Блаженным вход запрещен

– Не бойся, милая, – первым за Киру вступился Герман.

Девушка, не ожидая получить союзника в лице старика, потупила взгляд, задержав дыхание.

– Ночь запечатает истину в этих стенах.

– Вы никому не расскажете? – Кира с волнением осмотрела всех присутствующих.

– А зачем нам это делать? – резонно подметил Савелий, подперев кулаком левую щеку.

– Что будет сказано в этом кафе сегодня ночью, останется в этом кафе навечно, – Герман взялся за бутылку и разлил остатки водки по рюмкам.

Заметив недвусмысленное подмигивание старика, я отправился на поиски новой бутылки.

– Вы правы, – Ларион поерзал на стуле, – Савелий уже раскрыл перед вами душу. Теперь это сделала Кира. А чем нам еще заниматься, пока ждем конца Ада на Земле? Давайте продолжать в том же духе. Быть может, если каждый выскажет все наболевшее, то это всем нам поможет. Скажите, Кира, вам полегчало, когда вы поделились с нами своей историей?

– Если честно… мне стало спокойнее, когда вы поддержали меня. Вы не засыпали обвинениями, не позвонили в полицию, не стали делать ничего что бы… вы выслушали меня и сказали не бояться. Теперь я не боюсь. Спасибо вам большое… да, мне стало легче. Это помогло.

– Превосходно! – Герман поднял рюмку, призывая соседей по столу присоединиться к нему.

Савелий, Ларион и Герман снова выпили, а я отыскал новую бутылку и поставил на стол.

Ночь перестала быть томной.

Начало впечатляющее.

Подведем первые итоги. У чувака с медицинским образованием имеется целое виртуальное кладбище, а девчонка-панк исповедалась и призналась, что переехала какую-то женщину два часа назад. Осталось выяснить, сколько народу завалил писатель, и кого еще пристрелил в своей жизни Герман, кроме бешенного Хлыста.

– Я так переживала, Кира! – Мила прижалась к подруге, крепко обняв ее. – Сначала подумала, что это плохая идея – все рассказать. Мне самой стало страшно. Я видела тебя в тот момент, но не могу даже представить, что ты чувствовала. Бедная… Кира… я не хочу, чтобы ты винила себя.

– Но я буду, Мила. Я убила ту женщину, и этого ни один сраный Иисус не изменит. Мне с этим жизнь жить.

– Ох, Кира… – из глаз Милы брызнули слезинки.

Кира провела ладонью по щекам подруги, вытирая соленые ручейки, и сказала:

– И я не верю в Иисуса, не верю в божков на облаках… Сейчас мне от этого даже легче. Я не попаду в Ад, если их всех не существует. Я просто исчезну. Но только совесть останется. И память… ее лицо… я буду засыпать и видеть его… я знаю. От этого мне не сбежать. Оно будет преследовать меня в кошмарах до самого конца.

– Кира…

– Нет Ада страшнее того, который мы возводим себе сами, – Ларион откупорил бутылку.

– Запишем это в список великих цитат великих людей! – Савелий хлопнул друга ладонью по спине.

Живот скрутило – проклятье!

Желудок вопит от голода и пожирает сам себя, но я не хочу его кормить. Я не голоден. Может, попить воды?

О чем они там бормочут? Ох, Ларион! Ты чертовски прав! Этот писака даже не представляет, что попал в самое яблочко!

Адом для этой девчонки станет мертвое лицо незнакомки, сбитой украденной приорой. Всего-то! Милое летнее дитя, ты еще не знаешь, что такое настоящий Ад.

Там кишки собрались выйти погулять или мне запихнуть в себя развратный сэндвич, чтобы ублажить желудок? Держи стакан воды, мышечный поганец! Выпей и угомонись! Тебе мало? Сейчас ты у меня получишь яблоко, паршивец!

– Я скоро.

