Неоспоримое алиби. Когда правда страшнее лжи

Неоспоримое алиби

Когда правда страшнее лжи

Элина Кинг

© Элина Кинг, 2026

ISBN 978-5-0068-9541-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Клиент

Дождь стучал по узкому карнизу окна частым, нервным барабанным боем, словно торопил, не давая передышки. Павел Сомов, стоя у этого самого окна в своем кабинете на шестом этаже, смотрел не на раскинувшийся внизу осенний московский пейзаж, а на собственное отражение, расплывчатое в мутных потоках воды. Тридцать семь лет, прямая осанка, еще сохранившаяся от армейской закалки, короткая стрижка, темный, строгий костюм. В отражении он видел адвоката. Внутри же ощущал лишь тяжелую, липкую усталость, знакомую каждому, кто слишком долго смотрит в бездну человеческих поступков.

Дело, которое лежало развернутым на его массивном дубовом столе, пахло не просто преступлением. Оно пахло тоской, бедностью и какой-то обреченной обыденностью. Убийство. Анна Семеновна Крылова, 78 лет, пенсионерка, бывший библиотекарь. Зарезана у себя в квартире на первом этаже дома в Чертанове. Орудие – кухонный нож с деревянной ручкой, свой же. Кражи ценностей не было, если не считать старинной иконы-складня, которую, впрочем, так и не нашли и которая, по словам соседей, могла и не существовать вовсе. Дело, которое любая прокуратура сочла бы «бытовухой», шитым белыми нитками, идеальным для плановой отчетности. Идеальным подозреваемым в нем был ее сосед, Артем Игоревич Зайцев, тридцать два года, библиотекарь в той же районной библиотеке, где когда-то работала покойная. Тихий, замкнутый, без семьи. Отпечатки его пальцев на внутренней ручке двери. Свидетель, который видел его выходящим из подъезда примерно в расчетное время. И пропавшая, а затем чудесно найденная у него кошка старушки, Белка.

Павел с силой провел ладонью по лицу, отгоняя усталость. Фирма «Сомов и партнеры» редко брала такие дела. Они специализировались на защите бизнес-интересов, на сложных гражданских процессах, иногда – на громких, но «чистых» уголовных делах, где клиент был очевидно ложно обвинен коррумпированными конкурентами. Это было другое. Это была грязь и безысходность. Его старший партнер и отец, Александр Николаевич, отставной полковник юстиции, прямо сказал: «Павел, это не наш профиль. Тебя там засосет. Передай дело коллеге из юридической клиники, пусть набивает руку». Но что-то в короткой справке на Артема Зайцева зацепило Павла. Не логикой, а ее отсутствием. Слишком гладко. Слишком… удобно.

Звонок внутреннего телефона разорвал тишину.

– Павел Александрович, вам из СИЗО-3, – голос секретарши, Валентины Петровны, звучал как всегда бесстрастно. – Подтверждают встречу на завтра, в девять утра. И майор Громов из следственного отдела просил перезвонить.

– Спасибо, Валентина Петровна. Громову я позвоню позже.

Он положил трубку. Майор Громов. Еще один персонаж в этой пьесе. Уверенный в себе следователь, для которого жизнь – это статистика, а люди – цифры в отчете. Павел встречался с ним пару раз на предыдущих делах. Профессионал, но того сорта, что видит лес, но не замечает деревьев, а уж тем более – сучков на них.

На следующий день путь в СИЗО-3 был долгим и унылым. Серое осеннее небо давило на город. Маршрутка, потом пешком через промзону, где ветер гонял по асфальту обрывки газет и пластиковые пакеты. Само здание из серого бетона возвышалось за высоким забором с колючей проволокой, мрачным и непроницаемым. Процедура пропуска была отлажена до автоматизма: документы, проверка, металлоискатель, хлопающая железная дверь, коридоры, пахнущие дезинфекцией, сыростью и страхом.

В комнате для свиданий адвокатов с подзащитными было холодно. Стеллажи с документами, два стула по разные стороны стола, прикрученного к полу, решетка на единственном окне. Павел расстелил на столе чистый блокнот, положил рядом диктофон. Он всегда начинал с чистого листа.

Дверь открылась с глухим лязгом. Конвоир ввел человека в застиранном синем халате. Павел взглянул и почувствовал, как внутри что-то екнуло.

