Хоровой дневник

Когда в зал входит Вадим Александрович, гвалт начинает стихать. С ним в классе сразу возникает рабочая сосредоточенная атмосфера: его шаг нарочито бодрый, спина прямая, как на параде, взгляд острый – но добрый. Дирижер – это батарейка, от которой работает хор, удивительный и живой музыкальный инструмент; он задает настрой и дисциплину.

Пара мгновений проходит в тишине и ожидании, и тут же начинается распевка, вещь такая же важная, как и разминка у спортсменов: десять кругов по гамме, прыжки через пол-октавы, синхронный разогрев связок. Без этой процедуры через пятнадцать минут начну хрипеть не только я, но и все остальные. После долгого перерыва даже распевка действует, как пробежка после болезни: ты наконец чувствуешь, что по-настоящему дышишь. Нечто, одеревеневшее внутри, начинает расправляться и потягиваться, кровь приливает к лицу, а собственный звук самым приятным образом разлетается по залу с хорошей акустикой и даже ощутимо резонирует в черепе.

Через добрых пятнадцать минут распевки обнаружилось, что мой голос никуда не делся и не заглох. Я уже начал было надеяться, что его хватит на последующий часовой репетиционный марафон.

– Начнем с «Ерунды», – объявил Вадим Александрович первое произведение будущей концертной программы. Кто-то из мелких хихикнул: ну не могут дети спокойно слышать от серьезных взрослых такие несерьезные слова.

Раскрыли нотные папки. На вид ничего страшного, благо я, без ложной скромности, отлично читаю с листа – опять же спасибо хору. Но из «Ерунды», как выяснилось, у меня не выходило ничего, кроме ерунды. Оказалось, что, помимо голоса, стоило разбудить и артикуляционный аппарат, который отлично справлялся с медицинской латынью, но от нескольких минут быстрого пропевания «бом-бомы-бом-бомы-бом» напрочь отказал. Затем обнаружилась пара опасных мест, где сольно поверх всего хора вступала наша шестерка теноров – с высокой неудобной ноты я дал петуха. И если в хорах и оркестрах «Серьезных Академических Учреждений» на споткнувшегося коллегу не принято оборачиваться и смотреть, показывая, что уловил его фальшь, то в хоре мальчиков это правило оставалось не только негласным, но и вовсе неизвестным. Задора во мне поубавилось, и следующее опасное место я спел так, что не услышал сам себя, – зато никто не оборачивался.

Следующий час репетиции пролетел слишком быстро. Голос все-таки пропал, продержавшись почти до самого конца, многие произведения действительно всплыли из недр памяти, а многие я клятвенно пообещал себе выучить дома. Кроме того, за эту репетицию я пришел к важному выводу: все не так плохо, но концерта мне не видать. Мои экзерсисы, без сомнения, не остались незамеченными, и вердикт от дирижера я ожидал однозначный – пока рано. Как ни странно, от этого на душе полегчало.

Когда грохнул финальный аккорд завершающего концерт «Весело на душе», хор удовлетворенно примолк. То, что наполняло большой зал последний час, что вибрировало в его стенах, прорываясь на улицу и будто пытаясь пробить потолок над головой, – было настолько сложным и мощным, что требовалась передышка. От таких произведений, еще и спетых целиком, почти взятых штурмом, чувствуешь себя одновременно опустошенным и наполненным чем-то новым. Одним словом, нужна хотя бы пара минут, чтобы прийти в себя. Уверен, большинство в зале разделяло мои чувства – все молчали, даже младшие. Наконец заговорил Вадим Александрович.

– Если честно, я еще никогда не был так… – он пробежал внимательным взглядом по рядам, – не подготовлен к концерту.

Что-то внутри меня екнуло. Неужели со стороны все звучало настолько плохо? Отчего-то сразу захотелось втянуть голову в воротник рубашки, прикрыться нотами и как-нибудь незаметно выскользнуть из класса – во мне снова проснулся дезертир. По хору пронесся шепоток, а Вадим Александрович тем временем продолжал:

– Как вы знаете, гаврилинский цикл «Земля», который мы будем представлять на концерте вместе с фрагментами «Перезвонов», исполняется вместе с инструментами: роялем, синтезатором, гитарой и бас-гитарой, флейтой, арфой и группой ударных, – дирижер выдержал паузу, и тут до меня начал доходить смысл его слов. Кто-то из хора, видимо, тоже понял, в чем подвох, и принялся озираться по сторонам, надеясь увидеть притаившуюся за занавесками арфистку.

