Ветер, свет и двадцатилетний я. Сборник послевоенной прозы

Капитан, их командир, произнес:

– Жизнь-то теперь ваша. Что вы, ребята, собираетесь делать? Что теперь будет, я не знаю. Неужели вся Япония в плену? Ничего не пойму. На запросы на базу ответов нет, так что завтра возвращаемся. Будьте к этому готовы.

– Возвращаемся по собственному решению?

– Да тут всё, как в разворошённом осином гнезде. Все уже с ума посходили. Если ждать тут приказов, можно навечно на островах застрять. А там, наверно, уже считают нас покойниками.

Выйдя втроём наружу, под вечерний ветер, Ясукава, терзаемый нетерпением, раздражённо вымолвил:

– Эй, а я сейчас же возвращаюсь на базу.

– Если вернёшься самовольно, могут быть неприятности.

– Всё равно война проиграна. Если будут придираться, скажем, что на запросы на базу ответов не было, и командир разрешил действовать самостоятельно – и делу конец. Что будет потом – уже не важно. Я во что бы то ни стало возвращаюсь.

Раз приняв решение, он уже не мог сдержать нарастающего нетерпения и тревоги. Слова Токико: «Я ведь любила тебя» – безостановочно носились в его утробе. Он должен был удостовериться в этих словах.

Он жив, и будет жить – и вот всё словно перевернулось. Это было рождение совершенно другого человека. Но не было времени поражаться этому. Мураяма, парень деятельный, наверняка уже начал действовать, как только обстановка изменилась.

Анзава, не дожидаясь ответа двоих, уже обернулся, готовый зашагать к аэродрому.

«Ладно, я тоже с тобой», – решительно заявил Мёсин.

Внезапно все трое сбились в кучу и побежали, и не только Ясукава, но и двое других были словно в забытьи. Жизнь меняется. Как изменится? Что изменится? Неясные ожидания и волнение, высвободившееся нечто, словно обезумевший зверь, бежало вспять по всему телу.

Они были живы. И будут жить. Теперь они будут жить сами и сами что-то обретут. Бежать, бежать! Долой солдатчину и воинский устав! В путь!

Однако у Кёдзиро было необъяснимое чувство тревоги. Вообще-то, существует ли он, такой, на самом деле? Что он такое? Он чувствовал гнетущую, приводящую в отчаяние усталость при мысли о будущем. И всё же грудь его была чем-то переполнена, распираема. Освобождённая жизнь! Глаза слипались от усталости, но и мысли не было замедлить бег.

Прошло несколько дней, кипевшая суетой база в основном опустела, остались лишь те, кто занимался ликвидацией дел. Из прежнего союза пятерых поклонников Токико трое уехали, остались двое – Ясукава и Мураяма. Мёсин, чей родной храм в Асакусе сгорел и чья семья пропала без вести, и Кёдзиро, тоже не питавший надежд на возвращение домой, остались вместе и решили снять комнаты в доме Хосино, где теперь было много свободного места.

Однако Мураяма, едва Ясукава и другие сбежали с базы, уже не мог терпеть. Если этот тип, Ясукава, уже лишил её девственности, то чистота Токико больше не была вопросом. Договор пятерых был договором о Токико как о девственнице. Раз на ней уже пятно, дальше всё равно что, побеждает тот, кто быстрее – так он рассудил и, немедля вступив в прямые переговоры, добился своего силой.

Поскольку сложились такие отношения, неожиданное окончание войны поставило мать и Токико в затруднительное положение из-за переговоров двух мужчин, добивающихся их расположения, и они не знали, что делать.

Проблема была в том, что мысли матери и Токико расходились.

Поскольку старший брат Токико погиб на войне и она была единственной дочерью, нужно было принимать зятя в дом. Мураяма был третьим сыном в состоятельной семье, окончил экономический факультет частного университета и уже был вполне зрелым джентльменом, тогда как Ясукава – третий сын врача, подающий надежды художник, к тому же всего двадцати двух лет, и пока нельзя было сказать, в кого он вырастет в будущем.

Поскольку на первый взгляд Мураяма обладал всеми качествами, желательными для хозяина старинного дома, мать втайне прочила его в зятья.

Токико же нравился вовсе не этот тип.