Артем Зайцев был не просто бледен. Его бледность была мертвенной, восковой, подчеркнутая темными, почти фиолетовыми кругами под глазами. Он был худощав, сутулился, словно стараясь стать еще меньше, незаметнее. Волосы, темно-русые, видимо когда-то аккуратно подстриженные, теперь висели неуклюжими прядями. Но главное – глаза. Большие, светло-серые, они метнулись по комнате, как глаза пойманной птицы, и наконец остановились на Павле. В них был не просто страх. Была паника, граничащая с отчаянием, и в то же время – какая-то пугающая пустота, будто человек уже частично отключился от реальности, уйдя глубоко внутрь себя.

Он молча сел на стул, движения его были скованными, механическими. Конвоир вышел, дверь закрылась. Остались они вдвоем в ледяной тишине комнаты.

– Артем Игоревич? – тихо начал Павел. – Меня зовут Павел Александрович Сомов. Я ваш государственный защитник. Пока что. Мы можем поговорить?

Мужчина кивнул, почти не двигая головой. Губы его были сухими, потрескавшимися.

– Вы… вы адвокат? – голос был тихим, сиплым, словно давно не использовавшимся.

– Да. Я ознакомился с материалами дела. Мне нужно услышать вашу версию. С самого начала. Все, как было.

Артем опустил голову, уставился на свои руки, сцепленные на столе. Костлявые пальцы с белыми от напряжения суставами.

– Я не виноват, – прошептал он. Это не было заявлением. Это было констатацией факта, произнесенной в пустоту. – Я ее не убивал. Я не мог.

– Расскажите мне про тот день, Артем Игоревич. Про шестое октября.

Артем замолчал на долгие секунды. Павел ждал, не подгоняя. Опыт подсказывал: первые слова, первая версия – часто самая важная.

– Она… Анна Семеновна была доброй, – начал он наконец, все так же глядя на руки. – Одинокая. Я помогал ей. Носил продукты из магазина, когда сам ходил. Она плохо ходила. В тот день… в тот день я заходил утром. У нее кран капал на кухне. Я починил. Поменял прокладку. У меня руки… я немного разбираюсь. Мы выпили чаю. Потом я ушел. На работу. В библиотеку.

– А вечером?

Артем вздрогнул, словно от удара.

– Вечером я вернулся домой. Примерно в семь. У меня была смена до шести. Я поужинал. Смотрел… смотрел трансляцию. Концерт.

– Какой концерт? – уточнил Павел, делая пометки.

– В честь… в честь Дня народного единства. Репетицию показывали. По федеральному каналу. Потом я читал. И лег спать.

– Вы слышали что-то из квартиры Анны Семеновны? Шум, крики?

– Нет. Ничего. Стены толстые… Я вообще тишину люблю.

– Когда вы узнали, что случилось?

На лице Артема появилось что-то вроде муки.

– На следующий день. Утром. Приехала «скорая», милиция… под окнами шум. Я вышел на лестничную клетку. Дверь в ее квартиру была открыта. Я… я заглянул. Там люди в форме. И она… – он сглотнул, гортань дернулась. – Она лежала в прихожей. Вроде бы. Я мельком увидел. Потом меня оттолкнули. А потом… потом пришли ко мне. Стали спрашивать. Потом обыск. И нашли… Белку. Ее кошку. Она у меня на балконе сидела, дрожала. Я не знаю, как она забежала. Балкон у меня не застеклен, она с улицы могла запрыгнуть с дерева… Я хотел ее потом отнести, вернуть… но не успел.

Павел внимательно слушал. История была простой, даже примитивной. И от этого – уязвимой.

– Следователь говорит, у вас был конфликт с Анной Семеновной. Из-за того, что она жаловалась на ваш шум ночью.

– Это неправда! – впервые голос Артема сорвался, в нем прозвучали нотки чего-то похожего на гнев, быстро угасшие. – Никогда я не шумел. Она… она однажды вежливо попросила не стучать молотком поздно, я полку чинил. Я извинился и больше не делал. Никаких конфликтов не было. Мы… мы даже книги иногда обсуждали. Она любила историческую литературу, про войну особенно…

Павел кивнул. Это совпадало с его ощущением: два тихих, одиноких человека, библиотекаря, нашедших друг в друге подобие общения.

– Артем Игоревич, отпечатки ваших пальцев на ручке двери. Следователь трактует это как то, что вы выходили от нее вечером, уже после убийства.

– Я к ней в тот день заходил только утром! – снова всплеск отчаяния. – И дверь я закрывал… изнутри. Она меня проводила. Я мог дотронуться до ручки с внутренней стороны, когда выходил. Утром! А они говорят, отпечатки снаружи… Я не знаю. Не помню.