– До выступления осталась одна репетиция в студии, но у нас до сих пор нет никого, кроме клавишных. Найти столько музыкантов за неделю – это задачка. В вашей подготовке я уверен абсолютно, – мне показалось, взгляд дирижера на миг с сомнением остановился на мне. – Но на следующей репетиции обязательно должны быть все. Спеться с музыкантами будет одна попытка.

«Это если они найдутся…» – шепнул кто-то позади меня.

– А они обязательно найдутся, – завершил свою речь Вадим Александрович. – Теперь отдыхайте. Все молодцы. Концертные папки домой не уносим.

За долю секунды хор перестал существовать, превратившись в толпу мальчишек: отдельных Петь, Вась, Никит и Андреев, спешащих вниз, в гардероб, чтобы еще немного поболтать и погонять мяч по лужам во дворе студии.

«На следующей репетиции должны быть все… – крутилось у меня в голове. – Все, кто будет выступать, разумеется. То есть, вероятно, мне можно не приходить». Чтобы не терзаться сомнениями, я решил выяснить все напрямую и направился к небольшому кружку юношей, обступивших Вадима Александровича.

– Басов и так достаточно много, – объяснял тот парочке высоченных парней, скорее походивших на боксеров-баскетболистов. – Помягче, не надо пытаться перекрыть весь хор. Посмотрите еще раз в ноты, обратите внимание на знаки крещендо, найдите те места, где действительно указано форте, – там и усиливайте свое звучание.

Взгляд Вадима Александровича скользнул между басами-боксерами, которые погрузились в поиски нужных знаков партитуры, и остановился на мне. Едва я успел раскрыть рот, как он вдруг сказал:

– Неплохо, Петь, обязательно приходи на следующую репетицию и концерт. А верха, чтобы не срывались, бери чуть тише.

Видимо, я так и остался стоять с открытым ртом, потому что он спросил:

– Ты что-то хотел?

– Я?.. Нет… Нет, спасибо, я уже все понял. А у меня нет концертной рубашки!

– Дадим, – чуть улыбнулся Вадим Александрович.

На выходе из большого хорового класса я остановился, пробежал глазами по корешкам темно-синих папок на стеллаже. «Хор мальчиков Санкт-Петербурга» – поблескивали серебряные надписи на каждой из них. Свою я задумчиво покрутил в руках и засунул в портфель – доучивать. И, хоть нечто подсказывало, что на предстоящем концерте слишком многое могло пойти наперекосяк, я был совершенно счастлив.

Плюс на минус

Семь утра по финскому времени ощущается как десять вечера по московскому – будто ты еще даже не ложился. Первые секунды после пробуждения я пытался различить хоть что-то, кроме слепящего света прикроватной лампы. А когда перед глазами появились очертания каюты, пришлось вспоминать, где я и чья белобрысая макушка торчит из-под одеяла на соседней койке.

– Подъем, мальчики! – видимо, не впервые раздался голос.

Макушка заворочалась, и на ее месте появилась недовольная заспанная физиономия Феди. Я, наконец, проморгался, сел и только сейчас понял, что в дверь заглядывает Вадим Александрович.

– У вас двадцать минут на чистку зубов и уборку каюты. Потом сразу поднимайтесь завтракать. И растолкайте, пожалуйста, Гришу, – коротко проинструктировал он нас и скрылся в коридоре.

– Добр… утр… – только и успел ответить ему очень воспитанный Федя.

Утро прошло в сонном одурении. Странная, видимо европейская каша не лезла в горло. Ноги нехотя несли на пятую палубу – в место общего сбора, а при попытке с кем-то поздороваться каждый раз вырывался исполинский зевок. Пока автобус мерно тарахтел, выкатываясь из парома в стокгольмский полумрак, я даже задремал, привалившись к стеклу. Примолкший хор пытался доспать на ходу, пока снаружи медленно проплывали серые доки и невыразительные, как в любой другой стране, портовые здания.

