Блаженным вход запрещен

– А мне-то как приятно, Ларион! Очень здорово, что вы оказались сегодня здесь!

– А что случилось с Болонской?

– Никто не знает. Тайну ее исчезновения нигде не освещали. Ни одной записи, ни одного словечка. Весь мир будто сделал вид, что ее никогда не существовало.

– Быть может, она сама этого хотела? – предположил Савелий, вытирая пальцы, перемазанные соусом, салфеткой.

Герман от этих мыслей слегка приуныл.

Дальше из разговора троицы я узнал, что Ларион – писатель, а Савелий – врач-реаниматолог. Оба ушли в отпуск и отправлялись в совместное путешествие по стране. Ливень застиг их врасплох на бесконечной трассе. Им очень повезло, что они подоспели к «Перекусу на шоссе» вовремя. Двое друзей познакомились еще в студенческие годы. И с тех самых пор не расставались. Даже жить переехали в один город.

– Будет очень интересно вас почитать, Ларион, – полюбопытствовал старина Герман.

– У меня есть кое-какие наброски в телефоне. Смогу прочесть.

– Замечательно! Времени у нас с вами для этого предостаточно!

Покончив с бургером, врач и писатель, неспешно поедали картошку-фри, макая кончики соломки в чашку с кетчупом. Савелий решил закурить, и я составил ему компанию. Крепкий чай помог разогнать навязчивые образы письменности майя – больше замысловатые узоры не появлялись.

Между нами повисла короткая тишина. Молчание нарушали раскаты грома и шумная дробь капель дождя. Сероватый табачный дым обволакивал зал, и, казалось, что среди бессвязных воплей бури я услышал голос Веры, кликавший мое имя. А вместе с ним в мозг ударили воспоминания о прошлом, полном счастья и приятных хлопот. Наше маленькое кафе у заправки только-только зарождалось, вырастало из-под земли на песчаном пустыре на обочине бесконечного шоссе.

Помню, как повесил над дверью яркую вывеску, сделанную из старых автомобильных номерных знаков, гласившую «Перекус на шоссе». Спустя годы она малька покосилась, и сейчас лишь напоминает о моей невыносимой лени, порожденной болью и тоской. У входа лежит затоптанный коврик, сшитый из старых автомобильных покрышек: провозился с ним весь август.

На входную дверь нахально глазеет стена, покрытая граффити, изображающими кексы и бургеры. Я случайно оставил размазанную глазурь на стене. Вместо того чтобы убирать, Вера решила создать «арт-инсталляцию», которая впоследствии стала визитной карточкой кафе. Другие стены мы обклеили фотографиями автомобилей, а поверх повесили картины – самодельные работы, вдохновленные видами заправки, собранные из старых запчастей, оставшихся от ремонта. Одна из картин – это «машина времени», нарисованная из кусочков автомобильных шин. А спустя месяц после открытия появилась «стена благодарностей» – идея Веры. Эта традиция начала действовать после того, как один нежданный посетитель оставил душевную заметку о том, как вкусный бургер помог ему пережить увольнение с любимой работы в театре и развод с женой – сложный выдался у парня день. А за барной стойкой Вера повесила старинный кофейник, найденный на чердаке на даче ее бабушки. После реставрации он стал не только элементом декора, но и кувшином для воды на столах.

В углу рядом с входом в морозильную камеру я повесил старый полицейский фонарь. Этот фонарь, согласно Вериной легенде, «потерял ориентир», пока его нашли в куче старых запчастей в гараже ее отца. Потолок покрыт галогенными лампочками «глазками» в виде автомобильных фар и настенными торшерами, соединенными старыми рулевыми колонками.

В ряд у окон выстроились столы, созданные из переделанных бензоцистерн. Однажды я нашел старую цистерну на свалке, а Вера предложила превратить ее в стол. После нескольких усилий по очистке и полировке, цистерны стали центральным элементом, вмонтированным в деревянные ножки. Кресла – старые подлокотники от мотоциклов, которые случайно удалось спасти на ярмарке. Механик, который занимался ремонтом мотоциклов, решил избавиться от них, и я, доедая пиццу с перчиками чили, понял, что эти подлокотники идеально подойдут для создания необычного сиденья – Вере очень понравилось.