Тут была неувязка. Павел отметил это про себя. В протоколе осмотра было четко указано: отпечатки на внешней стороне ручки входной двери. Если Артем выходил последним и закрывал дверь изнутри, его отпечатки должны были остаться внутри. Значит, он либо вернулся и дотронулся до ручки снаружи позже, либо… либо кто-то перенес эти отпечатки. Второе было из области фантастики, первое – говорило против него.

– Свидетель, ваш сосед с третьего этажа, Кравцов, утверждает, что видел вас на лестничной клетке около девяти вечера.

– Не может быть! – Артем тряхнул головой, и в его глазах вспыхнул настоящий, животный страх. – Я был дома! Я никуда не выходил! Он старый, он очки не носит, он мог ошибиться! Он меня с кем-то спутал!

Павел наблюдал за ним. Паника была искренней. Слишком искренней? Или это была паника виновного, понимающего, что сеть сжимается?

– Артем Игоревич, – Павел говорил медленно, подбирая слова. – Чтобы я мог вам помочь, мне нужна абсолютная правда. Вся. Даже то, что кажется вам незначительным или компрометирующим. Если была ссора, если было что-то… это лучше рассказать мне сейчас, чем чтобы это вскрылось на суде.

Артем поднял на него свои огромные, несчастные глаза.

– Я все сказал. Правду. Я не виноват. Я помогал старушке. И теперь я здесь. – Его голос снова стал монотонным, бесцветным. – Они все уже решили. Мне говорил следователь… Громов. Он сказал, что дело простое, что я зря отпираюсь, что мне светит двенадцать лет. За хорошее поведение – восемь. Восемь лет… – Он замолк, снова уставившись в стол.

Павел почувствовал знакомое, острое чувство – смесь жалости и профессионального азарта. Перед ним был либо гениальный актер, либо действительно загнанный в угол невинный человек. И улики, все эти отпечатки, свидетель, кошка – они были как будто специально подобраны, чтобы создать видимость очевидности. Но в этой очевидности не хватало души, не хватало настоящего мотива. Бытовой конфликт? Слишком шатко. Ограбление? Ничего не взято. Что-то еще? Павел интуитивно чувствовал, что за этим фасадом кроется что-то другое.

– Хорошо, – сказал он, закрывая блокнот. – Я буду вашим защитником. Я добьюсь, чтобы вас перевели под домашний арест, пока идет следствие. Это будет непросто, но попытаемся. Мне нужно будет ваше письменное согласие на мою защиту и доверенность на ведение дела. А также – я буду задавать вам много вопросов, иногда одни и те же. Вы должны быть к этому готовы.

Артем кивнул, словно не веря своим ушам.

– Вы… вы мне верите? – спросил он так тихо, что Павел едва расслышал.

Павел посмотрел ему прямо в глаза.

– Я верю в то, что каждый имеет право на защиту. И в то, что следствие должно доказать вину, а не вы – невиновность. Моя задача – проверить каждую улику, каждое показание. Если вы говорите правду, у нас есть шанс.

Он не сказал«я верю вам». Он не мог себе этого позволить. Адвокат не должен верить или не верить. Он должен работать.

Он достал из портфеля необходимые документы, объяснил, где поставить подписи. Рука Артема дрожала, буквы вышли корявыми. Когда формальности были улажены, Павел собрал вещи.

– Меня вызовут на допрос? – спросил Артем, и в его голосе снова прозвучал страх.

– Да. И я буду там с вами. Ничего не подписывайте без меня, ни на какие вопросы следователя не отвечайте в мое отсутствие. Понятно?

– Понятно.

– Держитесь, Артем Игоревич. Это только начало.

Павел нажал кнопку вызова конвоира.

Когда дверь закрылась за ссутулившейся фигурой в синем халате, Павел еще минуту сидел в тишине. Запах страха, казалось, въелся в стены этой комнаты. Он открыл блокнот и крупными буквами написал на чистой странице: «КЛИЕНТ: АРТЕМ ЗАЙЦЕВ». Ниже пометил: «Впечатление: либо невинен и в панике, либо очень хороший лжец. Улики поверхностны. Мотив? Проверить прошлое Зайцева и Крыловой. Кошка? Отпечатки? Свидетель Кравцов».