Почти пустая автострада шла вокруг города: мимо многоквартирных новостроек, периодически ныряя в тоннели, оранжевые от электрического света. Вскоре автобус пару раз свернул и стал все глубже погружаться в центральные районы города, такие же сонные, безлюдные и непривычные глазу российских мальчишек. Хор, разумеется, тут же перестал посапывать и прильнул к холодным окнам, оставляя на них отпечатки носов и ладоней. Гришу, дремавшего на кресле рядом со мной, пришлось безжалостно распихать.

Снаружи простирался старинный город, расположившийся, как и родимый Петербург, на уйме островов. Разноцветные домики и готические шпили скоро сменились бесчисленными мостами и видами на акваторию Стокгольма, который почти со всех сторон омывался, как ни странно, огромным озером. Но сильнее всего мальчишеское сердце заходилось не от вида старого города на холме и даже не от поезда, несущегося по опорам прямо над водой. Что-то внутри трепыхалось и замирало от одного взгляда на корабли. Всюду, куда ни глянь, пейзаж расчерчивали полосы мачт: яхты всех возможных конструкций и размеров, крохотные парусные лодочки, большие многомачтовые суда, стальные старички с ржавыми бортами и новенькие скоростные катера – я мог бы перечислять их битый час, если бы только знал названия этих судов.

– Мы подъезжаем к острову Юргорден, – вскоре объявил Вадим Александрович, и мы отлично знали, что это нам сулит: прогулку по гранитной набережной и почти двухчасовое созерцание Васы – затонувшего королевского корабля.

– А сколько у вас уже баллов? – высунулся из-за кресла спереди Федя.

– Нисколько, – буркнул я, проверяя рукава куртки в поисках шапки.

– А у меня три!

– Когда это ты успел?!

Федя улыбнулся и показал пару своих большущих зубов:

– Я раньше всех собрался, пришел к автобусу после завтрака и помог с чемоданами.

– Ясно, – подал голос Гриша, до конца пробудившись от утренней дремы. – Это тебе аванс за то, что паспорт не выронил за борт.

Федя скроил мину и сполз обратно за сиденье, а Гриша нагнулся ко мне:

– Надо тоже начинать. Иначе мы так останемся совсем без денег к Рождеству.

– Да, без машинки на пульте… – задумчиво протянул я.

– И без шоколада…

– Без мишек «Харибо»…

– И лакрицы…

Мы переглянулись, и в наших взглядах читалась решимость в эти гастроли заработать как можно больше.

– Ну ничего, Федя молодец, он же первый раз, – я натянул куртку и теперь ерзал по сиденью, все еще пытаясь найти куда-то завалившуюся шапку.

Автобус остановился, юноши загудели, мальчики загалдели, и хор начал медленно выбираться на шведскую землю.

– Ты идешь? – окликнул меня Гриша, которого толпа уже уносила в сторону дверей.

– Сейчас! – я напоследок заглянул под кресло и обнаружил там лишь пару фантиков. Шапка исчезла. И, хоть воды озера Меларен сегодня утром покрывал рябью не очень гостеприимный северный ветер, шапка – на то и шапка, чтобы теряться. Не паспорт, в конце концов.

Я последним выскочил из автобуса, и скандинавский ветер тут же забрался мне под куртку, взъерошил волосы и бросил в лицо уйму незнакомых волнующих запахов: мокрого дерева, водорослей и чего-то теплого, вроде булочек с корицей. Мальчики сгрудились на набережной и восторженно тыкали пальцами каждый в свою сторону: кто на корабль-маяк у причала, кто на крепость из красного кирпича, кто на далекие витки рельсов, будто висевшие на фоне неба, – огромной парк аттракционов с американскими горками. Но большинство, конечно, не могло оторвать округлившихся глаз от, наверное, самого странного здания на свете – музея Васы. Это был большущий дом, словно заваленный крышами: множество скатов торчало во все стороны без какого-либо порядка, а ровно посередине, будто гигантские печные трубы, поднимались в небо три самые настоящие мачты. Канаты покачивались на ветру, и снизу казалось, что дом движется, плывет, как новая звезда шведского флота. Что еще немного, и он соскользнет с набережной прямо в воды озера, где его, вероятно, постигнет участь легендарной Васы.

– Полежаев! – прервал созерцание высокий сварливый голос.