Они не высказывали своих мыслей, но это можно было понять по намёкам, поэтому Ясукава предлагал положиться на саму Токико, а Мураяма настаивал, что следует, как принято в Японии, подчиниться воле родителей, – и это тоже не приводило к решению. Если бы мать и дочь высказали свои мысли, это привело бы только к ссоре, поэтому они говорили Ясукаве, чтобы он поступал, как считает нужным, и то же самое – Мураяме, стараясь никого не задеть и щадя чувства обоих, отчего всё только больше запутывалось и усложнялось.

– Люди, которые должны были умереть, – такова была предпосылка наших уз. Поскольку судьба изменилась, возникла неразбериха, и на основе прежних условий решить ничего нельзя. То, что ты первым вступил с Токико в отношения, или то, как я вёл себя потом, – такие узы камикадзе давайте считать расторгнутыми. Нам следует начать заново, как совершенно отдельным претендентам, появившимся после окончания войны, и бороться официально. Давайте прекратим прямые переговоры и, следуя японскому обычаю, испросим разрешения родителей, и через них или посредников, как это делается в переговорах между семьями, официально, по всем правилам, сделаем предложение и получим официальный ответ.

Так сказал Мураяма, и, разработав план этого предложения, он, по-видимому, уже быстро отправил родителям письмо с просьбой. Это предложение было вынесено на обсуждение в присутствии матери, дочери и всех четверых. Официальные переговоры, конечно, были тем, чего женщины хотели, и против трёх голосов возражать было бессмысленно, так что Ясукава тоже согласился. Однако больница родителей Ясукавы сгорела, и неизвестно даже, как они живут, согласятся ли на одно лишь письмо. Предложение о женитьбе от двадцатидвухлетнего камикадзе-мальчишки – одни лишь опасения, что с ним даже не станут разговаривать. Перспективы шаткие, но отступать было некуда.

Тогда Мураяма решил, что раз дело решено таким образом, победа за ним, и теперь дело только за временем. В данной ситуации важно оберегать честь Токико, и раз решение принято, претендентам не подобает жить в одном доме с девушкой – могут возникнуть недоразумения. До решения вопроса будем играть честно, найдём другой дом, – ловко предложил он, и они поселились в длинных казармах напротив дома Хосино, по соседству, но в разных комнатах. Они круглые сутки следили друг за другом, и стоило одному пройти через ворота дома Хосино, как другой тут же бросался вслед, – они не спускали друг с друга глаз.

В силу изменившихся обстоятельств оставшиеся в одиночестве в чужом доме Хосино Мёсин и Кёдзиро… у Мёсина было несколько любовниц, и он часто ночевал вне дома по этим делам, а всегда молчаливый Кёдзиро оставался совсем один и часто, казалось, не знал, как продолжить разговор.

Нобуко, мать Токико, вдова, коротавшая дни в одиночестве, утешала камикадзе, готовившихся к смертельному вылету, и так коротала время, но после поражения и у неё на какое-то время возникло чувство, что всё рушится и спуталось. Кёдзиро был из тех камикадзе, что прожигали жизнь с вином и женщинами, но даже в день, когда должен был отправиться на смерть, не познал женщины. Он даже не пытался сделать это – и у неё появилось желание поиграть с таким ребёнком.

В одну из ночей, когда Мёсин не вернулся, хозяйка угостила Кёдзиро сакэ и привела в свою спальню.

Кёдзиро абсолютно ничего не знал. Сначала она позволила ему делать, что он хочет, но тот совершал только нелепые, непонятные вещи, так что Нобуко понемногу смелела и, уча его, как и что делать, внезапно поняла, что это уже не ребёнок и не невежественный неопытный юноша, а совершенно высокомерный, наглый, грубый и невежливый мужчина. Стоило ему лишь уразуметь первый приём, как тот тут же овладел всем остальным. Её муж был гораздо слабее, сдержаннее, с тонкими нервами и нежнее. Этот же мужчина рычал, бросался, хватал, опрокидывал – он был диким, грубым. Полностью удовлетворившись, мужчина поднялся, не обращая внимания на оставленную женщину, и всё же, сказав «Спокойной ночи», удалился.

На следующее утро Кёдзиро вёл себя совершенно как обычно. Это было даже больше, чем поведение мужчины, покорившего женщину. Это было, казалось, полным безразличием к Нобуко. Та пылала гневом и ненавистью, была поражена и в то же время опьянена силой, что влекла её. Подумав, она поняла, что это тоже лишь её собственные усилия вокруг тени этого грубого мужчины. Этот надменный субъект, которому едва исполнилось двадцать два, – это ли называется мужественностью? Это было непостижимо и даже загадочно, и ощущалось как сокрушительная, подавляющая сила, словно тебя схватили за шиворот.

