Я – королева Кристина. Запутанные в веках. Тайны любви

Сняв башмаки у порога, Абтин проследовал в гостевую залу и величаво сел за шахматный стол, подобно персидскому хану.

– Сестра, – прошептал Фридрих, – не спускайте глаз с этой игры, и Вы увидите нечто забавное.

Фридрих уверенно подошел к шахматному столу и после небольшого ознакомления с правилами игры, решительно сказал:

– Ферзь мешает игре, – и убрал фигуру со своей половины доски.

– Вы ничего не понимаете в шахматах! – недовольно воскликнул Абтин, но по приказу курфюрста начал партию.

Намеренно подставляя одну фигуру за другой, Фридрих проиграл. Перс высокомерно оглядел каждого присутствующего в зале и предложил сыграть вторую партию. На этот раз брат, играя с большим вниманием, с какой-то страстью и удовольствием, легко обошел учителя. Вдруг всем стало ясно, что Фридрих чертовски хорош в шахматах.

Абтин расстроился и нервно захрустел пальцами, пытаясь понять, что произошло. В его голове никак не укладывалось собственное поражение.

– – Найн!!! – закричал он и судорожно замахал руками, хватаясь за сердце. – Ой-ой-ой, я попал в ловушку. Меня ввели в заблуждение, чтобы публично унизить. Этот юнец превосходно играет в шахматы. БисмиЛляхи Рахмани Рахим4[1]!

Он не знал, как быстро учится Фридрих: слишком быстро, и учитель в мгновение ока оказался слабым противником для него.

Фридрих подошел ко мне и шепнул:

– Смотрите-ка, разобиделся: надулся индюк индюком. Я специально проиграл первую партию, чтобы усыпить бдительность и заставить его расслабиться. Я представил себя полководцем в сражении, где успех зависит от хорошо продуманного плана. Я хитрил и лукавил, а им управляла только гордыня.

Фридрих озорно засмеялся. Засмеялась и я, захлопала в ладоши. Смех, как сладкое варенье, разлился по нашим губам. Мы не могли остановиться, даже когда нас выпроваживали из залы.

Абтину принесли кружку подогретого пива, сдобренного имбирем и гвоздикой. С затаенной злобой он выпил одну, потом другую, третью. В него, как в бочку, можно было влить ведро пива, а он бы и не заметил. После третьей кружки именитый перс, наконец, успокоился, нарочито откланялся и больше в замке не появился. Никто не знал, куда он пропал. Болтали, что уехал ко двору Мехмеда II, султана Османской империи, проклиная шайтана, что так ловко втянул его в историю, где Абтин схлопотал болезненный удар по самолюбию.

Наши родители позаботились о том, чтобы мы получили блестящее всестороннее образование. Кроме того, я и брат присутствовали на всех приемах послов-чужеземцев. С нами обращались как с будущими королями, которые в любой момент могут принять на себя управление страной. Отличий не делалось ни для мальчика, ни для девочки.

Упражняя наши умы особым образом, учителя вложили в них великолепие и изящество, что породило любовь к искусству: научили нас воспринимать мир многогранно. Мы видели божественную красоту в каждом его проявлении. На протяжении всей жизни я и брат благотворили художникам, летописцам, музыкантам, ниспосылали им дары и помощь.

В детстве я и Фридрих проводили много времени со своим духовным наставником Нестером, священнослужителем домо́вой церкви в нашем замке Хартенфельс.

Монах был невысок, очень грузный и с большим выпирающим из-под одежды животом. Голова его сидела на толстой морщинистой шее и блистала лысой макушкой, а лицо окаймляла густая рыжая борода. Мясистый нос с сизым отливом выдавал в нем завсегдатая наших винных погребов. Он всегда пребывал в радостном настроении и жевал какую-то траву, чтобы убрать винный запах, разивший за версту, если не положить ее в рот, и потому походил на жвачную корову, не перестающую что-то перемалывать челюстями и катать языком поверх зубов.

Когда я вглядывалась в его лицо, то старые маленькие глазки сверкали, как угольки, и полные губы расплывались в улыбке, словно он уже находился рядом с бочкой вина. Лицо лоснилось, а щеки краснели. Он забавно пыхтел, когда злился на нас за непослушание. Или плевался своей травой, в сердцах восклицая: «Господи, прости мою душу грешную!» Мы чувствовали, что наш наставник весел, добродушен от природы и знает светлую тайну, которую нам очень хотелось разгадать. Поэтому часы занятий с ним никогда не пропускались, ведь нас ждали всегда новые поучительные притчи и внезапные духовные озарения.

