Блаженным вход запрещен

А потом… потом она отключилась. Я «качал». И не смог… в этот раз не смог. Ее жизнь утекла у меня из-под рук. Наденьку не спас…

Всех спасал.

Вытаскивал.

Алкаши, бомжи, наркоманы, убийцы – все выживали.

Откачивал. Выхаживал. Спасал.

Через меня прошли армии больных. Я всегда мечтал спасать людей. Слово «спасать» так затерли, что от него ничего не осталось. Пустое место. Я лечил… лечил их всех! Это были просто люди. Простые незнакомцы, проходящие мимо. Конвейер. Все они – часть моей работы. Только и всего…

Почти все они для меня не имели никакого значения. Помер? Не первый, не последний. Что ж поделать…

Но Наденька…

Она была самым важным человеком в моей жизни. Мама и Наденька. И именно ее я не смог спасти. Я – врач. Я – реаниматолог. Я – заклятый враг Харона. Я спас чертового алкаша…

Но не любимого человека…

Всех спас. Самого важного человека не сумел…

Наденька… Милая моя… Прости… Прости меня за все…

Я тебя люблю.

Потом я начал убивать людей.

Эвтаназия у нас в стране запрещена, но это не значит, что ее нет. Люди просто говорили: «Оставьте». «Не делайте ничего». «Введите «физик». «Не надо… качать». «Просто убейте».

И я убивал.

Пассивная эвтаназия – бездействие врача. Я давал им право на спокойную смерть. Если я знал, что мои действия только ухудшат ситуацию, и мы начнем перетягивать душу, как канат, перекидывая из смерти в жизнь и назад, то мучить людей я смысла не видел. Я позволял им уходить так, как они об этом просили.

Я начал отпускать. И тогда я понял, что пришло время стать убийцей в белом халате. Две стороны одной медали. Спасение жизни – то, к чему я стремился, стало иллюзией. Я наконец осознал, чем мы на самом деле занимаемся на работе.

Об этом просила Наденька. Она просила отпустить ее, но я не мог. Я терзал ее душу. Я вытаскивал. Она уходила снова. Я вытаскивал, а она уходила. И снова и снова… она не сразу умерла. Я сделал ее смерть мучительной и жестокой. Я думал, что сражаюсь за ее жизнь, но на деле – не давал ей спокойно умереть. Из-за меня Наденька настрадалась на границе. Туда-сюда, туда-сюда. Из жизни в смерть и обратно. Зачем? Почему я не остановился? Я еще долго корил себя за это.

Ее смерть научила меня убивать.

Я так и не смог простить себе ее агонию.

Наденька и Ева были ангелами, а для меня уже разжигают котелок в Аду. Нам не суждено быть вместе. Если же встретимся – я разочаруюсь в Боге. Подойду к Нему и скажу: «Ты ошибся, приятель».

Я сгорю за свои ошибки и за людские смерти.

Я не верю в Бога, но мне всегда Его не хватает. Сколько раз я вытаскивал людей с того света, сколько раз я спрашивал у них о том, что они видели?! Ответы всегда одни и те же:

– Ничего.

– Там ничего нет.

– В глазах потемнело…

– Зазвенело в ушах…

– И больше ничего не помню.

– Просто… ничего…

Шанс умереть на работе преследует меня самого на каждом шагу.

Меня вылечили от сифилиса. Все отделение вылечили. Не боюсь я ни туберкулеза, ни чесотки, ни гепатита. Насчет сифилиса… Да, привозили нам молодую девушку всю в крови. Авария, как сейчас помню. Нас было человек двенадцать. С ног до головы все перепачкались кровью. Двенадцать кровавых апостолов. Кто-то надел перчатки, у кого-то они порвались, кто-то поранился, кто-то не надел. Думали ли мы о себе? Конечно, нет! Самоотверженное безрассудное милосердное дурачье!