Морозильная камера. Мое убежище. Моя крепость. Моя обитель тишины и покоя.

– Вы еще здесь? Кыш отсюда! Кому сказал!

Маленькие засранцы разбежались по углам. И когда они уже от меня отстанут? Им медом здесь намазано? И чего им вообще понадобилось в холодильнике?

Овощи, фрукты, яблоко.

Хрумк-хрумк-хрумк. Так-то лучше, да? Тебе этого не хватало? Теперь ты наконец успокоишься и дашь мне пережить эту безумную ночь? И без твоих выкрутасов тошно!

Жуй, глотай, не подавись. Лучше? Лучше.

Эти колеса меня сегодня доконают!

Почему здесь так холодно? Конечно, в морозилке всегда холодно, но снежных осадков прежде не наблюдалось…

Господи боже! Ни минуточки покоя! Что там опять за дьявольские завывания?

Стоит показаться в зале, как замороженная индейка с яблоком в зубах, в ушах тут же начинает петь Элвис!

Это «Hound Dog»? Определенно, «Hound Dog».

– Дима, все в порядке? – Герман с недоумением пялится на меня. – Чего ты пристал к граммофону?

– Я? А-а…

Мир на долю секунду становится четким, а мое самосознание критичным. Меня застукали за тем, как я угрожаю кулаком граммофону, словно требуя от него прекратить верещать, промахиваясь мимо нот.

– Порядок, да… Просто протереть хотел…

– Проголодался? Может, ты себе что-нибудь сварганишь, хм?

– Позже, Герман. Этого пока хватит, – машу ему яблоком, словно конфетой хвастаюсь перед ребенком.

– Яблоком не наешься.

– Позже, Герман, позже…

– Лады, как скажешь, Дим, – Герман вяло махнул рукой, – Я тебе не нянька.

Потом старик развернулся к остальным. Они о чем-то болтали, но их голоса померкли в пучине «You ain't nothin' but a hound dog, Cryin' all the time», когда я увидел Веру, улыбающуюся мне через плечо.

Какого…

Она подмигнула и веселой походкой прошла за столик. Уселась, скрестив тонкие ноженьки, и игриво поправила волосы, убрав непослушный локон за ухо. Оба глаза… оба целых глаза блестели хлорофиллом, не отрываясь от меня.

Она так же прекрасна, как в день, когда мы встретились. Такая же милая и задорная. Такая же живая…

Вера…

Надеюсь, я не болтаю все это вслух? Никто не взглянул на меня с подозрением. Значит, я помалкиваю. Пора бы уже начать контролировать свои действия и в особенности – движения губ. Совет дня: держи рот закрытым, если хочешь произвести впечатление адекватного человека, даже в самой абсурдной ситуации.

Хрумк-хрумк-хрумк.

За вкусом яблока следует рвотный рефлекс. Надеюсь, тебе этого хватило приятель. Огрызок отправился в помойку. Вера посмеялась надо мной, прикрыв вишневые губки ладонью. Она поспешила нацепить серьезное лицо и напомнить мне кое-что важное:

– Ты всегда ненавидел зоопарки…

Тогда до меня дошло, что началась следующая стадия прихода.

Старик, писака, докторишка, панки – все они мигом превратились в пародии на египетских зверобогов. Человеческие тела сохранились, а вот головы…

Голову потерял тут только я один.

Над дряблым телом Германа выросла чешуйчатая зеленая пустынная ящерица с большими апельсиновыми глазами и черными зрачками-горошинками. Он продолжал говорить человеческим голосом, высовывая длинный фиолетовый язык, время от времени облизывая головешку.

Шея Лариона вытянулась и покрылась шерстью, а ушки встали торчком. Рыжая лама с придурковатыми смольными глазами с любопытством озиралась по сторонам. Гребаный император Куско!

