Мертвые принцы

Первая ночь в застенках гестапо, как и та, о которой он вспоминал, оказалась слишком быстротечна. Не успели утихнуть раны Виктора, физические и моральные, как уже занимался студёный зимний рассвет. А новый день, к сожалению, не мог принести ничего, кроме порции новых страданий.

Глава 2. 02.01.1943

Жирная свинья Соликовский вяло заворочался на кушетке у себя в кабинете, выныривая из недолгого алкогольного забытья. Тут же к нему в кабинет ворвался Захаров и с жаром протараторил:

– Нашли! Нашли их!

– Кого «их»? Доложи, как положено! – недовольно пробубнил начальник, ещё не отошедший ото сна.

– Ну как кого? Левашова и Шепелева, ещё двоих из списка Почепцова!

Соликовский еле припомнил, что два дня тому назад дал приказ разыскать и арестовать их.

– Так веди их сюда! Что стоишь?

Ручной пёс тут же бросился выполнять приказ.

***

По узкому коридору с буро-коричневыми стенами разносились нечеловеческие крики. Эта пытка с самого утра показалась Виктору самой изощрённой, ведь он прекрасно знал, кого истязали в кабинете Соликовского. Его ребят. Причём так, чтоб он непременно слышал.

К семи утра настал черёд Виктора. Подтынного и Кулешова сменили Захаров и Мельников. Они выволокли несчастного пленника из камеры и погнали на допрос.

– Мы знаем, что ты – комиссар «Молодой гвардии». Мне нужны имена подпольщиков. Быстро! – стараясь придать своему пропитому голосу твёрдость, скомандовал Соликовский.

– Я – не комиссар. Я никого не знаю. Я не знаю, что такое «Молодая гвардия», – устало ответил Виктор.

Палач в ярости ударил кулаком по столу.

– Имена! Тварь! Имена! – с неистовой злобой закричал он. – Они тебя выдали. Все, кого мы арестовали. Ты – комиссар. Ты должен знать всех подпольщиков. Имена!

– Я никого не знаю, – повторил Славин.

Соликовский кивнул своим подчинённым.

Как и в прошлый раз, двое полицаев схватили его под руки и потащили в «грязную» часть кабинета, в которой Виктор обнаружил ещё одну дверь. Она вела в небольшое помещение, предназначавшееся только для пыток.

По центру располагалась каменная печь, растопленная до такого состояния, что в ней можно было плавить металл.

Захаров сорвал с комиссара остатки одежды, чтобы ещё больше унизить его, и при этом бормотал самые грязные оскорбления в его адрес.

Мельников открыл дверцу печи, надел толстые перчатки и принялся чем-то лязгать. Жар опалил его лицо, а в комнате стало невыносимо душно.

– Во! Нашёл! – с энтузиазмом воскликнуло «животное» у печи.

Он достал из-под раскалённых углей такой же раскалённый длинный клинок, остриё которого было малиново-красного цвета, и, хищно оскалившись, почти прошептал в насмешливо-маниакальной манере:

– Посмотрим, как ты теперь запоёшь, птичка. Может, голосок прорежется?

Тело Виктора задрожало при виде нового орудия пытки. Тело, но не дух. Славин безуспешно пытался унять эту дрожь.

– Страшно? Страшно, сука, страшно? – взревел Захаров и, не дожидаясь Мельникова, резко выхватил из его рук страшное орудие и в мгновение ока прислонил его к голой ноге Виктора.

Эта боль поистине была жуткой, раздирающей тело на мельчайшие атомы, затмевающая мысли и даже собственное «я». Виктор не выдержал и закричал, дёрнувшись и упав со стула.

– Что ты творишь? Мы его даже не привязали! – набросился на напарника Мельников, но того уже накрывал дикий нечеловеческий хохот от вида того, как на полу валяется, весь скрючившись от боли, несчастный комиссар. Он обхватил руками обожжённую конечность, кожа которой ещё дымилась, и тихо стонал от боли.

Тут в пыточную пожаловал Соликовский.

– О, вижу, вы уже развели деятельность… Имена! – вновь заорал он, пиная ногой Славина.

Но тот лишь стонал в ответ.

– Смотри! – главный полицай схватил его за волосы, поднося к лицу жуткое орудие. – Выдай имена, иначе я снова тебя поджарю!