Над барной стойкой висят лампы, сделанные из кастрюль и сковородок. Вера нарыла это барахло на старой даче. Она не захотела их выбрасывать и привезла кучу металлолома мне с поставленной задачей – освещение. И касса тоже винтажная, для красоты. Некогда это была старая железнодорожная тележка, на которой продавали фрукты на вокзале. Бабушка Веры, чьи записи из поваренной тетрадки мы использовали в меню, подарила ее, украсив золотыми значками с рецептами. На барной стойке ютятся разнообразные стаканы, каждый из которых был собран нами в разных городах: один был куплен на блошином рынке в Париже, другой – в старинном магазине в Риме, а какие-то нам дарили друзья, вернувшись из путешествий. А вот столик с разными соусами и специями – моя идея. Я собирал рецепты с кухонь всех стран мира и долгими ночами экспериментировал с готовкой.

И, наконец, в углу приютили старый граммофон, найденный Верой на барахолке. Он еще рабочий. Она всегда мечтала найти пластинки Элвиса и послушать их. Но не успела.

Она вообще мало, что успела…

– У всех своя лориста…

– Что это значит, Савелий? – спросил Герман, подперев кулаком щеку.

– Так у нас говорили в медицинском, когда в компании повисала тишина. Что-то вроде «седьмой минуты седьмого часа».

– Мгновение распятия Христа, – пояснил Ларион.

– Иногда в стационар пациенты приносили с собой свои лекарства, которые они пожизненно принимают. Многие получали гипотензивную терапию. И у каждого была своя лориста. В какой-то момент эта фраза прижилась, и ее стали говорить в минуту возникшей тишины – вот и все.

– У всех своя лориста, – повторил Ларион.

– Очень интересно! – Герман подался вперед. – Савелий, вы сказали, что работаете врачом?

– Реаниматологом, – уточнил медик.

– Это же жутко интересная работа! Вам, наверное, приходится часто «качать» людей?

– Постоянно.

– Расскажите об этом. Какой жизнью вы живете? Что у вас происходит на работе? С чем доводилось сталкиваться?

– Это не самое интересное…

– Пожалуйста! Это должно быть очень увлекательно!

– Если так хотите…

– Конечно-конечно! Рассказывайте!

Шум дождя нарастал.

Между молниями и громом я слышал голос Веры. Она говорила со мной так, будто стояла рядом и шептала слова на ухо. Имя. Мое имя. Одно лишь слово «Дима» бесконечно аукалось в глубинах сознания.

Вера звала меня, а мне не хотелось идти за ней. Замолчи. Тише, тише…

Стараясь прогнать ее образ, я сосредоточился на истории Савелия.

У всех своя лориста…

– Знаете, я всегда хотел спасать людей. Но когда пришел на работу, выяснилось, что я должен их убивать…

Савелий

Говорила мне мама: «Становись офтальмологом».

А вообще, изначально вся эта затея с медициной получилась из-за моей упертости. Из-за нее же я и стал в конце концов реаниматологом. Но до поступления меня вся семья отговаривала идти в мед. Что угодно! Понимаете? Вот, что угодно: только не медицина! Однозначно – нет! Нет и еще раз нет! «Только через мой труп» – верещал отец. И что вы думаете? Пф, меня уже было не остановить. Мама – кардиолог. Папа – торакальный хирург. У меня был выбор? Нет! Черт возьми! У меня не было выбора, но мне активно навязывали видимость его существования. А что еще оставалось? Юрист? Учитель? Айтишник? Финансист? Предприниматель? Что я еще мог выбрать, когда в детстве из всей серии книг «Я познаю мир» у меня была только «Медицина»?

У меня синдром полиорганной кривожопости, понимаете? Поэтому я подался в медицину.

Так я оказался на втором месте. Сначала в учебе, потом в профессии. Ты не можешь быть первым, когда оба твоих родителя – выпускники с красным дипломом. И что тебе говорят преподаватели, знающие твоих родителей? «Какого это быть на втором месте?». Очень смешно? «Когда начнешь соответствовать прославленной фамилии?». Мне было не до смеха! «Какого это быть, позором таких родителей?». Позором… у меня не получилось закончить с красным дипломом. Завалил сессию на третьем курсе из-за стресса и давления со всех сторон. А что еще ты можешь поделать, когда прямо на экзамене тебе преподаватель говорит: «Поздравляю! Вы убили человека!». Как бы громко я тогда засмеялся, если бы знал, что в будущем для меня это станет обычным делом!

Второе место. Серебро. Самая обидная позиция. Это мне и родители сказали, услышав из моих уст слова по типу «ПИТ», «ремка», «анестезия». Мама заверила меня, что в кардиореанимации на первом месте – кардиолог. И его правая рука – реаниматолог. Отец то же самое повторил про операционную. Кто главный в операционной? Хирург! А кто сидит в телефончике? Анестезиолог.