Помню одну, что запала мне и Фридриху в душу: «Шел некий монах и вдруг видит: на заборе сидит бес, болтает ногами. Монах давай его крестом отгонять, а на того не действует. Удивился монах, бес же возьми ему да и скажи человеческим голосом: „Ты, монах, живешь по-скотски, не держишься за крест свой и не следуешь за Богом. Нет уж в нем силы Христовой!“»

– Так-то, дети мои. Запомните, если живете без Христа в душе, то и дела ваши будут бесовские!

Домашняя библиотека в родительском замке постоянно пополнялась книгами и рукописями. Время за чтением пролетало незаметно, мы с Фридрихом пропадали здесь часами, забывая обо всем, пока наша няня Грета не начинала искать нас к семейному ужину.

Сколько помню, придворная дама Грета была со мной всегда. Она занимала должность старшей королевской няни. Женщина маленького роста, не выше десятилетнего ребенка, малообразованная, но свято верившая в Христа, и очень добрая, ласковая. Скромна в быту и не привередлива в еде.

Фридрих обожал ее, как и я.

Единственный сын Греты служил священником в дальнем саксонском приходе. Они редко виделись, поэтому вся материнская любовь и забота изливалась на нас.

Грета была наивна, и мы, детьми, часто озорничали и подшучивали над ней. Она никогда не обижалась, а только махала руками и нежно прижимала наши головки к сердцу, смотрела на нас с большой любовью. От нее приятно пахло чистотой и сладостями, которые она припрятывала для нас в фартуке.

Грета часто пела мне колыбельную, мою любимую:

Пила поет нам так: «Жик-жик!»

А колыбель поет нам так: «Скрип-скрип!»

А ветер во дворе свистит: «Ссссс»,

Малютка Кристя в колыбели спит.

Более преданного королевской семье подданного, чем Грета, не было никого на свете. Она скорее умерла бы, чем совершила подлость. Когда я подросла, то ценила это превыше всего. Предательства, интриги и козни при королевском дворе – самое обычное дело. Грета никогда не принимала в них участие. Ее и не вовлекали в эти дела, так как по своей наивности, она сразу все передавала мне. Моя верная Грета служила мне до последнего дня своей жизни.

Глава 7. Первая встреча с Хансом, 1477 г.

После моего пятнадцатилетия датская королевская семья пригласила меня погостить у них в Копенгагене. Грета, несмотря на свой возраст, а ей исполнилось уже семьдесят шесть, сопровождала меня. Я ожидала только самого приятного от встречи с датским принцем.

По дороге то и дело я доставала зеркало и пристально вглядывалась в него. Там на меня смотрела девушка, чьи бездонные голубые глаза напоминали озера Саксонии, а в густых огненных косах змеились атласные ленты. Как будто златовласая Лореляй оживала из легенд, рожденных на берегах Рейна.

Наш кортеж находился в пути вот уже девять часов кряду, не останавливаясь нигде, чтобы перевести дух. Леса кишели разбойниками. Добраться до постоя на ночлег хотелось засветло. Когда начало темнеть, и в небе появился рожок серебристого месяца, ганзейский город Росток распахнул перед нами свои врата.

Ночлег нам организовали в аббатстве Святого Креста, у монахинь-цистерцианок. Они любезно приняли и мужчин, и женщин. Заранее зная о нашем прибытии, служительницы приготовили скромный ужин.

Меня удостоили лепешкой из белого хлеба, мясной похлебкой, жареной морской рыбой и настойкой из сочных лесных ягод. Остальные придворные насытились ржаным хлебом из муки грубого помола, пшеничной кашей на молоке с медом и вином, хорошенько разбавленным водой.

Рано утром наш кортеж отбыл в рыбацкую деревню Варнемюнде, морской порт на краю Ростока. В порту уже ждала присланная из Дании каравелла, чтобы немедля отправиться в путь.

В холодном, сыром утреннем воздухе посадка на корабль прошла очень быстро. Когда же заводили лошадей, поднялась суматоха. Кони в отчаянии ржали, звали на помощь: почуяв большую воду, которой не видели никогда раньше, стали буйствовать. Веселые матросы успокаивали их, тихо и размеренно повторяя: «все хорошо», «успокойся», «тише». Наконец погрузка завершилась, корабль отчалил и вскоре растворился в темной дали пролива.