Никто ни о чем таком не думал, пока на следующий день не пришли ее анализы. Четыре креста напротив слова «сифилис». Четыре гвоздя в наши распятия. Четыре гвоздя в наши гробы.

Ничего, пролечили. Выжили. Нос на месте, как видите.

Думаете, только у пожарников опасная работа? У них есть шланг и две тысячи литров воды, чтобы противостоять пламени. А вот у беременной медсестры Инны ничего не было против сорок девятого размера ноги забитого пьяницы, убившего ее долгожданного первенца, одним ударом в живот.

А глухой материнский вой? Эти немые стоны? Этот душераздирающий вопль матери, чей трехлетний малыш добрался до бутылки с уксусом…

По ночам я слышу крики матерей, потерявших детей. Переворачивая подушку пропотевшей стороной вниз, я задаю себе одни и те же вопросы: «Все ли я сделал?», «Мог бы я сделать что-нибудь еще?», «Я ничего не упустил?», «Быть может, в старой студенческой методичке между строчек затесался ответ, который мог бы подарить ребенку долгую жизнь? А я не нашел. Плохо искал. Не искал вовсе».

Не только у Марго случился инфаркт. Она не первая и не последняя. Говорят, что рано или поздно человек должен умереть от онкологии. Люди просто не доживают до нее, а умирают раньше от чего-нибудь другого. Так и у нас: мало кто из моих коллег дожил до своей онкологии. Мало кто отпраздновал пятидесятилетний юбилей. Инфаркт, инсульт, гипертонический криз и далее-далее по списку самых частых причин смерти от патологий сердечно-сосудистой системы. У меня уже есть гипертоническая болезнь, давно представляю себе, как умру. Меня убьет инфаркт, наверное. Совсем не прозаично, а даже как-то обидно от такого банального исхода.

Я не боюсь смерти. Наблюдая за ней каждый день, начинаешь привыкать к тому, что она всегда рядом – дышит в спину. Был один мужчина, переживший инфаркт. Пошел на поправку. Я с ним сидел, разговаривал. Думал, скоро отправлю в отделение. Болтаем мы с ним, значит, а потом… в зрачке – туман. Раз – судороги. Два – мгновенная смерть. Словно косой срезали душу. Быстро, просто и безвозвратно. И ты понимаешь, как ничтожен в битве с этим врагом.

Напился я тогда знатно… Ларион соврать не даст…

А после работы приходишь домой, падаешь на диван и тупо пялишься в телевизор. Что там показывают? Боевик, рыбалку или порнуху? Какая, к черту, разница, когда все это время в ушах стоит гул от аппаратов искусственной вентиляции легких?! Приходишь на работу, как в цех, поговорить не с кем: целый день только механические вздохи-выдохи, словно Дарта Вейдера подвергли клонированию. Двести тысяч единиц уже готовы, еще миллион на подходе!

Я устал.

Уже несколько лет блуждаю по призрачной границе между жизнью и смертью. С каждым годом она становится все менее осязаемой. Меня словно… замуровали в ней, как строителя Великой Китайской стены. Постоянное напряжение. Барабаны стресса бьют по нервам. И нет ритма у этой музыки. Это хэви-металл и полнейшая атональность. Я устал от этих плачей и воплей. Устал от самого себя и своей совести – яда, отравляющего мое существование.

Представьте, что днями и ночами ты слышишь голоса внутри. Они говорят тебе:

– Ты ошибся, доктор-врач.

– Ты – неудачник, доктор-врач.

– Ты – слабое звено, доктор-врач.

– Ты не Бог, доктор-врач.

– Ты – убийца, доктор-врач.

Знаете, чего я хочу? Укутаться в теплое одиночество. Где-нибудь в холодной тайге охотиться, рыбачить и писать картины маслом. У меня неплохо получается делать шаржи карандашом. Могу и вас нарисовать.

Писать стихи. Даже, если они плохи, хм…

И рифма мне не нужна. Пусть будет хокку.