Он вышел из СИЗО, и первый же глоток холодного осеннего воздуха, пахнущего дымом и прелыми листьями, показался ему глотком свободы. Павел представил, каково это – не видеть неба месяцами, будучи запертым в каменной коробке по надуманному, как ему начинало казаться, обвинению. В его груди что-то жесткое и решительное затвердело. Он достал телефон, набрал номер детектива, с которым иногда сотрудничал.

– Игорь, привет. Мне нужна справка на одного человека. Подробно. И еще на одну, покойную. Да, срочно. Деньги переведу. Жду информацию.

Садясь в такси, он еще раз мысленно проговорил версию Артема. Она была хлипкой. Но само следствие было пока что еще хлипче. У них был свидетель с плохим зрением, отпечатки, которые можно было оставить в любое время, и кошка. Для осуждения человека на долгие годы – смешно. Но Павел знал российскую судебную машину. Часто и этого бывало достаточно. Особенно, если никто не будет копать глубже.

Он посмотрел в окно на мелькающие серые дома. Где-то там, в одном из них, жила старушка, которая любила книги о войне и которой больше не было. Где-то там был человек, возможно, настоящий убийца. А в камере СИЗО сидел тихий библиотекарь, чья жизнь висела на волоске. И теперь Павел Сомов, адвокат, впутал себя в эту историю. Он еще не знал, что это начало пути, на котором каждое его действие, каждая найденная им нестыковка будут оборачиваться новой, более веской уликой против его клиента. Он не знал, что справедливость, за которую он так яростно будет бороться, обернется к нему самым страшным своим лицом.

Пока он знал только одно: дело пахнет неправдой. И он должен был докопаться до сути. Хотя бы для того, чтобы завтра, глядя в зеркало, видеть в своем отражении не просто адвоката, а человека, который не струсил перед системой. Это было его принципом. Его крестом. И, как он узнает позже, его роковой ошибкой.

Такси остановилось у его офиса. Дождь перестал, но небо не прояснилось, затянутое сплошной серой пеленой. Предгрозовое затишье, подумал Павел. Настоящая гроза была впереди.

Первая трещина

Кабинет Павла Сомова ночью превращался в святилище одинокого мыслителя. Днем здесь кипела работа: звонки, встречи, стук клавиатуры, голоса коллег из коридора. Но сейчас, далеко за полночь, царила тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и мерным тиканьем напольных часов, доставшихся от деда-часовщика. На столе, под светом зеленой лампы с тяжелым бронзовым основанием, был развернут том уголовного дела №34782.

Павел работал методично, как хирург перед сложной операцией, изучая анамнез. Он игнорировал обвинительное заключение, этот готовый, чужой вывод. Его интересовала сырая ткань следствия: протоколы осмотра, допросов, постановления. Он выписывал каждую деталь в толстую, в кожаном переплете, тетрадь, которую вел со времен университета. Слева – факты. Справа – вопросы, гипотезы, стрелки, знаки вопроса, похожие на паутину.

Первым делом он погрузился в протокол осмотра места происшествия. Документ был сух и формален. Составлен бригадой под руководством майора Громова. Время: 07:45, 7 октября. Обнаружил тело участковый уполномоченный, вызванный встревоженной соседкой, которая не смогла дозвониться до Анны Крыловой и заметила, что утренняя газета не взята из почтового ящика.

Место: квартира 12, дом 45 по ул. Маршала Тухачевского. Однокомнатная, 32 кв. м., на первом этаже. Тело потерпевшей обнаружено в прихожей, в положении «на левом боку, головой в сторону входной двери, ногами в сторону кухни». Одето в домашний халат, тапочки на ногах. Предварительная причина смерти – колото-резаное ранение грудной клетки с повреждением аорты. Орудие – кухонный нож с деревянной ручкой (прилагается фото №5), обнаружен «в пятидесяти сантиметрах от тела, на полу в кухне, у ножки стола».

Павел придвинул к себе папку с фотографиями. Они были в черно-белом исполнении, резкие, безжалостные. Он долго изучал снимок прихожей. Анна Крылова лежала, свернувшись калачиком, как будто заснула. Халат был темным, но на светлой линолеуме вокруг нее растекалось большое, черное в отражении вспышки, пятно. Поза не говорила о борьбе. Скорее о неожиданном, стремительном нападении. Он перешел к фотографии ножа. Обычный кухонный нож, советского производства, с пятнами на лезвии. Лежал он неестественно ровно, параллельно ножке стола, будто его аккуратно положили, а не уронили в ходе схватки.