– Девственник – это же неправда. Такого пройдохи, как ты, не бывает.

– Что такое девственник? То, что я до сих пор не знал женщин, не значит, что я цеплялся за девственность. Я больше всего хотел женщину, но я был всего лишь марионеткой войны, не могущей по собственной воле распоряжаться жизнью, поэтому я подавлял самое желанное, чтобы хотя бы удовлетворить своё самолюбие.

Вспоминая, Кёдзиро понимал, что во время войны, отдаляясь от женщин, он на самом деле больше всего цеплялся за женское тело и продолжал жаждать его. До того, как он узнал тело Нобуко, возможно, это было не так.

Но теперь он понимал, что женщины для него больше не проблема, не о чем суетиться. Война окончена. Своими силами можно пройти свой жизненный путь. Нельзя цепляться за что-то ничтожное. Всё ничтожное нужно растоптать и идти вперёд. Любой идеал возможен, и ради этого идеала можно по собственной воле поставить на кон жизнь.

Если нужна женщина – можно искать идеальную женщину. А всех ничтожных баб можно выбросить на обочину. Не нужно ни стесняться, ни робеть, ни сожалеть. Но что есть идеал? Какова идеальная женщина? Кёдзиро пока не представлял себе этого. Он лишь верил, что всё, что схватит и чем будет недоволен, можно выбросить как ненужное.

Война окончена. И человек воскрес. Он начнёт с воскресения, разве может у только что рождённого человека быть готовый идеал?

Акико, молодая военная вдова, была свежа, красива, полна чувств и вполне могла возбудить страсть Кёдзиро. Поскольку он чувствовал себя виноватым из-за связи с хозяйкой, он тем более хотел сделать это, чтобы испытать себя: и человека, и вину. Бояться поступать по своей воле – не по-человечески. Его злила нелепость мысли, что действовать по принуждению легче.

Хотя он довольно правдоподобно подгонял всё надуманными доводами, на самом же деле был просто одержимым страстью голодным демоном и знал, что единственное, что жило в его сердце, – это желание позабавиться с хорошенькой женщиной.

Кёдзиро напал на спальню Акико глубокой ночью и добился своего. Та слегка сопротивлялась, но, кажется, из стыда подавила голос и покорилась, оставаясь бесчувственным, безжизненным телом. Однако со следующего раза она не только не сопротивлялась, но её тело стало опьянённым наслаждением, извивающимся в сладострастии.

«Так вот что это такое», – подумал Кёдзиро. Он возненавидел тело Акико. Неужели человек – всего лишь это? Именно, разве не всего лишь это? Если кроме этого – просыпаться, умываться, убирать, есть, стирать, готовить, здороваться со знакомыми, принимать гостей, разговаривать – не есть цель человеческой жизни, то что же ещё есть кроме этого тела? Он думал, что человек не может быть только этим. Но это было похоже на надуманный предлог, служивший ступенькой к тому, чтобы овладеть Токико.

Он думал о сопротивлении Токико. Представлял, как Ясукава и Мураяма узнают, и он окажется меж двух мечей. Но ему удалось убедить себя, что нужно дойти до конца.

Кёдзиро разбудил Токико.

– Это я. Сядьте, пожалуйста.

Токико села. В его воображении она не была женщиной, которая яростно сопротивлялась. Отдельно от своих фантазий Кёдзиро отчётливо знал это.

– Я не Ясукава и не Мураяма. Я не прошу вашей руки. Я пришёл только для забавы. Но даже если вы скажете, что не хотите, – это не пройдёт. Я ставлю на эту забаву свою жизнь. Вот, приложите руку к моему сердцу. Хорошо?

Кёдзиро взял Токико за запястье и приложил её руку к своему сердцу. Она, казалось, не могла ничего поделать, её рука не сопротивлялась и безвольно поднималась, словно деревянная.

– Моё сердце бьётся совершенно обычно, медленно и размеренно, верно? Прислушайтесь к звуку своего сердца.

Их колени также соприкоснулись, а тела стали ощущать тепло друг друга.

– Просто я совсем не боюсь. Мне нечего бояться. Потому что сейчас – моё время. Понимаете? Завтра вы проснётесь. И это уже будет не моё время. Ваше время – время вас и Ясукавы, или вас и Мураямы. В то же время мы с вами – совершенно чужие люди. Но сейчас это моё время, поэтому я должен владеть временем и человеком, с которым я связан, – вами. Поэтому я спокоен. Вы чувствуете спокойствие моего сердца? А ваше сердце как?

