Мертвые принцы

Виктор думал, что на следующий день его будут пытать с утра до ночи, но ни утром, ни в обед его никто так и не тронул, и, лишь когда за окном начало смеркаться, он услышал звон ключей в замочной скважине.

Захаров и Мельников молча, без своих обычных едких замечаний, схватили его под руки и потащили в кабинет к палачам.

Подручные Ренатуса уже всё подготовили, распаковали новое приобретение и установили в пыточной, и теперь, словно сытые псы, ухмылялись, предвкушая зрелища.

На двух мощных металлических штырях с резьбами крепились две перекладины с длинными железными шипами с внутренней стороны. Винты, расположенные на штырях, регулировались. Таким образом, когда их закручивали слишком сильно, шипы впивались в мясо, мгновенно пробивая мягкие ткани, кости и суставы. Коленодробилку можно было использовать не в полную мощность, а лишь до появления ран в мышцах и трещин в костях. Ренатус, распалённый жаждой крови и безнаказанностью, решил задействовать весь потенциал адского орудия не столько для того, чтоб выбить показания из комиссара, сколько ради своего извращённого удовольствия.

Виктора усадили на привинченный к полу стул, привязали к нему, а левую ногу вставили в костолом между рядами металлических шипов.

– Где ваш брат Михаил?

Славин молчал, безразлично глядя на свою ногу, будто в тот момент она принадлежала не ему.

Поворот винта. Кончики шипов лишь вспороли кожу. Липкая алая кровь закапала на пол. Комиссар даже не вздрогнул, спокойно принимая всё, что ему предстоит.

– Кто из членов Ворошиловградского подполья остался в городе?

Молчание. Поворот винта. Шипы вошли глубоко в мясо. Виктор дёрнулся в путах.

– Больно? Больно, сука? Теперь ты нам всё расскажешь! – не удержавшись, взвизгнул Подтынный. Веннер шикнул на него.

– Хорошо. О Ворошиловграде ты говорить не хочешь. Поговорим о Краснодоне. Имена членов Краснодонского подполья! Быстро! Кто ещё у вас остался?! Говори!

– Пошёл к чёрту! – отозвался Славин, и в ту же секунду шипы вошли ещё глубже. Раздался треск. Это затрещали кости Виктора. Он не сдержался, закричал и не узнал своего голоса. Палачи почувствовали удовлетворение. Комиссар пообещал себе, что, как бы ему ни было больно, впредь он не доставит им такого удовольствия.

Боль была страшной, жуткой, разрывающей в клочья не только тело, но и душу. Виктору казалось, что он больше никогда не сможет ходить, ведь безжалостные шипы пробили колено насквозь. Он дёргался в верёвках, туго опутывающих его тело, уже не отдавая отчёта в своих действиях, но его дух был твёрд: молчать до конца.

Костолом можно было использовать не только для коленных суставов, но и для голеностопных, плечевых и локтевых – словом, способы применения этого страшного орудия ограничивались лишь фантазией палачей, а уж у Ренатуса и его подручных она была безгранична.

В глубине души Виктор надеялся истечь кровью прежде, чем наступит рассвет, но его тело оказалось сильнее и против его воли изо всех сил боролось за жизнь.

По приказу подполковника, Мельников туго перевязал покалеченную ногу Виктора грязной тряпкой, и затем пленника бросили в камеру.

– Я с тобой ещё не закончил, – напомнил Ренатус и взглянул на коленодробилку, когда комиссара вытаскивали в коридор. Его тело оставляло кровавые разводы на грязном полу, который не мылся неделями.

Терпеть боль круглыми сутками, без продыху, без перерыва, и наяву, и во сне было невыносимо. Виктору уже не помогали воспоминания, да они будто растворились в истерзанном страданиями разуме.

Красная пелена застилала глаза. Ему чудились развевающиеся красные флаги, которые, рискуя своей жизнью, водрузили на самые высокие здания в городе молодогвардейцы. К седьмому ноября группа Серёжи Тюленина получила приказ из штаба водрузить флаг на здание школы №4 им. Ворошилова. И ребята блестяще справились со своей задачей.