Я нехотя отвернулся от мачт, сразу понимая, что ничего хорошего этот оклик мне не сулит. Передо мной предстала не в меру серьезная мина Сёмы Колокольцева – тенора с непреодолимой тягой к порядку.

– Шапку надень, Полежаев!

– Да нету у меня, – отмахнулся было я, но Сёма не отставал.

– Не может быть, что нету!

– В автобусе забыл.

– Тогда вернись в автобус и забери!

– Ага… – протянул я, бочком отодвигаясь от Сёмы вглубь толпы, но того было не провести.

– Полежаев! – он поджал губы и угрожающе выставил острый, плохо выбритый подбородок. – Я же балл с тебя сниму, честное слово!

Этот аргумент оказался достаточно весомым, и я молча натянул на голову неудобный капюшон. Сёма удовлетворенно кивнул и отвернулся.

Успев за пару минут продрогнуть на ветру, мы наконец отправились в музей, от которого у любого мальчишки затряслись бы поджилки. Едва не бегом преодолев гардероб и кассы, мы очутились в зале, посреди которого стояла легендарная Васа.

«Когда я туда вошел, то перед моими глазами возвысился гигантский корабль. Он был гигантский! Гигантский!»

Другими словами трудно описать трехмачтовый королевский галеон: с высокой кормой, сплошь покрытой резьбой, с фигурой льва на носу, открытыми пушечными портами, натянутыми вантами и всем тем, что должно быть на настоящем корабле, пусть и пролежавшем триста лет на дне морском. Мы с Гришей, хоть и видели это чудо уже во второй раз, благоговейно замерли.

– А правда, что она утонула в первом же плаванье? – рядом со мной вдруг появился Федя.

– Правда.

– А почему?

– Ее неправильно построили, – пояснил я с видом знатока.

– Инженерная ошибка, высокий центр тяжести, – добавил Гриша, явно запомнивший на прошлой экскурсии больше моего. Я с уважением кивнул.

– А почему ее сразу не достали? – не унимался Федя.

– Пытались. Да ты не «почемукай», сейчас фильм покажут. Там субтитры русские есть.

Через добрых два часа, окрыленные духом морских путешествий, мы глянули на прощанье на почерневшие борта Васы и направились к гардеробу. А там намертво застряли в очереди. Шумная группа только что прибывших туристов заблокировала все подступы к курткам, и едва мы собрались усилить их натиск, как нас остановил Вадим Александрович. Без лишних церемоний он отправил нас в небольшой зал, прятавшийся за кассами, – что-то вроде просторной сувенирной лавки. Там надо было продержаться всего десять минут, пока туристы не отступили бы с победой от гардеробного окошка. Но мы не продержались.

Полки магазинчика оказались завалены безделушками самых разных расцветок и калибров, и на всех гордо чернел борт Васы. Федя сразу же прилип двумя пятернями к стеклу, за которым выставлялись изумительные книги о кораблях – жаль, не на русском. Большинство хористов расселись на нескольких скамейках в центре зала, а мы с Гришей, не до конца удовлетворив культурную жажду, принялись прохаживаться вдоль ряда манекенов. Видимо, они завлекали туристов в соседний музей на выставку костюмов.

– Это форма шведского солдата сороковых годов, – Гриша склонялся над табличками, демонстрируя знание английского и богатую фантазию одновременно. – А это… наверное, форма шпиона.

– С чего ты это взял?

– Ну, нашивок никаких нет, значков, погон. Для маскировки!

– Вот это да! А это кто? – я кивнул на высокую пластмассовую блондинку в голубом пиджаке и юбке.

– Медсестра, – с лету объявил Гриша и явно промазал.

– А почему на значке у нее самолет? – прищурился я, почуяв подвох.

– Ах да… Значит, стюардесса.

– А может, летчица?

Гриша фыркнул:

– Такой женщине не место за штурвалом.

– Это почему?

– Да ты глянь, какое у нее лицо глупое!

Я поднял взгляд к глянцевому лицу с чуть косыми синими глазами и прыснул:

– Она явно не поймет, в какую сторону лететь.