– Я. Ничего. Не знаю, – ответил комиссар севшим от боли голосом.

– А вы на что здесь? Держите его, раз не связали! – построил подчинённых Соликовский.

Следующее прикосновение раскалённого металла пришлось на правое предплечье. После него всё поплыло перед глазами у Виктора. Отвратительная морда Соликовского, склонившаяся над ним, размазывалась по холсту этой кошмарной реальности, растекалась, оставляя мерзкий жирный шлейф за собой.

Сквозь забытье Виктор чувствовал, как его куда-то тащили, взяв за неопалённую ногу. Его голая спина ощущала холод пола. И от этого даже становилось легче, потому как она со вчерашнего дня горела пламенем от запёкшейся крови.

Клинок прожёг голень до кости. К обеду, немного придя в себя, Виктор оторвал от своей рубахи ещё две широких полоски, чтобы перевязать руку и ногу. Плохо, что совсем не было крови, ведь шанс умереть от её потери в таком случае сводился к нулю. Оплавленная плоть даже не могла кровоточить. Надежда Виктора, что он выживет в этом аду, пошатнулась. Из коридора снова доносились крики. Их пытали. Его ребят. Так же или легче, а может, ещё изощрённее – оставалось лишь догадываться. Шёл только второй день заточения, а у кого-то – первый. Славин понял, что дальше всё будет только хуже.

До следующего допроса Виктору мало чего удалось вспомнить, а погружение в свою память на ту глубину, где действовало и довольно успешно противостояло фашистской заразе ворошиловградское подполье, придавало ему сил. Оно было последней соломинкой, соединяющей Славина с нормальным миром, а не адом, в котором он оказался, и теперь эта соломинка почти выскользнула из рук. Сумасшедшая физическая и душевная боль растворила её, превратив во что-то непостижимое. Все воспоминания исчезли из головы, все человеческие чувства. Осталась только боль.

«Не жалей себя. Никогда». Ещё одна истина, наряду с молчанием об организации, опустилась на плечи Виктора. Впрочем, если б он ей не следовал, то не оказался бы в фашистских застенках.

***

Мельников нервно курил самокрутку, когда к нему подошёл Захаров и с вызовом сказал:

– А поработать мы не хотим?

– Слышь, ты мне не начальник! – отозвался полицай в том же духе.

Соликовского вызвали в управление жандармерией, поэтому «пыточный» обед он вынужден был пропустить. В его отсутствие Захаров, как более приближённый к нему подчинённый, не упустил случая построить коллегу.

На улице стоял трескучий мороз. Редкий снег еле укрывал тонким кружевом несчастную голую землю. Беззащитную перед зимней стужей и безжалостным врагом. Но теплилось ещё… Теплилось в самом её сердце слабое сопротивление, которому просто не дали разгореться жестокие продажные люди.

– Я без приказа Соликовского трогать никого не собираюсь и тебе не советую! – сказал Мельников.

– Жаль, а я решил устроить нам небольшое развлечение. Думал, ты меня поддержишь.

К часу дня приехал от немцев Соликовский. Он был мрачен и зол, словно демон. Захарову показалось, что он даже похудел от нервов. Поездки к хозяевам всегда стоили шефу нескольких килограммов, ведь он не знал, вернётся ли назад живым.

– Завтра прибудет подполковник Ренатус, – строго сообщил он. – Он лично займётся Славиным. Ну а пока у нас есть остальные! Что встали? За работу!

Действительно, Виктора в тот день, 2-го января, больше не трогали. Его страшные ожоги ныли так, что ему казалось, что уже никакая пытка не могла затмить собою той боли, которую он переживал.

Сознание мутилось от голода и физических страданий. А ещё крики… Он затыкал уши, чтобы их не слышать. Непрекращающиеся, дикие крики его товарищей разрывали гулкую тишину мутно-болотного коридора с единственной горевшей лампочкой в его середине. А бывало, Виктор и сам кричал, и бил искалеченными руками по прутьям решётки, но в бессилии оседал на пол. Такое же бессилие настигло его, когда раскрыли отряд Яковенко, и Виктор вынужден был уйти в Краснодон, потому как оставаться в Ворошиловграде было небезопасно. Он не помнил уже, откуда тогда брал силы для организации комсомольского подполья в городе. Наверное, лишь нечеловеческая ненависть к врагам держала его на ногах. А к тому времени он уже был опытным бойцом. На войне взрослеют быстро. Катастрофически быстро. В мгновение ока. За дни, недели, месяцы. Виктор и до её начала был не по годам взрослым, а после того, как ему пришлось убивать своими руками, ничего детского и юношеского в нём не осталось. Вскоре из пронзительных сапфировых глаз на мир смотрел уже не юноша, а молодой, искусный в военном деле мужчина, который умел быть безжалостным и жёстким, если придётся. Виктор считал себя кем угодно, только не святым. А на самом деле всё было наоборот.