Моя специализация – врач второго эшелона. Запасное звено. Заместитель победителя. Я даже не лечу, а лишь восстанавливаю жизненно-важные показатели и функции организма! Но что я им сказал? Да то, что не считаю офтальмологов врачами. И ЛОР-ики – недоврачи. Что там такого? Глазик, носик, ушко?! Вы это серьезно?!

Для меня врачом всегда был тот, кто вот знаете… кто вот держит в руках сердце… живое сердце! И он может своими руками его «завести». Для меня врач – это про руки. Руки делают врача врачом! Руки и мозги!

Адреналин. Мне его всегда не хватало. Моя жизнь казалась слишком стерильной. Я там, где есть смерть. Понимаете? И так должно было быть всегда.

Рассказать анекдот про реаниматолога? Значит так, самолет. Внезапно в салон к пассажирам вбегает бешенная стюардесса с потрепанными волосами и съехавшим вбок воротничком рубашечки. Она громко кричит в коридор: «Здесь есть реаниматолог-анестезиолог?! Нужна помощь! Там человеку плохо! Нужен врач – реаниматолог! Кто-нибудь!». Один пассажир откликается на крики стюардессы. Мужчина средних лет в синем пиджачке. Он неспешно встает, сглатывает комок и поправляет черный галстучек. Прокашлявшись, мужчина отвечает: «Ну, я, допустим, реаниматолог-анестезиолог. Что случилось?». Стюардесса хватает его за руку и вводит в курс дела: «Пойдемте скорее в бизнес-класс! Там хирург делает операцию! Вы ему нужны! Скорее же!». Они проходят в бизнес-класс, а там обустроена мини-операционная, отгороженная ширмами и шторками. Реаниматолог заходит внутрь. На разложенном кресле – пациент. Рядом – хирург. Идет настоящая операция. Реаниматолог задает уточняющий вопрос: «Мне сказали, что вам нужна помощь реаниматолога-анестезиолога. Чем могу быть полезен? Что от меня требуется?». А хирург, отрывается от раскрытого живота, смотрит на коллегу и отвечает: «О, анестезиолог! Будь другом, лампочку поправь!».

И я решил, что буду поправлять лампочку…

Не хватало мне адреналина. Жизни не хватало. Острых ощущений. Люди при таких дефицитах катехоламинов с парашютами прыгают! А кто-то и без них! Эх! А я что? А мне сердце в руки подавай! На, качай! Жмык-жмык, жмык-жмык! И завелось, забилось! Вот это – медицина! Вот это – настоящий врач! Вот это – жизнь!

А все эти ваши… кто там? Глазики, носики… да идите вы! Я для чего столько учился, а? Я хочу открывать шкаф с лекарствами и видеть перед собой всю фармакологию! Я хочу ставить подключички. Хочу делать трахеостомы и коникотомии! Хочу делать пункции: плевральную, перидуральную, люмбальную! Словом, хочу быть экспертной профессиональной медсестрой…

«Будешь самой лучшей медсестрой, сынок», – так сказал отец.

Флаг в руки! Дали добро. Поддержали. Спасибо и на этом, милые, дорогие, любимые мама и папа. Люблю я их, славные они. Хотели как лучше, а получилось, как всегда – как я захотел.

Вот вы знаете, что такое учеба на шестом курсе медунивера? Следующее лето – чертова черная непроглядная пропасть. Бездна. Слепая тьма, в которую тебе предстоит прыгать. И лететь. Долго лететь. Приземляться будет больно и неприятно. А все почему? Тепличные условия, понимаете?! Зона комфорта. Принудительное обучение в течении шести лет. Инкубаторий врачей.

Пары, лекции, практика, занятия, экзамены – учеба, учеба, учеба. Немного работы. Потом работаешь и подучиваешься. Но ты только и делаешь, что бесконечно учишься. У тебя есть расписание на завтра, на месяц, на семестр, на год. У тебя есть учебный план на шесть проклятых лет. Ты в комфорте. Ты в безопасности. Ты в домике. Все предопределено. А что потом? Пошел к черту во взрослую самостоятельную жизнь! На улицу! В больницу! В поликлинику! В ординатуру! Или таксуй, мать твою, потому что ты больше ничему в этой жизни не научился! Если не умеешь лечить – ты бездарь. Ты обречен. Ты ничего не можешь.