Стоп.

Павел нахмурился. Он пролистал протокол. Ни слова о следах крови на пути от прихожей до кухни. Если убийство произошло в прихожей, а нож найден в кухне, как он туда попал? Убийца унес его с собой, вытирая? Но тогда должны быть капли, мазки. В протоколе указано лишь: «Следы биологического происхождения визуально обнаружены в непосредственной близости от тела и на предполагаемом орудии преступления». Расплывчато. Очень.

Он взял лупу, стал рассматривать другие фотографии кухни. На одной был запечатлен общий план: старый холодильник «ЗИЛ», газовая плита, стол, застеленный клеенкой с цветочным узором, две тарелки и чашка в раковине. Его взгляд зацепился за деталь. На столе, рядом с солонкой и хлебницей, лежал открытый пакет сушек. Рядом стоял стакан с чайной ложкой внутри. Все выглядело так, будто хозяйка собиралась пить чай. Или уже пила его с кем-то. По показаниям Артема, они пили чай утром. А вечером? Значит, мог быть гость.

Но главное было не это. Павел сравнил две фотографии: общий план кухни и фото места обнаружения ножа. На общем плане, на той же клеенке, у дальнего края стола, рядом с тарелкой, лежал складной хозяйственный нож с желтой ручкой. На фото ножа-орудия его уже не было. Значит, снимки делались в разное время? Или кто-то убрал этот хозяйственный нож? Он отметил в тетради: «Время фотофиксации? Где второй нож? Почем нож-орудие на полу, а не на столе?»

Следующий блок – протоколы допросов свидетелей. Их было немного.

1. Соседка, Иванова Галина Петровна, 65 лет: подтвердила, что видела Артема Зайцева, часто помогавшего Крыловой. Вечером 6 октября «ничего подозрительного не слышала, кроме обычных бытовых звуков». Но на вопрос о возможном конфликте сказала: «Анна Семеновна как-то обмолвилась, что молодой человек (имея в виду Зайцева) бывает странный, замкнутый, но зла не держала». Павел подчеркнул: «странный, замкнутый» – субъективная оценка, не более.

2. Сосед, Кравцов Виталий Сергеевич, 72 года: тот самый ключевой свидетель. Допрашивали дважды. В первом протоколе он утверждал, что примерно в 21:00 выходил на лестничную клетку вынести мусор и видел, как «Зайцев спускался с этажа Крыловой, выглядел взволнованным, шапку натянул на глаза». На уточняющий вопрос, уверен ли он, что это был Зайцев, ответил: «Кто ж еще? Он тут один такой худой, в очках, похож на студента. Да и одет был в свою темную куртку, я ее узнаю». Во втором допросе, уже после задержания Артема, Кравцов добавил деталь: «Показалось, что у него руки в карманах были, и он быстро прошел мимо, не поздоровался, как обычно». Павел записал: «Кравцов. Плохое зрение (проверить). Время „примерно“. Опознание по силуэту и одежде. Не видел лица. Не здоровался – странно для „обычного“ поведения?»

3. Участковый уполномоченный, старший лейтенант Дорофеев: стандартный доклад. Жалоб от Крыловой на Зайцева не поступало.

Самый интересный был протокол допроса подозреваемого Артема Зайцева. Их было три. Первый – сразу после задержания, без защитника. Артем отрицал вину, путался в показаниях о времени, нервничал. Второй – с государственным защитником, молодым практикантом. Артем дал более связные показания, совпадающие с тем, что он рассказал Павлу. Третий – после обнаружения кошки. Там уже сквозила откровенная паника и противоречия. На вопрос: «Почему кошка покойной Крыловой оказалась у вас на балконе?» – он ответил: «Не знаю. Наверное, забежала». Следователь Громов задал каверзный вопрос: «Балкон-то у вас не застеклен, но сетка „антикошка“ стоит. Как она через нее забежала?» В протоколе стояла запись: «Подозреваемый затруднился ответить, заявил, что, возможно, сетка была повреждена». При осмотре сетка повреждений не имела.

Павел откинулся на спинку кресла, сжимая переносицу. Картина, которую рисовало следствие, была примитивной и зыбкой. Все держалось на крайне ненадежном визуальном опознании стариком с плохим зрением, на отпечатках, которые могли появиться в любое время, и на кошке, чье появление действительно выглядело странно. Мотив – «возможный бытовой конфликт» – не был раскрыт, не подкреплен ни одним конкретным фактом. Это было не дело. Это была заготовка для дела.