В ночь накануне праздника Сергей взобрался по тонкой скрипучей лестнице на крышу школы. Его сопровождали Радий Юркин и Стёпа Сафонов со взрывчаткой. Его лучший друг – Лёня Дадышев встал у слухового окна, чтобы следить за улицей.

За считаные минуты полотно флага было прикреплено к трубе, а следом установлена взрывчатка с табличкой «заминировано».

Утром взбесившиеся полицаи бросились на чердак, но ничего не смогли сделать, ибо рисковали подорваться на минах. Им пришлось ждать немецких сапёров, а всё это время советское знамя гордо реяло в воздухе, даря людям надежду.

Также Уле Громовой и Анатолию Попову удалось укрепить флаг на копре шахты №1 бис, а группе Коли Сумского – на копре шахты №12.

Успешно проведённая диверсия привела немцев в бессильное бешенство, однако и в тот раз подпольщикам удалось уйти незамеченными.

Флаги, листовки, подрывы немецких машин давали людям надежду, давали понять, что они не одни, что есть сопротивление в сердце врага, а значит, ещё ничего не кончено и борьба продолжается. Любая победа не окончательна, любое поражение не фатально, важно лишь мужество продолжить. И они продолжали несмотря ни на что. Отважные парни и девушки, которым претила сама мысль о том, чтобы кто-то чужой хозяйничал на их земле, не то что служить им, как это с радостью делали продажные псы-полицаи.

Резиново-железный кнут ударил по прутьям решётки. За ней стоял Кулешов и, по-маньячьи скалясь, окликал комиссара.

– Эй, не спать, выродок! Тебя ожидает господин оберштурмбанфюррер! Встать!

Но Виктор подняться уже не мог, пусть бы избивали его до смерти.

Зазвенели ключи, а ужасный кнут со свистом рассёк сырой воздух.

– Не можешь встать – тогда ползи! – рявкнул Кулешов.

Комиссар не сдвинулся с места.

– Ползи, я сказал! – разъярился Кулешов, и тут же тяжёлая резиновая плеть с металлическим наконечником ударила Славина по лицу. Но он уже ничего не почувствовал. Боль отдалась эхом на дне сознания, уже ничего особо не меняя.

– А ну отставить! Кулешов! Мать твою! Ты его убьёшь, а мне отвечать?! – неожиданно «заступился» подошедший Соликовский. Не из жалости, а лишь потому, что ему была дорога собственная шкура. – Иди кошмарь остальных! Четыре камеры от партизан ломятся!

– Он не шевелится!

– Тогда тащи его! Что стоишь? Ай, ладно, давай вместе!

От жирной свиньи было мало толку, она только путалась под ногами. Кулешов сам дотащил комиссара до пыточной, и, словно мешок, бросил у ног Ренатуса, а сам пошёл истязать остальных. Он просто заходил в любую камеру и начинал сечь резиново-металлической плетью кого попало: парней, девушек без разбору. Бил и по лицу, и по спине, голове, ногам. Обессиленные от голода и пыток, они не могли ни отбиться от него, ни увернуться от ударов жуткого кнута.

Ваня Земнухов, весь окровавленный и избитый, слышал душераздирающие крики комиссара, когда ему ломали второе колено. По лицу Ивана против воли текли слёзы, и обжигающий чёрный кнут уже казался не столь жестокой платой за молчание.

– Я вам, суки, я вам покажу! – орал Кулешов, распалённый злобой, размахивая кнутом.

И когда кто-то из парней кинулся на него, желая сбить его с ног, он со всего размаху ударил несчастного ногой по голове. Пленник потерял сознание.

– Ух, суки! Благодарите своего комиссара за то, что вы здесь! Это он вас сдал! – нагло клеветал Кулешов.

– Это неправда! Неправда! Хватит врать! – раздался девичий голос из глубины камеры.