После шести лет нас выбрасывает на берег. Матери-птицы выкидывают из родных гнезд. Летай сам! Куда хочешь! Выбор большой. Хочешь трупы вскрывать? Пожалуйста! Хочешь быть космическим врачом? Пожалуйста! Хочешь заниматься ядерной медициной? Пожалуйста! Хочешь быть спортивным медиком и мотаться по всему миру с футболистами, подкалывая им допинг и прикладывая лед к коленкам? Пожалуйста! Все дороги открыты: гуляй – не хочу!

Ты в открытом океане, в потоке бурлящей жизни. И ты понятия не имеешь, куда тебя занесет. Попадешь ли ты в ординатуру со своими дерьмовыми баллами? Или засядешь терапевтом на первичное звено в поликлинику? Никто не знает. И ты не знаешь. И где ты будешь учиться дальше? Где жить? Куда занесет тебя стерва-судьба? Да черт его знает!

Нервы на пределе. Вы же понимаете, к чему я веду? Центральная нервная система просто не справляется с таким потоком внутреннего напряжения. Панические атаки. Депрессии. Суициды. Всякое бывало. Выпускники буквально на стенку лезут из-за страха неизвестного.

Как-то раз будучи студентом пятого курса я поинтересовался у шестикурсников: как они справляются со стрессом. Авось, думаю, помогут добрым советом. Подготовлюсь морально. Угу-угу, подготовился…

У меня было три респондента. И три варианта действия – один круче другого. С первым все было просто. Он состоял в отношениях, а потому радостно ежедневно жил половой жизнью, снимая напряжение. Как сейчас помню, он сказал: «Знаешь, если бы не моя девушка, я бы давно на крючке висел. Она меня из такой ямы вытаскивает. Сам бы я не выкарабкался». Девушки у меня на горизонте не намечалось, а потому этот вариант сразу отпадал.

Второй предложил альтернативу – закидываться всем, что найдешь в процедурном кабинете в шкафу. Витамины, нормотимики, антидепрессанты. Радостно глотай психостимуляторы, делай капельницы с аскорбинкой на глюкозе и будет тебе счастье. Вот только целая горсть колес покоем его не обеспечивала. Нельзя закинуться антидепрессантами и стать счастливым. Так не работает. Настроение можно только самому себе поднять. Словом, сажать печень и почки я не захотел.

Что делал третий выпускник, чтобы справиться с навалившимися проблемами? Бухал. Баста. Все! Итого мы имеем: один оргазм и две посаженные печенки. Ни один из вариантов действий в моем случае не представлялся мне оптимальным.

Вывод простой: мне конец.

Но я выжил! Я перед вами! Потрогайте! Да, живой-живой! Спросите как? Это такой же глупый вопрос, как если бы вы спросили у Лариона, откуда он черпает свое вдохновение для книг. Понятия не имею. Ошибка выжившего, полагаю.

А стрессов на последнем году обучения предостаточно. Взять вот, к примеру, выпускную научно-исследовательскую работу. Она меня знатно поимела во все семь отверстий! На кой черт я тогда согласился писать «научку» по неврологии? Чем я только думал?

Рассказываю. Мне досталась тема, посвященная реабилитации пациентов после инсульта с помощью роботизированной перчатки. У меня для работы был всего лишь один пациент. С ним я проводил по десять субтестов с этой перчаткой и каждый раз получал разные противоречивые результаты. Причем никто до меня подобной работой не занимался. Я не мог найти об этом никакой информации в интернете! Никаких результатов других исследований! Если что-то и находил, то все было обтекаемо. Писали что-то по типу «результаты оказались эффективны». Проклятье! Но самая большая проблема – мой научрук. Ему все не нравилось. Он постоянно присылал мне работу для исправлений. Правки, правки, правки, правки, правки! Как же меня это достало! Бесконечные правки! Он мне весь мозг вынес! Я исправлю. Принесу. Не так! Исправлю. Он исправляет свои же исправления. Он что-то говорит. А я не понимаю, чего он от меня хочет. Я говорю: «Я вас не понимаю!». Он все равно на своем тарабарском… черт бы его побрал!

– Проверьте оформление, пожалуйста. У нас требования от деканата.

– А я не знаком с требованиями деканата.

Придурок!

– Объясните, пожалуйста, что конкретно вам не нравится. Я все доработаю.

– Ваше исследование недостаточно релевантно, добавьте больше анализирующих категорий, рассчитайте коэффициенты достоверности, оформите результаты субтестов в таблицах, а еще лучше постройте для меня графические изображения.

