Ветер, свет и двадцатилетний я. Сборник послевоенной прозы

По-настоящему милые дети есть и среди плохих. Все дети милые, но по-настоящему прекрасная душа бывает у плохих детей, в них есть теплое чувство и тоска. Таким сорванцам не нужно насильно вдалбливать головоломную учебу, лучше воспитывать в них характер, позволяющий им крепко жить, опираясь на это теплое сердце и чувство тоски. Я придерживался такой позиции и не обращал внимания на то, что они не умеют писать даже слоговой азбукой. У одного ребенка, сына торговца молоком по фамилии Танака, который сам утром и вечером доил коров и развозил молоко по округе, был, говорят, повторный год, и этот мальчуган был на год старше других детей. Он был сильным и обижал одноклассников, и когда я прибыл, заведующий филиалом особенно предупредил меня насчет этого ребенка, но на самом деле это был очень хороший мальчик. Я попросил показать, как он доит, и пришел к ним поиграть, и тот выскочил, прыгая от радости. Он, бывало, и обижал людей, но когда дело доходило до чистки канав или переноски вещей, тяжелой работы, то сам брался за нее и молча, один, всё делал. «Учитель, я не умею писать, не ругайте меня. Зато я любую тяжелую работу», – сказал он мне как-то. Почему такого милого ребенка называют отпетым? Во-первых, неумение писать – вовсе не повод для порицания. Главное – вопрос души. Оставлять на второй год – это вообще за гранью.

С девочками было трудно. К пятому классу они уже почти женщины, и двое из них, казалось, были женщинами даже физиологически.

Сначала я жил в единственном в округе пансионе, но комнат там было немного, и мы обитали вместе. Там поблизости была школа с практикой для колонистов за рубежом, и я жил вместе со студентами – выходцами из глухих деревенских семей северо-востока. Один из них был странным парнем и не ел горячий рис. Говорил, что с детства работал в поле и вырос на холодном рисе, поэтому никак не может заставить себя есть горячий, и ел его, хорошо остудив. Однако у хозяев пансиона была дочь лет двадцати четырех-пяти, здоровенная баба, этак килограммов восемьдесят, и она безумно влюбилась в меня, приходила ко мне в комнату и уже совсем была вне себя, возбуждена, говорила, запинаясь, черты её лица искажались, уголки глаз таяли, тело ёрзало, она совсем не могла успокоиться, то болтала, то молчала, то хихикала, – я был совершенно ошарашен этим внезапным натиском. И она сама варила для меня рис и приносила его всегда горячим, так что мой сосед, «сэнсэй кошачьего языка», горевал о своей судьбе. Пожилые хозяева, казалось, тоже не знали, что делать с безумной страстью этой девушки и были в отчаянии, но я был в еще большем затруднении и через дней двадцать переехал. Я сказал, что с соседом не могу заниматься, и когда сообщил старикам о своем решении сменить место жительства, их облегчение было неожиданно велико, а благодарность ко мне была совершенно не такой, как я предполагал. Поэтому, говорят, эти старики с тех пор всегда восхваляли меня и на все лады расхваливали, чего я никак не ожидал, но одна из их дочерей была ученицей в моем классе, и она была самой развитой не по годам. То, что родители хвалят меня, было ей неприятно, и она в лицо мне говорила: «Папа и мама очень хвалят учителя, это странно. Сэнсэй ведь не такой уж хороший». Этим девочкам было неприятно и досадно, что я балую мальчишек-хулиганов. Глубину женской ревности я тогда впервые увидел, и это было для меня неожиданностью, и с этой проблемой я изрядно помучился.