Сейчас придумаю. Дайте мне минутку.

Эм-м, тихо в пи-те… м-м… качать я устал… нет, сейчас-сейчас… так-с… что бы там еще придумать… Ева убила Марго… У всех своя лориста… не то, не то… так… подождите-ка… нужно вдохновение… сейчас получится… пять слогов, семь слогов, пять слогов… лежу на постели, нет-нет, лежу в постели… плачу… Наденьку в морг везут… шесть… Увозят… семь… и, вэ, эл… ивэ-эл… затих… затих ив-э-эл… так-так… попробуем… лориста-лориста, у всех своя лориста, пара пам-пам, ла-ди-да, ла-ди-да… вроде получилось!

Плачу в постели,

Увозят в морг Наденьку.

Затих ИВээЛ.

Вот так! Вуаля! Поэт, блять!

Апельсиновый кекс

Вам понадобится для 12 кексов:

Яйца – 3 шт.

Сахар – 120 гр.

Сливочное масло – 150 гр.

Апельсины – 1 шт.

Ванильный сахар – 10 гр.

Разрыхлитель – 2 чайн. л.

Пшеничная мука – 240 гр.

Способ приготовления:

Сливочное масло достаньте из холодильника заранее, чтобы оно размягчилось при комнатной температуре. Апельсин выберите крупный, сочный, сладкий.

Муку смешайте с разрыхлителем, просейте в просторную широкую миску. Просеивание насытит муку кислородом, и выпечка будет более пышной.

Апельсин помойте, обсушите. С помощью терки снимите с апельсина цедру (только тонкий оранжевый слой). Выжмите из апельсина сок. Можно это сделать с помощью соковыжималки для цитрусовых или вручную. Получится около 65 мл сока.

Мягкое масло соедините с сахаром и ванильным сахаром. Вместо ванильного сахара можно использовать ванилин.

Взбейте все миксером до пышной, светлой массы.

В масляную смесь вбейте по одному яйцу, хорошо взбивая после каждого.

Каждое следующее яйцо добавляйте только после того, как предыдущее полностью вмешается в полученную массу.

Добавьте апельсиновую цедру и сок, хорошо перемешайте.

Всыпьте просеянную с разрыхлителем муку, тщательно перемешайте до исчезновения комочков. Тесто получается вязкое, однородное, консистенции густой сметаны.

Разложите тесто в формочки для кексов. Заполняйте формочки на 2/3 их высоты, так как во время выпечки кексы поднимутся.

Выпекайте апельсиновые кексы в заранее разогретой до 180°С духовке 20-25 минут до румяности. Готовность проверяйте деревянной шпажкой. Если она выходит из середины кекса сухой, значит, выпечка готова. Время приготовления может отличаться, так как зависит от особенностей работы вашей духовки.

Кексы остудите и подавайте к столу. По желанию можно посыпать кексы перед подачей сахарной пудрой.

Приятного аппетита!

«Перекус на шоссе»

Когда Савелий закончил, три стопки водки уже были готовы к тому, чтобы их осушили. Врач, писатель и старый фермер зависли в звенящей тишине.

– У всех своя лориста, – сорвалось с моих губ.

Ларион медленно поднял вялый взгляд на меня.

– Как же вы…

– Такие дела, – перебил друга Савелий.

– …правы.

– За такое полагается выпить, – решил Герман.

Они взяли по рюмке и застыли в ступоре.

Выпили, не чокаясь.

На тарелке остались три коротких сморщенных ломтика картошки, а дно пиалы размазано тонкими остатками кетчупа. Чайник остыл еще на словах «Ева умерла». После них никто не притронулся ни к картошке, ни к чаю.

– Пойду заварю еще.

Буль-буль-буль – водка наполняет рюмки.

– Так всегда: хорошие люди дохнут, дурачье, как я, остается, – тоскливо пролепетал Герман, поставив бутылку на стойку и причмокнув языком.