В результате предательства, как это часто бывало, отряд Яковенко оказался разгромлен. Сам командир погиб, а выжить удалось лишь немногим партизанам – тем, кого накануне Яковенко отослал с заданиями в Ворошиловград. В числе них оказался и Виктор. Несколько сот полицаев на протяжении суток обстреливали лес, где укрывались партизаны, и, к сожалению, уничтожили бо́льшую часть из них.

Вернувшись в Краснодон, где до войны он долгое время жил с родителями, Славин взялся за организацию нового отряда. Первыми к нему присоединились его соседи и школьные товарищи, которые уже организовали свои небольшие партизанские группы: Иван Земнухов и Сергей Тюленин. Вспоминая о них в тёмной тюремной камере, Виктор не мог сдержать боли, рвущейся из сердца. В тот момент они, как никогда, ходили по лезвию ножа, и лишь от него и тех, кто оказался вместе с ним в застенках, зависело, уцелеют ли все оставшиеся на свободе подпольщики. Тогда Виктор уже знал, что значительную их часть выдал предатель Почепцов. Славин узнал его почерк в списке подпольщиков-молодогвардейцев, который тот, вероятно, передал в полицию. Комиссару не хотелось в это верить, и он надеялся, что ребята из того списка, который предатель передал полиции, успеют скрыться из города.

И будто прочитав его мысли, одна наглая полицайская рожа вторглась в его размышления. Пьяный Кулешов, подойдя к прутьям решётки, издевательски-насмешливо произнёс:

– Зря стараешься, всех мы отыщем. Никому из вас, крыс, отсидеться не удастся. Слышишь, как голосят? Ха-ха-ха!

Славин кинул на него полный абсолютной ненависти взгляд. Если б им можно было испепелять, то от Кулешова осталась бы лишь крохотная горстка пепла на грязном полу – в общем, то, что он и такие, как он, собою представляли.

– Это вы не отсидитесь. Скоро придёт Красная Армия, и…

– Скоро? Ха-ха-ха! Красной Армии давно нет! Продолжай и дальше играть в никому не нужное геройство! – жестоко сказал Кулешов и сплюнул.

– Подонок… – прошептал Виктор ему вслед.

Он чувствовал себя отвратительно. Уже к вечеру 2-го января его раны начали воспаляться из-за попавшей туда инфекции. Оно и неудивительно: сколько уже раз его нагишом тащили по грязному полу в камеру, да и орудия пыток не могли похвастаться стерильностью.

«Как бы не началась гангрена», – опасался комиссар, но ещё больше он боялся за своих товарищей, которых полицаи подвергали таким же изощрённым пыткам.

Виктору удалось немного вздремнуть, но примерно к одиннадцати часам ночи его снова разбудили утихшие ненадолго, а затем возобновившиеся крики. Он вздрогнул, весь в жаре и поте, поднялся с холодного пола и подошёл к решётке.

Вскоре мимо него протащили по коридору, небрежно держа за ногу, избитого до неузнаваемости и окровавленного Сергея Левашова. Виктор даже ничего не смог сказать от шока. Его голос пропал, и он не мог разжать будто обледеневшие от ужаса челюсти.

Рука Серёжи безвольно болталась, оставляя на полу длинный кровавый след от обрубков пальцев. Парень потерял сознание от болевого шока и не видел своего комиссара, намертво припавшего к прутьям решётки. Это зрелище стало пыткой, самой безжалостной, по сравнению с тем, что он пережил за последние пару дней.

Славин был атеистом, но из последних сил молил бы всех на свете богов, чтобы всё происходящее оказалось сном.