– А ну молчать! Я вас…

И из камеры снова донеслись крики и шелестящие звуки ударов.

Их борьба ещё продолжалась… Любое поражение не фатально… Важно лишь мужество продолжить…

***

Около двенадцати часов ночи Виктор пришёл в себя в своей камере. Он больше не мог пошевелить ногами, а покалеченные руки горели огнём. Он лежал на полу не двигаясь, и ему было уже всё равно, сойдёт ли он с ума, или останется в трезвом рассудке. Он больше не надеялся на свою память, которая не раз спасала его от помешательства, но она внезапно заговорила сама, подсовывая ему навязчивые картины из прошлого.

Он видел ярко полыхающую степь под тёмным осенним небом. Но этот пожар не был бедствием.

Одной тёплой сухой октябрьской ночью группа молодогвардейцев под руководством Ульяны Громовой ушла в степь возле села Шевырёвка и подожгла скирды немолоченого хлеба, подготовленные для отправки на склады немецкой армии, а также для вывоза в Германию. Благодаря блестяще проведённой операции этот ценный ресурс не достался врагу, а русские люди выжили б как-то без него. Пусть и сами впроголодь, но главное, замучить и заморить голодом врага, осмелившегося топтать родную землю.

Поджигатели так и не были найдены, и после этой акции у взбешённых оккупантов не осталось сомнений, что в городе действует профессиональная серьёзная подпольная организация, которую нужно остановить немедленно.

Виктор скрывался умело и фантастически проворачивал антифашистские диверсии прямо под носом у немцев.

Ещё будучи комсоргом школы, Славин организовал струнный оркестр, где был дирижёром. Во время оккупации ему пришлось вспомнить подзабытые навыки, потому как Евгений Мошков, назначенный директором клуба им. Горького, выдвинул идею, что неплохо бы было снова собрать оркестр и под предлогом репетиций иметь возможность собираться всем подпольем в клубе, и обсуждать свои дела. Так партизаны отвели бы от себя подозрения. Его идея была единогласно принята. И Виктору пришлось, преодолевая себя, играть оккупантам, улыбаться им, кланяться, приветствовать их только ради того, чтоб иметь возможность всадить нож им в спину поглубже и при этом остаться незамеченным. Не такая уж и высокая цена. Но долго кривить душой он не смог, да ему и не пришлось. По неосторожности члены клуба всё-таки попались. Прокололись на элементарном. Но их нельзя было винить. Основу организации составляли необстрелянные птенцы, неопытные 16-18-летние дети, которых война заставила повзрослеть слишком быстро. В помещении для репетиций обнаружили обёртки от конфет из разграбленной немецкой машины. И сразу же подозрение пало на оркестрантов. Так был арестован руководитель оркестра, администратор клуба – Иван Земнухов и его директор – Евгений Мошков. А потом ещё появился Почепцов со своим списком… И начались тотальные аресты. Но было ещё кое-что… То, о чём Виктор отказывался вспоминать. То, что жгло его душу не слабее калёного железа, то, что было хуже самой изощрённой пытки, то, чего он понять не мог, сколько бы усилий ни прилагал. От этого воспоминания его ограждала собственная память, потому как он, как бы ни старался, не мог вспомнить событий, которые произошли перед самым его арестом. Дело, конечно, было вовсе не в обёртках от конфет. Это слишком мелочно, а немцы всегда играли по-крупному. Дело было в нём самом. Всегда.

Глава 6. 06.01.1943

Шестого января у Эрнста-Эмиля Ренатуса окончательно сдали нервы. От горя он надрался в хлам, а затем, долго оскорбляя и строя своих подчинённых, велел притащить в пыточную комиссара Славина и «вытрясти из него душу».

«Проклятые русские морозы! – всё бормотал подполковник. – Я больше не могу здесь находиться! Они лишают меня возможности нормально работать! И ещё партизаны… Их здесь – как собак нерезаных. Даст бог, я их всех прикончу!»

