело обмякло, голова безвольно откинулась на подголовник. Глаза, еще мгновение назад полные ужаса, теперь были пустыми. Стеклянными. Они смотрели в никуда.

Я отбросил то, что держал в руке. Вытащил окровавленную руку из салона.

Тишина.

Вой сирен становился все громче. Они были уже близко.

Я посмотрел на дело своих рук. На искореженный «Мерседес». На труп Кабана, лежащий у входа в подземку. На то, что осталось от Юли.

Я не чувствовал ничего. Ни удовлетворения. Ни раскаяния. Ни страха. Только пустоту. И холод.

Я только что своими руками убил единственную женщину, которую когда-либо любил. Убил жестоко, методично, без капли сомнения.

Я повернулся и, не оглядываясь, побежал.

Не как человек. Не как зверь.

А как нечто среднее.

Как тень, растворяющаяся в темных, вонючих переулках Центрального рынка, оставляя за собой сцену бойни для утренних новостей.

Глава 8

«Политика создает странных союзников».

– Чарльз Дадли Уорнер

Сознание возвращалось медленно, неохотно, как будто просачивалось сквозь толщу вязкого, черного ила. Первым пришло ощущение – пронизывающий до костей холод, впивающийся в каждый сантиметр обнаженной кожи.

Асфальт.

Жесткий, шершавый, усыпанный мелким мусором и окурками.

Потом пришел звук. Не единый звук, а целый хор, гудящий и тревожный: приглушенный гомон десятков голосов, треск полицейских раций, настойчивые щелчки, похожие на стрекот саранчи.

Я с трудом разлепил веки. Мир расплывался в ярком, безжалостном свете утреннего солнца. Я моргнул раз, другой, и картинка медленно сфокусировалась, превращаясь в сцену из самого дурного сна.

Я лежал на спине у входа в круглосуточный бар «Алкомарин» на Залесской.

Я был абсолютно голый, и мое тело было картой пережитого кошмара – покрыто засохшей кровью, грязью, длинными царапинами. Во рту стоял отвратительный привкус вчерашней бойни.

Вокруг меня, за наспех натянутой полицейской лентой, стояла толпа. Жители соседних хрущевок, случайные прохожие, вышедшие за хлебом, – все они смотрели на меня. Не с сочувствием. А с жадным, первобытным любопытством, с каким смотрят на сбитое на дороге животное.

Десятки смартфонов были направлены на меня, их объективы, как черные, бездушные глаза, впивались в мою наготу, в мою грязь, в мой позор.

А прямо передо мной, в пяти метрах, образовав полукольцо, стояли они. Пять фигур в черной униформе, в бронежилетах и шлемах. Росгвардия. Они не суетились. Они просто стояли, держа меня на прицеле автоматов.

Пять черных, холодных стволов смотрели прямо на меня.

Рядом с ними, чуть в стороне, стоял капитан Филатов. В своем вечном помятом пиджаке, с лицом, которое, казалось, не спало несколько суток.

Он смотрел на меня без всякого выражения.