Он без сил повалился на пол. Изуродованная рука Серёжи всё ещё стояла у него перед глазами. Виктор считал себя виновным. Он был виновен в том, что не уберёг. Виновен в том, что косвенно заставил своих ребят проходить через этот ад, а остальных метаться на «воле» в попытках спрятаться от палачей. Комиссар решил, что все пытки, что выпадут на его долю, будут заслуженными. Моральные страдания его достигли своего пика в ту ночь, на третье января. Сон не шёл, а боль от ран растекалась по телу раскалённым свинцом.

Всё началось с клятвы. Её, как молитву «Отче наш», он бормотал тогда в бреду, мечась на каменном полу грязной камеры. С клятвы-молитвы, написанной им лично, началось Краснодонское подполье, не склонившее голову перед врагом, не павшее на колени ни перед захватчиками, ни перед их прихвостнями. Вновь приходящие, милые парни и девушки, давали эту клятву, и Виктор мог быть уверен в каждом из них, что они не нарушат её.

«Я, Третьякевич Виктор Иосифович, вступая в ряды «Молодой гвардии», перед лицом своих друзей по оружию, перед лицом своей родной многострадальной земли, перед лицом всего народа торжественно клянусь: беспрекословно выполнять любое задание, данное мне старшим товарищем, хранить в глубочайшей тайне всё, что касается моей работы в «Молодой гвардии». Я клянусь мстить беспощадно за сожжённые, разорённые города и сёла, за кровь наших людей, за мученическую смерть 30 шахтёров-героев. И если для этой мести потребуется моя жизнь, я отдам её без минуты колебания.

Если же я нарушу эту священную клятву под пытками ли, или из-за трусости, то пусть моё имя, мои родные будут навеки прокляты, а меня самого покарает суровая рука моих товарищей.

Кровь за кровь! Смерть за смерть!»1

***

Свою деятельность «Молодая гвардия» начала с написания листовок. Подпольщики агитировали людей не ехать в Германию, где их бы ждало унизительное положение рабов, призывали игнорировать принудительные работы, на которые немцы сгоняли горожан, вредить оккупантам всем, чем только можно, и не верить геббельсовской пропаганде. Листовки стали единственным глотком воздуха во время накинутой на шею многострадального русского народа удавки. Листовки переписывали от руки в доме Славина, а затем разбрасывали в городе. Позже ребятам во главе с Жорой Арутюнянцем удалось собрать печатный станок, запчасти для которого они нашли на месте разгромленной редакции газеты «Социалистическая Родина». Подпольную типографию организовали прямо в доме Георгия, и с того момента юные партизаны больше не беспокоились о том, что их смогут вычислить по почерку. Несчастные голодные люди расхватывали листовки, словно еду, ведь они давали надежду, поддерживали их веру в победу – то, что как никогда нужно было им в этот тёмный час истории.

Двоюродный брат Сергея – Василий Левашов, радист и хороший друг Виктора вместе с Володей Осьмухиным, до войны увлекавшимся электротехникой, и ещё несколькими ребятами собрали радио, и теперь подпольщики могли слушать Москву и передавать остальным горожанам достоверные военные сводки. Деятельность партизан постепенно вгоняла оккупантов в ярость. Им было плевать на повешенных в парке двух полицаев из числа местных, которые участвовали в расправе над тридцатью шахтёрами-героями, отказавшимися работать на немцев и восстанавливать шахту, чтобы на фронт и в Германию пошёл донбасский уголь. Но когда был ограблен, а затем взорван склад с боеприпасами, подполковник Ренатус не на шутку забеспокоился и дал приказ перевернуть всё в городе и его окрестностях, но найти подпольщиков. Соликовский и его ручные псы с радостью принялись за работу.