Никогда не понимал в чем разница между бегемотом и гиппопотамом, но Савелий стал одним из них. При этом маленькие очки остались сидеть на громадной морде. Он зевал, широко раскрывая розовую пасть с жуткими клыками.

Темные волосы Киры покрылись перьями, а ее острый нос превратился в клюв. Татуировки заполонили чернотой всю кожу, и вот уже угольная ворона с фиолетовым отблеском жеманно лопочет с подругой по соседству.

А вот подруга – рыбка, крылатка-зебра, усеянная разноцветными веерообразными плавниками с острыми ядовитыми иглами – безмолвно хлопала ротиком, кивая и поддакивая.

Новый пантеон египетских божков дружно общался, не обращая на меня никакого внимания. Элвис завывал «Hound Dog» все громче и громче, прогоняя несчастные два куплета по пятому кругу. А Вера бессовестно исчезла, оставив меня один на один с новоиспеченными зверобогами.

И как прикажете ухаживать за этим зверинцем?

Панику в зародыше заглушили выстрелы из «Тип-54».

– Кто это там еще? – ляпнула ящерица.

– Снова гости! – бегемот (или гиппопотам) размял пасть.

– Я открою! – ворона вскочила с места и подбежала к входной двери.

Выстрелы повторились с новой силой, и Элвис наконец заткнулся. Двери кафе снова открылись, впуская нового посетителя. Им оказался полноватый пингвин с сумкой наперевес, вкатившийся через коврик из автомобильных покрышек.

Перестань! Срань Господня! Прийди ты уже в себя!

Какой еще пингвин?!

Очнись! Дима! Очнись!

Давай! Возьми себя в руки, окурок шмальной дряни!

Одной пощечины вполне достаточно, чтобы согнать галлюцинаторный приступ и вернуть миру первозданный облик. Элвис умолк, а зверобоги исчезли.

– Добро пожаловать в «Перекус на шоссе»! – пора возвращаться к работе.

Знаете этих жирных придурковатых бабушкиных внучков? Аутистичные неуклюжие девственники. Их несложно вычислить в толпе: прыщавые пухлые щечки, жиденькая мочалка на голове, астматическая одышка. Их туго пеленали в детстве, а потому они всю жизнь кутаются в слои толстовок, курток и шарфов. Еще у них бывают жилетки с кучей кармашков для колес и ингаляторов, или походный рюкзак, или старпёрская потрепанная сумка цвета хаки со скрепками-бегунками. Один такой экземпляр этой человеческой касты и появился на пороге, заливая пол дождевой водой.

Звали его…

– Вениамин. Для друзей – просто Веник.

Вымышленных друзей, разумеется.

– Ой! – подпрыгнула Мила. – А у меня кота Веником звали! Только он умер от ожирения, когда мне было 15… Сердце не выдержало…

Она это вслух сказала, или мне послышалось?

Неловкое молчание развеял Савелий:

– У всех своя лориста…

– Я что-то не так сказала? – Мила прикрыла рот маленькими ладошками. – Простите…

– Ла-ди-да, ла-ди-да… – напел себе под нос Ларион, опустив взгляд в пол, прикрывая глаза рукой.

Стараясь сменить тему, Герман взял ситуацию под свой контроль, заговорив с прибывшим гостем:

– Расскажите, как вы здесь…

Но его вопрос опередил ответ Веника:

– Я тут рядом вообще-то ходил. Гулял под звездами и высматривал пришельцев. Они уже давно установили за мной слежку. Я оставил на поляне свой телескоп. Надеюсь, его не унесло ветром слишком далеко. Направляясь к вам, я составил в голове ориентировочный маршрут, по которому мог покатиться мой телескоп, опираясь на скорость и направление воздушных грозовых потоков. На самом деле первые тридцать шесть минут я пытался его догнать и вернуть, но стихия оказалась слишком кровожадной. Утром мне предстоит вернуться на полянку и отыскать свой телескоп. Без него все мои изыскания пойдут НЛО под турбину!