Три фонаря, по одному на каждой мачте, освещали только середину палубы. Факела охватывали края корабля. Возле мачт, под фонарями, сгрудились кони и, фыркая от страха, косили глазами. Вся палуба была уставлена сундуками, пивными бочками и корабельными снастями.

Каравелла плыла в открытом море. Вдали остались утренние огни Варнемюнде. Я вспомнила родную Саксонию, нарисовала в воображении пока еще чужую Данию: земли, лежащие среди морей, как пестрые пятна, скалистые берега и просторные поля, то одетые душистыми травами, то раздетые северными ветрами… Вдруг мое внимание переключилось на крикливых чаек, кружащих над морем, на утреннее солнце и клубы тумана – это Дания. Теперь и моя земля тоже!

С моря тянуло сыростью, туманом и запахом рыбы. Спустя долгие часы корабль вошел в пролив Эресунн. Вдали показалась Зеландия. Зрелище твердой земли манило после долгого, мучительного плаванья. Я жаждала ощутить твердь под ногами, чтобы жестокая дурнота, преследовавшая меня в морских путешествиях, поскорее прошла.

Вскоре корабль остановился в самом узком месте пролива, у крепости Кроген. С борта корабля спустили деревянный трап. Четыре его нижние ступеньки погрузились в воду. Самый сладостный момент – сход по трапу на берег. Я спускалась первой, как полагалось принцессе, медленно и с достоинством, но в душе царила растерянность, ведь впереди все непонятно. Голова разрывалась от мыслей: «Вдруг не понравлюсь Хансу?» «Кронпринц давно не юноша безбородый, наверняка у него есть фаворитка. А я не могу быть ни второй, ни первой – только единственной!»

В полном смятении я смотрела по сторонам, ища глазами кронпринца Ханса, словно только он мог рассеять мои сомнения. Растерянным взором я наткнулась на королевскую карету, запряженную породистыми вороными скакунами. Снаружи карета была обита кожей, покрыта позолотой и украшена родовыми гербами датского королевского дома. На дверцах кареты красовались три лазурных коронованных льва, окруженных сердцами, и три золотых короны – символ Кальмарского союза.

Внутри кареты, обитой синим бархатом и обложенной подушками, дабы смягчить дорожную тряску, сидела королева. Доротея Бранденбургская была одета как жительница северной страны: многослойные бархатные одежды, шерстяные платки, не считая головного убора. Поверх всего помогала сохранять тепло меховая накидка с широким капюшоном и муфта из горностая, в которую она прятала свои узловатые пальцы.

«Боже, как же в этой карете, должно быть, укачивает», – подумала я, невольно проникаясь уважением к королеве-матери за то, что она проделала такой длинный путь ради встречи.

Кристиан I находился рядом с каретой и о чем-то переговаривался с супругой. Оба поглядывали в мою сторону. Король гарцевал на скакуне вороной масти с бархатистым отливом. Что за редчайшая порода с таким пышным длинным хвостом и с такой роскошной гривой? За королевской каретой следовала дюжина конных рыцарей из числа приближенных дворян.

Неожиданно вдалеке появился кронпринц, приближавшийся к королевскому кортежу в окружении друзей. Он красовался на великолепном вороном жеребце, украшенном попоной с гербами. Бросалось в глаза, что он отличный наездник. С царственным обликом резко контрастировали легкость и простота поведения молодого королевича. Ханс и его свита младых дворян отпускали шуточки между собой и громко смеялись. Это смутило меня, я опустила глаза вниз, делая вид, что что-то обронила.

Вдруг смех умолк, и все почтительно расступились перед Кристианом I. Король подъехал к Хансу, что-то тихо говорил.

– Взгляни на принцессу: в свои пятнадцать она очень мила, но до чего робкая! Стоит мужчине на нее взглянуть, тут же розовеет от стыда. Смею тебя уверить, сын мой, это прекрасный знак. Потому мы с матушкой и выбрали принцессу Саксонскую, самую добродетельную и одну из красивейших девушек во всей Германии. Немецкие принцессы благонравные, хорошо воспитаны. Твоя мать, Доротея Бранденбургская, тоже немка, и я счастлив с ней в браке.

Ханс неожиданно обернулся и пронзил меня пристальным взглядом своих темно-карих глаз. Мои щеки предательски порозовели, я уже готовилась упасть в обморок.