Кёдзиро отпустил её запястье и вместо её ладони приложил свою ладонь к сердцу Токико. Оно билось так, что, казалось, слышался стук. Кёдзиро долго держал руку. А потом обнял Токико за плечи и незаметно привлёк её к себе в объятия.

Он приблизил губы. Токико не сопротивлялась. Когда всё закончилось, она прошептала:

– Не надо говорить господину Ясукаве и господину Мураяме. Пусть это будет секретом. Только нашим секретом.

Кёдзиро сжал губы, затем вздохнул, вспоминая извивающиеся члены, полные всяческих мук.

– Сможешь хранить секрет всю жизнь?

– Конечно.

– И хочешь создавать такие секреты снова и снова?

Токико не ответила. Она лежала, беззастенчиво раскинув своё стыдливое нагое тело, не пытаясь прикрыться, закрыв глаза руками.

Кёдзиро погрузился в мысли о том, что секрет, кажется, является целью жизни женщины. Почему-то тело Токико не вызывало ненависти. Женщина, копящая секреты, делающая их своей целью, – разве не таковы и Акико, и Нобуко?

Но Токико была мила, думал он.

Первым заметил связь между Токико и Кёдзиро Мёсин.

Поскольку Кёдзиро не мог сдержать страсть к Токико даже в те ночи, когда Мёсин спал в той же комнате, проницательный Мёсин смог разгадать, что дело не в ком ином, как в Токико.

Мёсин, пылавший праведным гневом больше, чем Ясукава и Мураяма, предложил Кёдзиро дуэль.

Тем временем от родителей Мураямы прибыл посланец, чтобы оценить обстановку. Если он станет зятем, приёмным сыном, ему выделят определенную часть имущества. Начались официальные переговоры. От семьи Ясукавы не было вестей. Тот уже считал себя побеждённым, начал опускаться и думал, что если уж доставаться кому-то, то пусть лучше Кёдзиро, чем Мураяме, – хоть тому будет урок, так что он не горел особым жаром, но Кёдзиро, переспавший с девушкой, был всё равно ненавистен. В мыслях он готов был перерезать ему горло, и в конце концов присоединился к объединённым силам дуэлянтов.

Кёдзиро принял вызов и пошёл за троими на окраину города, к речному берегу.

Для Нобуко и Акико это было как гром среди ясного неба. Они были уверены, что у Кёдзиро все они единственные.

– Да вы совсем с ума сошли! От господина Мураямы уже несколько раз официально приезжали посланцы. А этот грубый, невежливый, низкий бездельник господин Кёдзиро – пусть вас втроём побьют, чтоб до полусмерти!

Токико опустила голову, но с твёрдым выражением лица не отвечала.

– Вы же не можете любить господина Кёдзиро? Он ведь овладел вами? Я это понимаю. Почему вы не сказали мне тогда?

Токико не ответила.

– Когда все вернутся, вы должны извиниться перед господином Мураямой. Сможете? Вы сможете. Вы должны это сделать. Но если он не простит, что вы намерены делать?

После долгого молчания, не выдержав, Нобуко пробормотала:

– Наверное, к этому времени этот бездельник уже весь в крови валяется.

– Один против троих. Но, может, господин Мёсин – просто забияка? Он-то здесь ни при чём, – прошептала Акико.

– Это справедливо, так и должно быть. Какой же он забияка?

Тут все четверо грубо ввалились обратно. Одежда порвана, проступила кровь, лица распухли, только глаза сверкали, все были измотаны.

– Полный беспорядок. Этот Ясукава, например, поколотил Кёдзиро, а потом вдруг развернулся и набросился на Мураяму. Подумать только, драка – это глупо. Мы вчетвером всё обсудили: пусть Токико выберет одного из трёх ухажёров. Трое не возражают, так что порешайте, пожалуйста.

Некоторое время все молчали. Токико с несколько строгим лицом оглядела всех четверых по очереди и сказала:

– Кто получил меньше всех повреждений?

– Ну… вроде все одинаково, – ответил Мёсин.

– Тогда перенесите, все вместе, ваши вещи из нашего дома на квартиру господина Ясукавы и господина Мураямы. И не заноситесь слишком. Война ведь уже кончилась. Лучше сначала вернуться домой. А жениха я себе потом сама найду.

Произнеся это на одном дыхании, она добавила:

– Ну, быстрее, быстрее, выносите вещи. И не заноситесь слишком.