– Вы считаете себя недостойным жизни? – осторожно спросил Ларион.

– Недостойней некуда, милый писатель.

– Но… почему?

– Твой друг вытащил с того света толпу людей.

– И отправил туда другую толпу, – подметил Савелий.

– Не вы в этом виноваты. Важнее то, что вы смогли сделать. А смогли вы многое, в отличии от меня. Всю войну я просидел в засаде. Так никого и не убил. А потом прожил бестолковую пустую никому не нужную жизнь на своем участке. И не сделал никому добра. Тихо и бесполезно, понимаете? Так я и исчезну. И ничего от меня не останется. Ни людей, ни памяти обо мне. Никаких следов. Только мое высранное на землю дерьмо. И в землю, и в дерьмо уйду потом и я.

– Все мы уйдем в дерьмо, Герман, – согласился Ларион.

– Здесь нужно чокаться.

Они уже дружно выпивали, а я заварил новый чай. С оглушительным раскатом грома мне поплохело. В ушах раздался пронзительный звон. Я поспешил извиниться перед гостями и отлучился в морозильную камеру. Сбегая от дикого воя, шумящего в черепе, набрел на новую напасть – карлики в белых халатах опять распоясались.

– Пошли вон! Прочь отсюда! А то я вас всех перестреляю нахрен!

Они засуетились, забегали, сталкиваясь друг с другом, и разбежались по углам, укрывшись в норах. Ноги онемели, и я упал, скатившись спиной по холодной железной двери морозильной камеры.

Сопли потекли. Проклятье, вытираю рукой – красные мазки. Пальцы, перемазанные мужскими наркотическими месячными, вытер о край брюк. В кармане завалялась салфетка. Сморкаюсь – густая вишневая слизь. Голова затрещала, а в виски ударила глухая волна, словно невидимые кулаки в боксерских перчатках колотили по черепу.

Человек может ощущать на себе воздействие внешнего мира с помощью органов чувств. Забавно, что боли в окружающем мире не существует. Ее человек создает самостоятельно.

Существует субъективная десятибалльная шкала оценки интенсивности боли.

0 – это полное отсутствие боли.

Слабая боль раздражает, но не мешает нормальной жизнедеятельности.

1 – боль очень слабая, едва заметная. Большую часть времени человек о ней не думает.

2 – несильная боль. Она может раздражать и время от времени приступообразно усиливаться.

3 – боль заметна, она отвлекает, однако к ней можно привыкнуть и приспособиться.

Боль средней тяжести мешает нормальной жизнедеятельности.

4 – умеренная боль. Если человек глубоко погружен в какое-то занятие, он может игнорировать её, но только в течение какого-то времени, однако затем она обязательно отвлечет внимание на себя.

5 – умеренно сильная боль. Её нельзя игнорировать больше, чем несколько минут, но сделав над собой усилие, человек может выполнять какую-то работу.

6 – умеренно сильная боль, которая мешает выполнять нормальные ежедневные действия, так как сосредоточение на чем-то становится чрезвычайно сложной задачей.

Жестокая боль инвалидизирует, не позволяет выполнять обычные обязанности и общаться с людьми.

7 – тяжелая боль, подчиняющая себе все ощущения и существенно ограничивающая способность человека производить обычные действия и общаться с другими. Мешает спать.

8 – интенсивная боль. Физическая активность сильно ограничена. Словесное общение требует огромного усилия.

9 – мучительная боль. Человек не в состоянии разговаривать. Возможны неконтролируемые стоны или плач.

10 – невыносимая боль. Человек привязан к постели и, возможно, в бреду. Болевые ощущения такой силы приходится испытывать в течение жизни очень малому количеству людей.

У меня разработана своя собственная вербальная классификация. Она не такая вычурная и более краткая. У нее четыре ступени восприятия боли.

Первая ступень – «Блять, да за что?!».

Вторая ступень – «Сука, мне плохо. Отстаньте от меня!».