Какие графики? Какая статистика? Какая релевантность? У меня один пациент! Один!

В то время, как мои одногруппники, просто копировали и вставляли готовые статьи – вот это настоящая наука! Что делал я? Исследовал то, что не поддавалось никаким анализам и синтезам! Я искренне не понимал, что он от меня хочет. Но я работал. Я исследовал. Я составлял таблицы, графики, схемы – старался!

– Пожалуйста, проведите спектральный анализ данных. Вам необходимо вычислить все возможные вероятности и исходы. Важно представить полученные выводы в виде гистограмм с временными рамками и выраженностями реабилитационных потенциалов.

Чувак, ты хоть понял, что сам сказал?

Я не удивился бы, если через пару лет увидел бы его надутую морду в новостях с заголовком: «Преподаватель медицинского университета получил Нобелевскую Премию по медицине за выдающиеся заслуги в реабилитации пациентов после инсульта с применением роботизированной перчатки».

Другие свои «научки» писали за один-два дня, а я со своей два года провозился. Ночи не спал. И все не так! Все не этак! Тьфу!

В итоге я забросил работу со статистикой и представил исследование в виде клинического случая. Сработало. И никто мне ничего сказать не посмел. Но нервы эта галиматья потрепала мне знатно!

Как же я рад, что все это закончилось! Одни трудности остались позади, но самые настоящие сложности подло поджидали меня в будущем…

Вернемся к выбору профессии. Смешно, да? В двадцать пять лет все еще думаешь, кем станешь, когда вырастишь! Пока все твои ровесники уже второго рожают и ипотеки закрывают, ты только в жизнь выходишь… с горящим задом!

Рассматривал ли я другие специальности? Разумеется. Но ни одна из них не обладала для меня такой же мазохистической притягательной силой. У меня с реанимацией БДСМ-ные отношения, если вы понимаете, о чем я.

Благородство, доброта, смирение и милосердие. То же самое, но наоборот.

Родители предлагали пойти по их стопам. Мама тащила за собой в кардиологию. Надо отдать ей должное, у нее почти получилось. Но все эти гипертонические болезни… буэ… такая скука смертная! Мало. Мне мало.

Отец заманивал в операционные. Вот только это длительное стояние на Угре у стола меня совсем не воодушевляло. Больной позвоночник. Посаженное зрение. Да еще и очки постоянно потеют. А если долго маску носить, то заработаешь эмфизему легких. Да и копание все это… скальпель, разрез, подшить, отсосать…

Я хотел, чтобы жизнь отсасывала у меня, а не наоборот!

Нудно, долго, кропотливо. Конвейер. Однообразие. Раз на раз не приходится, конечно. Случаются осложнения…

Но вот оно мне надо?

На кого я буду похож? На одного из этих хирургов-рентгенологов? Вы знаете, как выглядят за работой хирурги-рентгенологи? Вот лежит пациент, а они рядом встанут, головы запрокинут вверх и глазами долбятся в свои экраны, не моргая. А руками внизу приборами что-то там копошат, будто дрочат. И вот они стоят, наяривают там у себя внизу, приоткрыв рты от духоты и жары, как озабоченные собаки.

Зачем мне это? Вот и я так подумал!

Хирургия прошла мимо.

За советом обратился к преподавателям. Спросил: «Стоит ли идти в реаниматологи или лучше выбрать менее адреналиновую специальность?». Ответ получил исчерпывающий: «Все зависит от того, как долго вы хотите прожить, молодой человек». И молчок. Думай сам. За последствия отвечать только тебе одному.

Лишь я один определяю реальность. Схватив судьбу за шею, я устроил свою жизнь.

Как вы уже понимаете, жить мне осталось недолго.

Я выучился на реаниматолога-анестезиолога и приступил к работе. Вот тут-то и началась настоящая musculus gluteus maximus!

Девяносто… нет-нет, девяносто шесть… да, девяносто шесть ребер я сломал, строя карьеру в отделении интенсивной терапии.

Чуть что – сразу вызывают реаниматологов. Мы – терапевты в бегах! На эндоскопии остановка сердца! И эндоскописты никогда не «качают», хотя должны. Но они ждут нас – экспертов – тех, кто должен выполнять свои рабочие обязанности. Обслуживающий персонал по борьбе с уходом на тот свет. Мы крадем пассажиров Харона. Мы прячем души от Старухи с Косой. Мы задерживаем поезд, отправляющийся в Рай. Мы – спасательный круг, вытягивающий людей из моря погибели. Мы им говорим: «Show Must Go On, сука! Живи!». Они требуют продолжения банкета. И мы им его обеспечиваем. Мы выдаем им индульгенцию от смерти. Временно, разумеется.