Четверо, перенеся вещи, собрались в комнате на съёмной квартире и пребывали в растерянности. Неожиданная развязка не укладывалась в голове, но «не заноситесь слишком» – сказано дважды, и никто не понимал, что это значит.

– Всё же ясно. Вы, господа, слишком много о себе воображали, вот и всё, – заявил Мёсин, и трое товарищей, почувствовав опустошение, слабо, смущённо переглянулись и засмеялись.

На следующее утро, когда все четверо проснулись, семья из трёх человек – Токико и родные – уже исчезла, уехав рано утром к какому-то горячему источнику. Вечером того же дня, когда четверо ждали на станции поезд на Токио, служанка из дома Хосино прибежала и сказала: «Благодетельница забыла передать вам письмо», – и вручила его. Раскрыв, они прочли лишь: «Благодаря вам я стала сильнее». Вроде понятно, а вроде и нет.

– Вообще-то эта барышня всегда была со странностями, – сказал Мёсин, но, вероятно, больше всех задумался над этим письмом и вчерашними словами Токико Кёдзиро.

Последний чувствовал себя совершенно побеждённым Токико. Разве она не отвергла всех троих? Этого уже достаточно.

Женщины уже наступают. Наступают одним лишь телом. Пока мужчины мешкают в сентиментальности и надуманных доводах, дамы совершают прыжок во времени.

Поскольку, презирая женщину, он опозорился, теперь хотя бы попробует уважать её. Будет уважать настолько, чтобы та не опозорилась. Но опозорится ли женщина? Размышлял он в таком духе, но, так или иначе, Токико была мила. Когда он вдруг подумал об этом, у него странным образом в груди словно закололо.

1947

Ветер, свет и двадцатилетний я

Я был отчислен, оставался на второй год и окончил среднюю школу в двадцать лет. Когда мне было восемнадцать, умер отец, и выяснилось, что остались одни долги, мы стали жить в доходном доме. По мнению окружающих, такому нелюбителю учебы, как я, нечего было поступать в университет, и хотя, конечно, прямого запрета не поступать в университет не было, но раз уж это звучало вполне себе разумно, решил пойти работать. Я стал замещающим учителем в начальной школе.

Я от природы был своеволен и по характеру не мог подчиняться приказам. Еще с детского сада я научился прогуливать, а в средней школе пропускал половину учебных дней. Я оставлял учебники в школьной парте и ходил в школу с пустыми руками, чтобы отдыхать – но не чтобы смотреть кино или что-то подобное. В средней школе на родине я просто валялся на песчаных дюнах у моря в сосновом лесу, тупо глядя на море и небо, и не то чтобы читал романы или что-то еще. Я занимался совершенно бесполезными вещами – это была моя роковая судьба. Выгнанный из сельской средней школы, я поступил в токийскую школу, куда собирались трудные подростки, и там тоже был первым по прогулам, но и там редко ходил в кино, а обычно валялся на лужайке размером в один тан (≈ 0,1 га) среди рощи, в глубине кладбища Дзосигая, за обычным кладбищем, которое называлось «кладбищем заключенных». Я всегда там валялся, и мои товарищи по прогулам приходили искать меня именно туда. Один мой одноклассник, известный в то время боксер по имени С., пропуская занятия, приходил с боксерскими перчатками, и мы практиковались в боксе на той лужайке, но у меня с тех пор был слабый желудок, и если он расстраивался, я сразу же выбывал из строя, так что боксом я не занимался. В тени деревьев на той лужайке была сырость и водилось много змей, и боксер ловил их и говорил, что продаст, а когда я как-то пришел к нему в гости, то увидел, что он держит змею в выдвижном ящике стола. Однажды на кладбище заключенных боксер нашел змею, прыгнул на нее, схватил за хвост и поднял. Как только он сделал это, то понял, что это гадюка, и вдруг, охваченный ужасом, с безумной серьезностью начал крутить её вокруг себя – минут пять, не издав ни звука. Потом он швырнул змею на землю и стал сдавливать ей голову, приговаривая: «Не до шуток, если гадюка укусит и я помру на кладбище заключенных – это же не смешно», – и я до сих пор почему-то ясно помню, как этот парень усердно давил ей голову.