Гриша приложил кулак к губам и, пришепетывая, объявил:

– Дамы и господа, пристегните ремни, наш борт заходит на поса-а-а-а-а-адку! – он раскинул руки, заложил красивый вираж, зашел в пике и… зацепился за руку манекена. Улыбка на его лице едва успела смениться гримасой ужаса, как верхняя половина пластмассовой блондинки пошатнулась и, взмахнув белокурым париком, рухнула на пол. Твердо стоять на шведской земле остались лишь стройные голые ноги с торчавшим кверху металлическим штырьком. На миг зал затих. Все взгляды сначала обратились к поверженному манекену, а затем, повинуясь единому детскому инстинкту, зашарили вокруг в поисках взрослых – свидетелей преступления. К счастью, в зале были только мы.

– Ты что наделал?!

Я в отчаянии схватился за голову, а Гриша – за стюардессу.

– Да не стой, помоги же ты! – пропыхтел он, пытаясь поднять остатки манекена, окончательно его не доломав. Хоть фигура была совсем легкой, водрузить ее обратно на штырек никак не получалось: юбка, пришитая к пиджаку, исправно выполняла свое предназначение, закрывая обзор на самую интересную для нас часть манекена.

– Подними ты ей юбку, я ничего не вижу! – испуганно шипел я, а туловище продолжало шаркать по штырю, не желая надеваться на прежнее место. Когда манекен в очередной раз чуть не выскользнул из наших рук, Гриша пошел на отчаянные меры: согнулся пополам и нырнул куда-то в складки голубой ткани. Теперь из-под юбки виднелись целые четыре ноги и раздавалась приглушенная ругань.

Хор, до этого шумно наблюдавший за нами со смесью паники и веселья, вдруг снова притих. Я поднял глаза к дверям зала и выдохнул:

– Гриш… Гриша…

– Да держи ровнее, я почти попал! – донеслось из-под юбки.

– Ну, Гриш, тут это… Вылезай.

К счастью, я не успел разжать рук – стюардесса вдруг щелкнула и замерла в подобающей ей позе. Из-под юбки показался Гриша, раскрасневшийся то ли от натуги, то ли от стыда.

– Музей еще, называется! Нельзя, что ли, покрепче немного сделать? – бурчал он до тех пор, пока не понял, что смотрю я совсем в другую сторону. Тогда он обернулся, и его обескураженный взгляд навеки запечатлела видеокамера в руках Вадима Александровича.

Тот едва сдерживал смех, глядя на нас через экранчик камеры:

– Это было великолепно! Хорошо, что вы не уронили Васу, русо туристо.

Музей мы с Гришей покидали в приподнятом настроении, даже несмотря на то, что получили по минус баллу и триумфально начали гастроли с отрицательного баланса.

– Нет, ну ловко я ее, а? – посмеивался Гриша, толкая меня под бок.

– Ловко, ловко.

Я стянул с головы капюшон: уши у меня горели, а щеки налились таким огнем, что холодный скандинавский ветер казался приятным летним бризом. Грустить было некогда: скоро наш автобус должен был отправиться дальше, в город Треллеборг, откуда очередной паром переправил бы хор на северный берег Германии. Позабыв о стюардессе, мы, разумеется, уже принялись строить захватывающие планы на вечер, как вдруг…

– Полежаев!

От этого высокого сварливого голоса что-то внутри меня екнуло. Я сразу все понял, попытался натянуть капюшон, но не успел.

– Полежав, я же тебя предупреждал по поводу шапки! – надо мной вырос Сёма Колокольцев. – Тебе продует уши, и ты не сможешь петь! Забыл, что ли, завтра концерт?!

– Да не забыл, да я же только до автобуса, – промямлил я, зная, что сейчас произойдет.

– Минус балл, Полежаев! – Сёма рывком надел на меня капюшон. – И найди, наконец, свою шапку!

– Ну ты даешь! – подвел итог Гриша, когда Стокгольм исчез за голым частоколом пригородного леса. – Ты смотри, так не только не заработаешь, а еще должен останешься.

– Не останусь, – огрызнулся я и полез в рюкзак за мешочком со сладостями, который мама собрала на случай внезапного голода или грусти. Удивительно, но в рюкзаке лежала шапка. Я со вздохом достал ее и повертел в руках:

– И на кой я ее туда запихал?

Гриша пожал плечами:

– Не знаю. Спроси у Феди, у вас, кажется, головы одинаково работают. Ты конфеты-то доставай, доставай.