Конечно, вытащить удается далеко не всех. Очень часто ты заведомо знаешь, что шансы равны нулю. Но протокол есть протокол. Надо «качать», если родственники смотрят. И ты начинаешь играть свою роль, отрепетированную и заученную почище, чем «Отче Наш». Снова входишь в ритм тридцати к двум и напеваешь в голове «Jingle Bells». Но лично я предпочитаю Bee Gees «Stayin' Alive». Для меня этот гимн жизни давно стал похоронным маршем. Под эту песню я открыл персональное маленькое кладбище. У самого края зеленой лужайки, усыпанной каменными надгробиями, крестами и ангелами, стоит деревянная табличка, а на ней надпись мелом: «Это твоя вина, неудачник». Хотел адреналина? Получи. Распишись. Не ной.

Была у меня коллега, она давно не работает. Мощная боевая женщина. Маргарита Лучанская. Мы называли ее Марго. За свою карьеру она повидала много смертей. Она выработала стальной характер и обросла броней – панцирь покрепче, чем у Черепахи Тортилы. Маргарет Тэтчер нашего отделения. Непотопляемая Молли Браун. Она была лучшей.

Но ее сгубила маленькая девочка Ева. В карьере каждого врача рано или поздно появляется такая Ева, проводящая жирную черту в его жизни, деля ее на «до» и «после». Евой может стать кто угодно. И она всегда появляется в самый неподходящий момент. Ты можешь быть уверен в себе на все сто. Ты можешь быть профессионалом. Ты можешь «качать» каждый день, делать искусственное дыхание рот в рот и видеть смерти с самого утра, не выпив утреннюю чашечку кофе, но Ева придет в твою жизнь и уничтожит тебя. Ты перестанешь быть уверен в себе навсегда.

Ева уничтожила Марго. Ей было двенадцать. Она поступила в тяжелом состоянии. Не буду врать – диагноз не помню, не суть. Знаете детей-ангелов? Ева – одна из них. Бездонные голубые глаза, белоснежные волосы, нежная кожа. Невинность. Нежность. Первозданность. Непорочность. Да, она могла быть ангелом… ведь только ангелу под силу сокрушить стойкую Марго.

Все отделение крутилось вокруг Евы. Ее любили. С ней проводили время, общались, играли. Она могла развеселить все отделение. Милая, душевная, нежная, славная девчоночка. Марго прикипела к ней, и это стало ее роковой ошибкой. Ева умерла. Марго лично проводила дефибрилляции, но все безуспешно. Харон забрал малышку. И Марго заработала инфаркт. Ей было сорок пять. Адептка ЗОЖ. Но работа сгубила ее.

Прошло время, и Марго встретила на улице родителей Евы. Как это обычно бывает: встретились, зацепились языками, разговорились. Потом мама девочки достала телефон, и Марго увидела на экране фотографию Евы. Итог – второй инфаркт. Марго написала увольнительную «по собственному желанию».

Появление Евы в жизни врача – вопрос времени. Можно вешать на себя бесконечное количество доспехов, но маленькая Ева расплавит их в считанные мгновения. Я всегда боялся встретить свою Еву.

Жизнь обошлась со мной жестоко. Моей Евой стала моя жена.

Наденька…

Она работала рентген-лаборантом. Мы встречались два года и поженились. Планировали завести ребеночка. Наденька уволилась, чтобы не вредить себе излучениями. В один из дней ей поплохело. Опоясывающая боль в левом подреберье, рвота, температура, желтушность склер. Острый панкреатит. Сразу в хирургию. Операция. А на столе обнаружился панкреонекроз.

Наденька стала моей пациенткой.

Лежал у меня тогда алкоголик с панкреатитом. В отличии от него, Надя выпивала бокал шампанского или белого вина только на Новый год и в день рождения, а болезни у них оказались одинаковые. Алкаш тот выжил. «Прокапался» и ушел дальше пить: горбатого могила исправит. А Наденька вот…

Я не отходил от нее ни на шаг. Мы лежали вместе на койке и держались за руки. Мы поселились в ПИТе. Я не уходил домой ни на день – всегда оставался подле нее. Мы жили там. Я не отпускал ее. Я боролся за нее. К борьбе за ее жизнь подключились все мои коллеги, вся больница.