Я по его просьбе делал для него переводы. Этот парень еще со средней школы писал статьи о боксе для разных журналов, а мне заказал перевод боксерского романа для «Нового юноши». Это был «Искусство завоевания человеческих сердец» – я его и перевел. Гонорар был три иены за страницу, и он сказал, что отдаст мне половину, но потом юлил и не дал мне ни сена. Даже когда я впоследствии начал писать и получать гонорары, в первоклассных журналах платили по две иены или максимум две иены пятьдесят сен, а три иены за страницу я получил лет через пятнадцать писательской жизни. Заработок от качественной чистой литературы далеко не дотягивает до переводов дрянных статей школьника.

После поступления в ту школу для трудных подростков я смутно тосковал по религии. Возможно, я от природы не способен подчиняться чужим приказам, потому что во мне сильно стремление отдавать приказы себе самому и подчиняться только им. Однако тоска была очень смутной, и я чувствовал что-то вроде ностальгии по суровости искания истинного пути.

Вообще, странно, чтобы трудный подросток, не способный подчиняться школьной дисциплине, вдруг стал замещающим учителем в начальной школе, однако в чувствительном юном возрасте тоже есть свои мечты и устремления, и, во-первых, я тогда был более взрослым, чем сейчас. Сейчас я стал человеком, который даже обычные приветствия толком произнести не может, но тогда у меня было чувство меры, воспитанность, и я с важностью разговаривал с родителями, как настоящий педагог.

Сейчас в Ниигате живет адвокат по имени Бан Дзюн, а в те времена он писал для «Кайдзо» и тому подобных изданий, был мечтателем, построил в глубине гор Омэ хижину и жил там с женой первобытной жизнью. Позже я тоже какое-то время снимал ту хижину, но они ели летяг, которых сбивали из лука, и когда я обитал там, в хижину заползали змеи, что было проблемой. Этот самый господин Бан, когда я стал учителем, научил меня вот чему: «Когда разговариваешь с человеком, начинай говорить тихим голосом», – сказал он. Сделай так, чтобы собеседник насторожился: «А? Что?» – и сначала как бы завлеки его. Вот что он сказал.

В районе моей школы жил его друг, японский художник по имени Фудзита, странный человек, урод с тремя пальцами на каждой руке, рисовавший только сомов. Поскольку у него был своеобразный подход, господин Бан дал мне рекомендательное письмо и сказал навестить его, что я и сделал. Я заявил: «Сегодня я только лишь зашел поздороваться, как-нибудь в другой раз зайду», – а он: «Нет, не говорите так, у меня есть ситро, обязательно заходите». Он так настаивал, что я согласился, а когда вошел, он позвал жену и крикнул: «Эй, купи ситро», – и это меня озадачило.

Местом моей работы было местечко Симокитадзава в Сэтагая, который в то время относился к уезду Эбара и был частью равнины Мусасино. После того как я бросил преподавание, там проложили железную дорогу Одакю, и место развилось, а тогда там были одни бамбуковые рощи. Главное здание школы было рядом с зданием муниципалитета города Сэтагая, а я работал в его филиале, где было всего-то три класса. Перед школой был знаменитый храм Авасима-сама (возможно, там делали прижигания), рядом со школой была одна лавка, где продавали школьные принадлежности, хлеб и леденцы, а вокруг простирались лишь бескрайние поля, и, конечно, тогда автобусов не было. Сейчас, кажется, где-то там живет Иноуэ Юитиро, но всё так изменилось, что уже и не разобраться. Тогда поблизости от школы не было даже ферм, это была просто бескрайняя равнина Мусаси, с одной стороны тянулись холмы, поросшие бамбуковыми рощами и пшеничными полями, был и первобытный лес. Этот первобытный лес называли чем-то вроде парка «Маморияма», но это был не парк, а просто первобытный лес, куда я часто водил детей играть.

Я вел пятый класс, это был старший класс филиала, около семидесяти мальчиков и девочек вместе, и, думаю, возможно, туда сгружали тех, с кем не справлялись в главной школе. Из семидесяти человек около двадцати детей могли, в общем, написать свое имя катаканой и больше ничего, даже «здравствуйте» написать не могли. Двадцать человек! Эти сорвиголовы в классе только дрались, и когда мимо проходили солдаты, распевая военные песни, некоторые во время урока выпрыгивали из окна посмотреть. Эти дети были буйными и ненормальными. Дети торговца моллюсками асари, но когда из-за эпидемии холеры асари перестали покупать, они сказали: «Наших асари съела холера», – съели асари, и вся семья заболела холерой, а ребенок по дороге в школу изрыгал белую жидкость, как рисовый отвар. Впрочем, все, кажется, выжили.