Но Ханс, подмигнув мне, ускакал со своей свитой вперед. Его желание лично увидеть юную огненноволосую саксонскую принцессу исполнилось, и впечатление сложилось самое благоприятное.

Королева пригласила меня пересесть в свою карету, дала один из своих пледов, чтобы я не мерзла: Доротея хотела первой поближе познакомиться с невесткой и сразу же приступила к расспросам.

Король подал знак, и вся процессия двинулась в Копенгаген, в замок на Слотсхольмене, главную резиденцию датских королей. На улицах, по которым двигался наш кортеж, толпились горожане. Они встречали нас громкими радостными криками и закидывали карету первыми весенними цветами.

Через несколько часов мы прибыли в копенгагенский замок, в эту цитадель с высокими стенами и большой массивной башней в качестве ворот. Замок окружал внушительный ров с внутренним диаметром около восьмидесяти аленов5[1].

«Взять эту крепость нелегко», – подумалось мне. Раньше замок принадлежал епископу Роскилле, да что там замок, весь Копенгаген считался его вотчиной. Король Эрик VII узурпировал права на замок в 1417 году, и с тех пор он стал главной резиденцией датских королей и их центром управления.

Освежившись с дороги, я спустилась к первому официальному ужину в мою честь. Ханса посадили напротив меня, во главе той стороны праздничного стола, занимавшего в длину почти половину залы. Счастью моему не было предела, когда я вновь увидела будущего супруга. Правда, нас так далеко рассадили!..

За пиршеством мы не смогли обменяться даже парой слов. Ханс зачарованно весь вечер не сводил с меня глаз, пристально изучал каждый сантиметр кожи на моем лице. Его взгляд то и дело медленно сползал вниз и прожигал мою трепещущую грудь…

После великолепного ужина все разошлись по разным залам для светских бесед. Ханс, тяжело вздохнув, покинул стол и пошел составить партию в шахматы с отцом. Доротея же, устав с дороги, совсем удалилась отдыхать в свои покои.

Нам с няней выделили спальню с окнами, выходящими на запад. Там нас ждали прекрасные виды датских закатов. Высокая резная деревянная кровать с бархатным балдахином предназначалась для принцессы, на это указывало панно с тремя золотыми коронами на резной спинке и лесенка из трех ступенек, чтобы изящно взбираться на высокое ложе. Помимо кровати, обстановку спальни составляли лишь несколько сундуков для одежды и пара табуретов. Грета, по обыкновению, легла спать на сундуке.

Когда мы приготовились упасть в объятия Морфея, неожиданно заглянул кронпринц.

– Godnat, принцесса! Желаю Вам присниться этой ночью! – посмотрел горящими глазами на меня, подмигнул и скрылся в ночи.

– Вот ведь охальник, прости, Господи, мою душу грешную! – всплеснула руками Грета и с жаром перекрестилась.

Я прыснула со смеху, и звон серебряных колокольчиков, сладких, как ангельское пение, разлился по комнате. Но я тут же опомнилась, уловив недоумевающий взгляд няни. И сладко зажмурила глаза, чтобы не потерять образ Ханса, который обещал посетить меня в моих снах. Грета еще долго ворочалась в кровати, что-то недовольно шепча себе под нос, пока сон не сморил ее.

В мою первую ночь в датском замке я преисполнилась девичьими волнующими грезами, которые будили меня, и лицо заливалось краской. О, как чиста и наивна была я тогда.

К слову сказать, для свадьбы я еще не доросла: замуж у нас выдавали в полных шестнадцать, не раньше. Поэтому, пробыв около двух месяцев в гостях у датского короля, я отбыла домой готовиться к предстоящей помолвке с Хансом.

Два месяца в Копенгагене пролетели незаметно. Регулярные молитвы, мессы, посты – я вела обычную размеренную жизнь, как будто и не покидала родной дом.

Большую часть времени, свободного от обязанностей и изучения этикета датского двора, я проводила в библиотеке Копенгагенского замка. Книги всегда были моей страстью. Я обожала читать их, держать в руках, переворачивать страницы и нюхать запах кожаного переплета. В личной библиотеке датского короля мне открылись редкие рукописи, о которых ранее я даже подумать не могла. Тексты, описывающие события древних времен, требовали серьезного осмысления. Мне остро не хватало дискуссий с братом. Мастер слова, Фридрих, умел мгновенно развеять все сомнения, осветить темные места умелым толкованием. Но, увы, я была без него.