Использование костолома больше не приносило ему удовольствия. Изощрённые пытки стали обыденностью. Его больше ничего не цепляло остротой ощущений. Он не жаждал хлеба и зрелищ. Реальным был выговор от генерала Деринга, который он мог снова получить, не добившись от Славина показаний.

Уже почти неделю несломленный комиссар томился в застенках гестапо, а толку было – ноль. На него ничего не действовало, хоть жги его живьём. Ренатус был взбешён этим обстоятельством. Он тщетно пытался понять, где ошибся, не понимая главного: что он пришёл на чужую землю и пришёл как захватчик, а не освободитель, которым он себя возомнил, опьянённый геббельсовской пропагандой. В этом и была вся загвоздка. Но Ренатус, в силу ограниченности своих мыслей, как и большинство его коллег, никак не мог этого уяснить и списывал свои неудачи на тупость местного населения.

На правой руке Виктора, и так покалеченной, Ренатус приказал использовать костолом. Шипы пробили локоть за один поворот винта, принося комиссару невыносимую боль. Потоки крови, казалось, уже заливали и кабинет Соликовского, в котором расположился подполковник, и пыточную, и коридор, и камеру. Их никто не смывал. Кровь разлагалась, отчего запах в помещениях жандармерии стоял отвратительный. Но оберштурмбанфюррера, как бывшего фронтовика и по совместительству палача, ничего не смущало. Он не затыкал уши от душераздирающих криков, не приказал даже прибраться в кабинете после того, как поскользнулся на крови вчерашних детей и чуть не грохнулся на пол.

«Интересно, если б ситуация была зеркальной, смогли бы русские такое сотворить в каком-нибудь маленьком немецком городке?» – думал Виктор в момент, когда адское приспособление безжалостно ломало его кости. Сустав не выдержал, и послышался треск, сопровождаемый морем крови.

«Нет… Мы ведь люди и людьми остаёмся всегда, даже на войне, в какие бы нечеловеческие условия нас не поставила судьба, а они – нет…»

– Где ваш брат Михаил?

Одни и те же вопросы по кругу могли взбесить кого угодно, даже Виктора с его безграничным терпением и ангельской душой.

– Не знаю я! Не знаю! Понятно? Пошёл ты к чёрту! Будь ты проклят, выродок фашистский! Будь проклят ты и весь твой народ! – закричал Славин и обмяк на стуле.

Ренатус, словно невменяемый, продолжал спрашивать его о Ворошиловградском подполье, о «Молодой гвардии» и о пропавших немцах, машину с которыми подпольщики столкнули в ставок.

Виктор молчал, глядя в потолок. Его правая рука безвольно висела вдоль тела, как плеть. Пошевелить ею он больше не мог.

И тут подполковника накрыл псих. Он взревел, будто дикий зверь, сорвал с окна заляпанную кровью занавеску, опрокинул стол и наотмашь ударил Кулешова, разбив ему нос из досады, будто он был виновен в том, что им не удаётся расколоть Славина.

– Казнить всех! Казнить! Они теперь бесполезны! – заорал фашист и, будто ужаленный, вылетел из кабинета.

Официального приказа о казни в тот день он так и не дал, так что пленённые молодогвардейцы остались дожидаться своей участи ещё на неопределённый срок.

Минула неделя с момента заточения комиссара. Он изменился не только физически, но и, как ему казалось, духовно. Он больше не узнавал себя, а времени на размышления у него было предостаточно. Мало кто смог бы остаться прежним, пройдя через такие дикие испытания. Когда боль постепенно замещает твоё «я», нет иного пути. Ты становишься этой болью, и вся твоя суть заключается в ней. Ты теряешь не только тело. Тело – мелкая потеря. Ты теряешь своё имя, фамилию, свой род, свои неповторимые мысли. Ты будто стираешься из реальности. Ты погружаешься в неведомые реки забвения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Оригинальный текст клятвы молодогвардейцев, написанный комиссаром организации – Виктором Третьякевичем (Славиным).