Третья ступень – «Отрежьте уже эту чертову (ногу, руку, голову и т.д.)!».

Четвертая ступень – выстрел в голову.

Я ощущал головную боль второй ступени. Закрыв глаза, пытаюсь представить себе что-нибудь приятное: пиво, рыбалка в лодке на озере, тишина. Но от пива начинает тошнить, лодку раскачивает, и я тону в воде, а тишина сводит с ума.

Начинаю тереть мерзлые пальцы, ищу взглядом пакет с горошком. Где он? Где?! Кто, блять, украл мой горошек?! Твари, верните мой горошек! Ублюдки! Я вас найду и перестреляю нахрен!

Перестреляю из сраного «Тип-54». Перестреляю из…

– Дима…

Она стоит передо мной.

Стройные ножки, черные туфельки на каблуках-рюмочках, однотонное бордовое платье-футляр с молнией и без рукавов, темно-алые губы на загорелой коже, черная волна на каре прикрывает один глаз, а второй…

Бездонный алый туннель.

Когда-нибудь я провалюсь в него и буду падать целую вечность. Тогда моя боль достигнет четвертой ступени, но пистолета под рукой не найдется.

– Вера…

Ее образ мерцал, словно дефектная голограмма. Вера тянула ко мне мелькающую руку.

– Вставай, Дима… вставай…

Слова не выговаривались. В глотке встал ком. Я не мог произнести ни слова – только мычал. Сознание больше не ощущало тело. Оно отключилось. Аппарат управления вышел из строя. Теперь я – полноценный овощ в холодильнике.

Не шевелясь и не моргая, я смотрел на Веру, а точнее – на красную дыру вместо глаза. Она приближалась, и ее голос становился отчетливее и громче.

– Дима… ты должен встать… хватит уже валяться… вставай, Дима, вставай…

Она замерла на одно мгновение, а потом…

– Встань!

Крик. Мерцание. Вспышка.

Веры нет, вместо нее – раскат грома.

И я вздрагиваю. Ступень боли – первая.

Сердце жутко колотится отбойным молотком. Дыхание сбивается задыхающимся мотором. Карлики в белом осторожно выглядывают из-за углов, подсматривая за мной. Сил не хватает, чтобы прогнать их. Да пошли они!

– Чего уставились?

Вернув контроль над телом и опершись о дверь, я сумел подняться на ноги. Кровь просит никотина. Порылся в кармане – в пачке восемь сигарет. Ночь долгая – нужно экономить. Да, к черту! Я сейчас хочу!

Когда закурил, стало легче. Собравшись с мыслями, я наконец понял, что уже замерзаю, и вернулся в теплый зал к посетителям и друзьям по несчастью. Судя по звукам за окнами, мы, правда, застряли здесь на всю ночь.

Трое мужиков, громко хохоча, не заметили моего появления. Я присоединился к ним, словно не уходил.

– Ну, и дерьмо! – Герман ударил кулаком по барной стойке – зазвенели рюмки. – Надо же было такое учудить! Эй, Дим, ты слыхал?

– Что я пропустил? – меня начало отпускать, и я нацепил заинтересованную гримасу.

Решив себя занять, принялся разливать чай.

– Расскажите-ка еще раз! – Герман хлопнул Лариона по плечу.

Герман уже вытирал слезы, покатившиеся от смеха, а Савелий и Ларион повторили для меня историю, перебивая друг друга.

– Мы же с Ларионом познакомились, когда были студентами.

– А Савелий в то время подрабатывал медбратом в хирургии.

– И у Лариона – зараза – болезнь Крона. Надо было делать колоноскопию.

– Перед исследованием нужна очистительная клизма. И вот делать-то ее поручили Савелию.

– Поскольку мы с Ларионом оказались ровесниками, нам обоим было неловко. Но я отключил «человека» и включил «медика». Мол, это всего лишь пациент, как и все другие. Вставил-вынул и пошел! Что тут сложного?