Доротея Бранденбургская, благочестивая и очень религиозная женщина, к моменту нашего знакомства уже совершила свое знаменитое паломничество 1475 года – в Ватикан к Папе Сиксту IV.

Королева давно обзавелась в Европе и в папской курии связями, которые давали ей защиту. Ее интересы в Риме представлял кардинал-племянник Франческо Гонзага. Его мать, родная сестра Доротеи, курфюрстина Барбара Бранденбургская, была одной из самых образованных женщин своего времени. За твердость характера и умение достигать поставленных целей ее прозвали «железной леди».

Паломничество королевы Доротеи в Рим происходило при скромных обстоятельствах, подчеркивающих религиозный характер визита. Она была одета в монашеское платье, а в Риме так увлекалась посещением церквей и монастырей, что забывала соблюдать время трапезы.

При встрече с Сикстом IV официально подала прошение об отлучении регента Швеции Стена Стуре Старшего, своего давнего врага, от церкви и попросила разрешение на открытие Копенгагенского университета.

После ее визита в Рим Сикст IV издал буллу, разрешающую королю Кристиану I создание университета в Дании.

Римское путешествие Доротеи стало для меня примером самоотверженности и веры в успех. Ведь Доротея, королева Дании, Норвегии и Швеции, рано потеряла первого мужа: с момента ее брака с королем Кристофером III в 1445 году и до его смерти прошло всего три года, он скончался в январе 1448-го.

Король Кристофер умер бездетным, что привело к кризису престолонаследия. Вдовствующая восемнадцатилетняя Доротея, будучи единственной королевской особой в Дании, была провозглашена временным регентом Дании до тех пор, пока не изберут нового монарха.

Молодая королева сразу же проявила исключительный ум и энергию, оказывая влияние на дела королевства.

В сентябре 1448 года Кристиана Ольденбургского избрали монархом Дании и нарекли Кристианом I. Доротея передала ему власть, блестяще просчитав все политические ходы: через год она вышла замуж именно за него, несмотря на то, что вдову звал замуж и король Польши Казимир IV, и эрцгерцог Австрии Альберт VI.

Говорят, что Доротея любила дворянина Кнуда Хенриксена Гильденстьерне. По мне, так подобные слухи не заслуживают доверия, нет тому никаких подтверждений. Я сомневаюсь, что она была бы счастлива, выйдя замуж за него… и оставим это.

Отныне Доротея стояла на страже интересов супруга и детей, но прежде всего там, где они совпадали с ее личными. Мать Ханса блюла паритет с королем и благоразумно не затмевала его.

Невестку сыну королева подобрала неамбициозную, религиозную, скромную и нравственную. В том, что сделан правильный выбор, она убедилась, проводя время со мной.

По вечерам Доротея с удовольствием слушала мое вдохновенное чтение фолианта «Жития святых». Я заливалась слезами, когда встречала описание мытарств – тех препятствий, которые чинят силы тьмы человеку, вставшему на путь любви к Богу. Злоба и жестокость людская по отношению к святым великомученикам вызывали во мне отвращение, горечь за людской род. Только щит веры был прочен и лучше панциря меня охранял. Моя любовь к Богу была совершенно бескорыстной, я ничего не просила взамен. В дальнейшем только помощь Бога во всех моих бренных и суетных делах помогала пройти через испытания, уготованные жизнью.

С Хансом я встречалась не так часто, как хотела. Эти встречи случались в обществе фрейлин и никогда один на один. По-видимому, он еле сдерживал себя при виде маленькой прелестницы, которая скоро станет его женой. Он уже был состоявшимся мужчиной, познавшим всю силу женских ласк. Его глаза пылали страстью, останавливаясь на мне. Волна влечения вскипала в нем столь сильно, что он торопливо покидал мое общество. Будущий монарх обладал железной волей и не хотел совершать глупых ошибок. Королевские принципы превыше всего!

После моего возвращения домой в замке Хартенфельс отпраздновали мое шестнадцатилетие в то самое Рождество 1477 года, после которого состоялось мое обручение с Хансом. Обряд прошел по доверенности, что было обычным делом. Мы с Хансом стали мужем и женой. Самое главное для нас, как официальных особ, уже состоялось. Но оставалось пройти нечто сокровенное – обряд полного телесного соединения, тогда королевский брак признают существующим, нерасторжимым и завершенным. Моментом завершения брака станет супружеский акт, предназначенный самой своей природой к порождению потомства.