Он взглянул на часы. Было уже три ночи. За окном черное небо начинало светлеть до свинцового оттенка. Павел встал, прошелся по кабинету, разминая затекшие мышцы. На полке, рядом с томами Уголовного кодекса и комментариями, стояла старая фотография: он, лет десяти, с отцом на рыбалке. Александр Николаевич, еще молодой, в камуфляжной форме, учил его закидывать спиннинг. «Главное – терпение, сынок. Рыба клюет на того, кто умеет ждать и чувствовать снасть». Сейчас он чувствовал ту же снасть. Она дергалась, но клева не было. Только странные, обманные толчки.

Он сел снова и открыл постановление о назначении дактилоскопической экспертизы. Отпечатки с ручки двери сравнили с отпечатками Артема. Совпадение. Далее была приложена схема двери с указанием точного расположения отпечатков. Большой палец правой руки – на внутренней нижней части ручки снаружи. Указательный и средний – выше. Такое положение характерно для того, кто открывает дверь снаружи, толкая ее от себя. Если Артем выходил последним и закрывал дверь изнутри, его пальцы должны были оказаться на внутренней стороне ручки, а движение было бы на себя. Несоответствие. Либо он лжет, и возвращался вечером, либо… кто-то перенес отпечатки? Нереально. Значит, первое.

Но мысль не давала покоя. Павел достал из сейфа личный цифровой фотоаппарат. Завтра ему нужно было получить разрешение на ознакомление с вещественными доказательствами. Он хотел сфотографировать эту дверь сам.

Утром, после двух часов тревожного сна в кабинете на кожаном диване, Павел был уже свеж и собран. Темные круги под глазами скрывали очки в тонкой металлической оправе. Он провел планерку с младшими юристами, раздал указания по другим делам, а к одиннадцати был уже в здании следственного управления.

Майор Громов принял его не сразу, заставив ждать в коридоре с пластиковыми стульями двадцать минут – мелкая, но понятная демонстрация власти. Кабинет следователя был типичным: шкафы с архивами, стол, заваленный папками, портрет главы государства на стене, выцветшая от солнца георгиевская ленточка на книжной полке. Сам Громов, мужчина лет пятидесяти, с упрямым, обветренным лицом и короткой щеткой седеющих волос, не встал при входе адвоката.

– Сомов, – кивнул он, указывая на стул. – Садись. Не ожидал, что ты на это дело поведешься. Думал, передашь какому-нибудь пацану.

– Дело интересное, Виктор Иванович, – нейтрально ответил Павел, садясь. – Много вопросов.

– Какие вопросы? – Громов хмыкнул, отодвигая папку с делом №34782. – Все прозрачно. Зайцев – чудик одинокий, старуха его достала своими просьбами, возможно, что-то не поделили. Взорвался. Бывает.

– Нет доказательств ссоры. Нет доказательств, что он выходил вечером. Свидетель Кравцов…

– Кравцов его видел! – отрезал Громов. – И не тронь ты мне Кравцова. Ветеран труда, инвалид по зрению второй группы, между прочим. Но вблизи он видит. И силуэт узнал, и куртку.

– Инвалид по зрению, – подчеркнул Павел. – И он определяет человека в полутьме на лестничной клетке по силуэту и куртке. Это ненадежно.

– Зато надежно вот что, – Громов достал из папки свежий, еще пахнущий типографской краской, документ. – Постановление о назначении молекулярно-генетической экспертизы. Результаты пришли сегодня утром.

Павел почувствовал холодок под ложечкой.

– И?

– И под ногтями покойной Анны Семеновны Крыловой обнаружены фрагменты эпидермиса, крови. Чужой. Провели сравнительный анализ с образцами Зайцева. – Громов откашлялся, явно наслаждаясь моментом. – Совпадение. 99,8%. Образец-то мы у него взяли при задержании, как положено. Так что не отвертишься. Твоя теория про «невинного помощника» рассыпалась, дорогой коллега. Он был там. И она с ним дралась. Царапалась.

Павел взял документ. Это был предварительный отчет эксперта-биолога. Все было оформлено по форме. Указаны методы, использованные реагенты, протоколы изъятия. Цифры не лгали. 99,8% – это практически стопроцентное доказательство присутствия Артема в момент, когда Анна Крылова оборонялась. Все, что он строил – хлипкую версию о нестыковках, – рухнуло под тяжестью этого генетического приговора.