К вечеру автобус докатил до Треллеборга – самого южного, но ничуть не более теплого шведского города, где мы без приключений погрузились на паром. Получив ключ от каюты №8055, я сразу отправился спать, чтобы не искушать судьбу и всех тех, кто мог влепить мне очередной минус балл.

Проснулись мы уже в Германии. Печали прошедших дней забылись, и даже подъем в семь утра не мог, казалось, омрачить этого дня, ведь сегодня мы ехали в Штелле. Если подойти к любому побывавшему на гастролях мальчику, пусть даже он лет десять как превратился во взрослого дядю, и сказать одно только слово «Штелле» – то этот мальчик расплывется в мечтательной улыбке. Должно быть, именно с такими, только очень сонными улыбками мы проснулись в то утро. Даже приказ всем помыться, поступивший от хорового начальства, не мог нас опечалить. Мылись тщательно: с головой и даже ушами, припоминая, что на первом концерте надо и петь, и выглядеть идеально. Затем так же тщательно завтракали – впереди был целый день пути. Он, кстати, не прошел совсем уж впустую, потому что по дороге у меня созрел план.

Германия на первый взгляд, брошенный из окна автобуса, не сильно отличалась от Швеции: аккуратная, малоэтажная, зажиточная – только красно-белые коттеджи исчезли. В скандинавской стране, куда ни глянь, почти все деревенские домики оказывались одной расцветки, под кирпич с белыми откосами. В Германии никто так дома не красил, зато здесь повсюду попадались горячо любимые нами автозаправочные станции, на которые изредка сворачивал автобус. Секрет их очарования был прост – прямо в здании заправки частенько располагался и «Макдональдс», где нам удавалось подкрепиться пару раз за гастроли.

Едва план по восстановлению финансового благополучия начал оформляться в моей голове – о, везение! – автобус свернул с шоссе к маленькому и хорошо узнаваемому домику. Над ним, как солнышко, заманчиво горела желтая буква «М». Хоть любой нормальный взрослый скажет, что есть в автобусе нельзя и всю купленную снедь надо прикончить прямо за столиками кафе, любой нормальный ребенок, в свою очередь, обязательно протащит в салон что-нибудь «пожевать», особенно если впереди его ждет несколько часов поездки. На это я и рассчитывал – так оно и случилось.

Булка, котлета, салат и кусочек сыра – это пример вполне здоровой еды, одобряемой мамами. Главное только не складывать ее башенкой, чтобы не получился вредный гамбургер. Так что после сбалансированного и веселого перекуса, размяв ноги и вволю наносившись по газону за станцией, хор загрузился обратно в автобус… и вскоре снова потихоньку зашуршал пакетами, захрустел и принялся сыпать на пол картошку фри.

Все мы отлично знали: за добрые и злые дела да воздастся вам. Например, за уборку автобуса воздавались по два-три балла, за стирку или мытье посуды – едва ли не четыре. Как показал опыт, сломанные стюардессы стоили по два балла с носа, а значит, выметенная из-под кресел картошка фри могла запросто компенсировать утренний инцидент. Оставался, правда, еще штраф за шапку, но и от него я уже знал, как избавиться. Главное, чтобы не нашлось других желающих заработать на уборке, – и здесь меня терзали сомнения. Все-таки в атаке на манекен участвовал еще и Гриша, который, по правде говоря, и был виновником. И дружеские чувства не позволили мне утаить от него свою задумку – в конце концов, мусора хватило бы на нас обоих.

В Штелле мы приехали, когда солнце спустилось к черепичным крышам коттеджей и по-зимнему голые поля окрасились в оранжевый. В автобусе чувствовалась всеобщая спешка: рюкзаки паковались, шапки натягивались на уши, остатки вещей рассовывались по карманам. Я поглядывал на Гришу: успеем ли мы осуществить план? Программа вечера была и без того донельзя насыщенной. Сначала хор ожидал спринт с чемоданами в гору. Дом, где мы традиционно останавливались, расположился в живописном сосновом лесу, но так и не обзавелся подъездной дорогой для автобуса. После забега с багажом нас ожидало скоростное поедание обеда, а затем – снова поездка, на этот раз в соседний городок Дебштедт. На первый концерт гастролей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Валерий Гаврилин. «Весело на душе», из симфонии-действа «Перезвоны».