Фридрих после церемонии обручения был страшно расстроен, но старался не показывать виду. До этого момента он лелеял надежду, что датский двор не примет меня в качестве невесты. Он мечтал, что я придусь не по душе Хансу, и тот отвергнет меня. Или королева Доротея, с ее решительным характером, усомнится в правильности выбора будущей супруги для сына. Или, наконец, я сама откажусь от этого брака, разочаровавшись в кронпринце. Но ничего такого не случилось, все остались довольны. Я же вообще светилась от счастья и совсем не выглядела грустной.

Вечером Фридрих удалился в каминный зал и попросил его не тревожить. Отец и мать ничуть не удивились, зная, что сын любит проводить время за священными текстами.

Фридрих уединился со своими тоскливыми мыслями. Закрыв глаза, стал чернее неба, готовый извергать из себя гром и молнии. Только Бог знал, что за огонь испепелял его сердце. Сжигались все мосты, раз и навсегда.

«Но неужели, правда?! – воскликнул он про себя. – Неужели это божественно прекрасное создание, сохранившее чистоту духа, будет отдано этому молодому конунгу6[1]?!»

Он так погрузился в свои мысли, что не услышал скрипа двери. Фридрих насторожился от шуршания платья. «Я же просил не беспокоить меня», – с досадой подумал он. Кто-то остановился у кресла, и на него повеяло любимыми духами сестры. Легкий аромат ириса еще сильнее опечалил его сердце.

Немного приоткрыв глаза, он стал разглядывать Кристину сквозь ресницы. Зеленое бархатное платье, отделанное горностаем; руки, упрятанные в широкие рукава; ореол огненных волос, перетянутых обручем с драгоценным камнем, – она показалась ему богиней.

Я стояла и смотрела на брата таким пристальным взглядом, что он невольно встревожился и нехотя распахнул глаза. Затем исподлобья поглядел на меня, словно хотел, чтобы я сгорела вместе с ним в его адовых муках.

– Фридрих! Не смей мне мешать! – уловив его губительное настроение, твердо произнесла я.

«Так и есть! Так и есть! Она уже влюбилась в него! – повторял Фридрих про себя. – Уповаю на Господа, что моей боли есть разумное объяснение».

– Сестра, не волнуйтесь, – произнес он вслух. – Сатана искушает меня похотью плоти, но только слабая и немощная плоть может не выдержать нападения сатаны. Дьявол искушал Христа, и он выстоял. Быть искушаемым не грех. Искушения бывают у всех. Дьявол искушает нас, а Бог испытывает. Есть путь, который я должен пройти в этой жизни. Да будет воля Твоя, а не моя! – и Фридрих истово перекрестился.

Почувствовав всю силу боли брата, я оставила его бороться с его же бесами. Это его духовная война, и мне там не место.

Глава 8. Пыль воспоминаний, 1478 г., 2019 г.

В июне 1478 года я окончательно отправилась из Саксонии в Данию, чтобы начать новую жизнь. Мой отец Эрнст выполнил все, что обещал в свадебном договоре. Он отправил меня «в красивой одежде и со всеми великолепными драгоценностями, как подобает принцессе и королеве Дании и нашей чести».

В Ростоке нас встретила величественная датская свита и сопровождала до места назначения. Из Варнемюнда мы отплыли в направлении Копенгагена. Недалеко от Копенгагена нас встретил король Кристиан I с конной свитой из 500 человек, одетых в коричневое. Король сердечно приветствовал меня: «Добро пожаловать, мисс Кристина», и поручил меня Хансу. До замка кронпринц сопровождал меня со своей свитой из 700 всадников, одетых в зеленое.

Началась подготовка к торжеству, намеченному на сентябрь. Свадебный договор, заключенный нашими родителями, определял мое личное содержание в 4000 гульденов. Это, конечно, не 40 000, как у королевы Доротеи, но тоже очень большая сумма. Если приноровиться, то на один гульден человек может прокормить себя целый месяц или купить две пары кожаной обуви. Кроме того, в договоре четко распределили имущество между мной и Хансом: за мной закрепили земли и налоги, которые будут поступать в мою личную казну. Я могла не заботиться о будущем, условия договора гарантировали мне обеспеченную жизнь при любом развитии событий.