– А мне тогда делали уже клизму не в первый раз.

– И он, сука, решил подшутить.

– Ну, смешно же было! Прикольно же!

– Да, у меня чуть инфаркт инсульта там не случился! Смешно ему было!

– Я эт’самое прикинулся немым дурачком.

– Ни слова мне не сказал. Общался с Ларионом на ломаном языке. Что-то жестами пытался ему объяснить, что-то словами. И еще подумал: «Почему никто мне не сказал, что он немой?». Думаю: «ладно, надо работать».

– Ты был таким смешным. Я с трудом сдерживался, что б не начать ржать.

– Вот ты чуть ли не угорал, а я натерпелся страху! Начинаем делать клизму, значит. В общем, стоило мне приоткрыть зажим, как вдруг этот дебил выпускает изо рта воду.

– И я смотрю на Савелия, стоит с лицом лица просто, глаза выпучил. Я еще там помычать пытался, что мне «ой, как плохо», но потом все равно рассмеялся – не выдержал.

– Приколист нашелся! А это еще была моя вторая клизма! Первая не получилась вообще. Там была какая-то аномалия кишечника. Но я-то думал, что я неправильно что-то сделал. Очень волновался во второй раз. И мне досталась эта звезда «Ералаша»!

– Я вообще тогда подумал, что Савелия, реально, инфаркт на месте хватит. Ты мгновенно таким белым стал.

– Да я ж чуть не помер от испуга!

– Мне пришлось потом долго его успокаивать и в чувство приводить. Извинился, конечно, за шутку. Но, надо признать, шалость удалась. Так мы с ним и подружились, прямо в клизменной.

– Клизмой едины…

Троица снова рассмеялась. Я выдавил из себя пару смешинок за компанию из вежливости, но поддержать общее веселье так и не получилось. Меня все еще мутили воспоминания о Вере, но общение с этими юмористами все-таки помогло отвлечься и успокоило нервы.

– Вот же уморы! – хохотал Герман, держась за грудь.

Стекло входной двери резко забарабанило, когда раздались оглушительные выстрелы из «Тип-54». Вывеска «Открыто» задребезжала, а со стороны Ада раздались молитвенные стоны:

– Эй! Откройте!

– Тут кто-нибудь есть?

– Впустите нас!

– Тут полная жопа! Пожалуйста!

– Черт! Откройте! Скорее!

– Впустите! Просим вас! Кто-нибудь!

Савелий спрыгнул с барного стула и пошел открывать дверь. Герман, наполняя рюмки, заикаясь, пропел:

– Кто-кто в Теремочке живет, хе-хе?

За окнами маячили две темные фигуры. Они заглядывали внутрь, выискивая нас. Стук в стекло раздался с новой силой, и Савелий открыл дверь. На пороге, загоняемые ветром внутрь, показались две тонкие молодые девушки, промокшие и трясущиеся от холода.

– Проходите скорее, – Савелий поспешил захлопнуть дверь и защелкнуть замок.

– Спасибо вам большое.

– Вы нас очень выручили.

– Вы совсем замерзли! Проходите, присаживайтесь. Дима, у вас найдется что-нибудь теплое?

Пока Савелий провожал гостей за столик, я порылся в укромном гардеробе, нашел две шерстяные кофты и чистые полотенца.

– Уже несу!

Стоило мне пересечь зал, и девушки уже укутались в теплые мягкие сухие полотенца, накинув их на спины. Они прижались друг к другу, успокаивая судорожное прерывистое дыхание.

– Как вас зовут, милые леди? – прокряхтел Герман.

– Кира.

– Мила.

Милая леди Кира – обугленная спичка. Черные прямые мокрые волосы спутались за ушами, исколотыми гвоздиками. Ходячий кактус: прямой длинный горбатый нос и тонкие смольные губы пронзали шипики. Из ноздрей выглядывали серебряные сопельки – шарики септума. Угольная подводка растеклась и размазалась по лицу желчными слезами, вытекающими из глаз-скарабеев. Мраморная белая кожа блестела от влаги. Кира выжимала белую футболку с черепом, поверх которой накинута черная кожаная жилетка, усыпанная цепями. На большом длинном пальце, увешенном металлическими кольцами, сломан темный острый ноготок, а вот на безымянном и среднем пальцах ногти спилены нарочно. Рваные джинсы с дырами, как будто их прожгли дыроколом, комкались в мокрые складки. На ногах скрипели заляпанные заплатками ботинки. В целом, она выглядела, как будто собрала весь мусор с улицы и завернулась в него.

Милая леди Мила (Милая Мила) – нелепый бунтующий подросток, сбежавший в гетто из благополучной семьи. Точнее, сбежала она с посредственной карикатуры. Волосы – ржавая проволока – торчали во все стороны взъерошенным ёжиком. Тонна косметики больше походила на размазанную краску, чем на макияж. Белая кожа усыпана татуировками, как чемодан путешественника наклейками. Шипы, гвоздики, цепи – все острое блестело, как роса. Выщипанные тонкие красные бровки-домики подрагивали над глазами цвета синей печати для документов. Хрупкое тельце укутано в кожаную куртку, великоватую ей на три размера, а тонкие ноженьки прикрыты лишь кожаной короткой юбкой, рваными темными колготками и сапожками на платформе.

Милые леди-панки тряслись, издавая дробь зубками.

– У нас много горячих напитков, чтобы согреться. Есть особые пожелания?

Девушки переглянулись, и за двоих ответила Кира:

– Какао сможете приготовить?

– Разумеется! Два какао «Млечный путь» сейчас будут готовы.

Передав им меню для выбора ночного перекуса, отправился варить напитки. Для украшения чашечек какао со сгущенным молоком следует добавить взбитые сливки, маршмеллоу, листики мяты и ягоды. Как учила Вера: мята и ягоды смогут украсить любой десерт.

А за спиной раздавались голоса гостей:

– И как вы угодили в самую глушь в такую грозу? – задал резонный вопрос Герман.

– Мы уезжали из города, – ответила Кира неуверенным тонким голоском, – это моя ошибка. Я даже не взглянула на прогноз погоды, зная, что нам предстоит долгая дорога. Если честно, мы просто психанули. Я психанула. Мы все бросили и умчались вдаль.

– Очень романтично! – подметил Ларион.

– И безумно. И еще глупо. Прости, милая, мне не стоило так тебя подставлять. Не нужно было тебе со мной связываться.

– Все хорошо, Кира, – ответила Мила, приобняв спутницу, – ты не виновата. Мы же с тобой подруги и должны держаться вместе.

– Из-за меня ты попала в нешуточную передрягу, – стыдливо отвернулась Кира, – если бы не мои выкрутасы, ты бы сейчас лежала дома в теплой постели.

– И пропустила бы такое классное приключение?! Эй! – Мила обняла лицо Киры ладонями и повернула ее голову к себе, заставляя смотреть в глаза. – Ты шутишь? Глупости все это! Гроза? И что? Она нас не убьет! Теперь мы в безопасности. Я рада, что поехала с тобой, и ни о чем не жалею.

– Правда?

– Конечно, милая. Выбрось это все из головы. Мы с тобой вместе прошли через кучу дерьма. И какой-то ливень уж переживем. Лучше давай выберем, что поесть. Ты что хочешь?

Девушки-панки взялись за изучение меню.

– Хм, не знаю, – подумала Кира, прикусив нижнюю губу, – ой, смотри… тут есть вафли с лососем!

– Да-да, «Рыжая вафля», она еще и с мандарином! Звучит вкусно. Давай попробуем?

Савелий передал мне новый заказ:

– Две «Рыжие вафли», шеф!

– Заказ принят! Один момент!

Закончив с какао, принес напитки гостьям и отправился готовить вафли.