Полыхало тогда в небе, словно во время артобстрела. Разработал операцию и распределил обязанности Иван Туркенич – боевой командир «Молодой гвардии», офицер-красноармеец, бежавший из немецкого плена, в который он попал под Сталинградом. Иван тоже, как и Виктор, не был коренным краснодонцем. Он переехал из Воронежской области на рудник Сорокино, ставший впоследствии городом Краснодоном, вместе с родителями в восьмилетнем возрасте. Когда началась война, Ване шёл двадцать второй год и он уже был кадровым офицером, а для повышения квалификации его направили на курсы боевых командиров, а затем сразу на фронт. Под Сталинградом, во время тяжелейших боёв, он получил ранение, и, когда был дан приказ выходить из окружения, он пошёл один. Из-за кровопотери и голода его организм совсем обессилел. Иван потерял сознание, а очнулся уже в немецком плену. Но пробыл он в нём только шесть дней. Когда военнопленных перегоняли на новое место, ему удалось сбежать. Еле-еле он дошёл до Краснодона и остановился у родных, чтобы поправиться и окрепнуть, а затем он планировал перейти линию фронта. Но и в это время он не собирался сидеть сложа руки и вышел на след подпольной организации. Общие знакомые свели его с Виктором, и Иван сразу же был принят в «Молодую гвардию». Друзьями они с Туркеничем так и не стали, и теперь Славин об этом очень жалел, виня себя за упущенное время. Но они делали общее дело и сражались плечом к плечу за будущее их общей Родины. Разве не это скрепляло их сильнее крови и дружеских уз? Однако то, что произошло накануне ареста Славина, заставляло задуматься, доверяли ли они друг другу когда-нибудь на самом деле. Комиссар не хотел об этом думать, но бессонная ночь, полная боли и тревог, к сожалению, подсовывала лишь негативные воспоминания. Она была длинной, как никогда.

Глава 3. 03.01.1943

Тощая рука в кожаной перчатке с силой надавила на ручку двери, и худое, словно у Кощея, тело выскользнуло из машины.

Приехал хозяин в сопровождении двух адъютантов. Псы, виляя хвостом, побежали его встречать. Больше всех усердствовал Соликовский. Если б он ещё знал немецкий, отбиться от его льстивых восхвалений было бы совершенно невозможно.

– Приведите Славина! – тут же с порога отдал приказ Ренатус и отправился сразу в пыточную.

Его голый череп блестел в свете пылающего в печи огня, а старое морщинистое лицо было похоже на маску демона. Он, весь затянутый в кожу, казалось, даже не чувствовал жара раскалённых углей, а только расстегнул одну-единственную пуговицу на сером плаще и медленно закурил.

Когда привели Виктора, злыдень с интересом взглянул на него прищуренным взглядом цепких глаз.

– Так вот ты какой… Комиссар, – произнёс он на чистом русском языке.

– Я не комиссар, – отозвался Славин, хотя дал себе слово не разговаривать с фашистским отродьем.

Ладно, полицаи, «свои» в какой-то степени, но эти чужаки, пробудившие в них монстров, не заслуживали ответов.

Ренатус плотоядно усмехнулся, давясь сигаретным дымом.

– Краснодонское подполье меня больше не интересует. Мы всё равно вас всех достанем. Список у нас на руках. Где твой брат Михаил? Где члены его отряда? Кто из членов подпольного обкома остался в Ворошиловграде?

Виктор молчал, с ненавистью глядя на оккупанта.

– Знаешь, за что меня любят мои подчинённые и моё начальство? – похвалился подполковник, не сводя своего хищного взгляда с пленника. – За моё терпение. Я жутко терпелив. Я добьюсь от тебя всего, что мне надо.

В пыточной стало слишком много народу, слишком много испытующих на одного Виктора. Соликовский велел Мельникову, Захарову и Подтынному выйти из помещения. Снаружи охраняли вход двое отморозков-адъютантов подполковника. Один из них отвесил шуточную оплеуху полицаям. Шавки побежали врассыпную и растворились где-то в сырых коридорах отделения жандармерии. Долго её стены не сотрясали крики. Стояла мёртвая тишина. С монотонной холодной расчётливостью, лишённый эмоций, подполковник Ренатус чётко и методично вёл допрос. Вернее, он будто разговаривал сам с собой, потому как Славин на все вопросы отвечал молчанием.

Допрос длился пять часов. Ренатус психологически давил на арестанта, надеясь выбить из него показания. Расспрашивал о семье, друзьях, соседях и так как Виктор молчал, сам же и отвечал на эти вопросы, делая предположения, пытаясь таким образом разговорить комиссара.

Но ничего не помогало. Неужели «наивный» Ренатус думал, что он просто "поговорит" и несгибаемый комиссар краснодонского подполья раскроет все карты? Нет, вероятно, он испытывал моральное наслаждение от таких беспыточных допросов, часами держа жертву в психологическом напряжении. Но время его терпения подходило к концу, как бы он им не хвалился.

К концу пятого часа допросов нацистский палач выкурил двадцатую сигарету и велел Соликовскому «решить проблему».

Они вдвоём с Кулешовым подвесили Виктора на крюк и начали бить плетями. Двойная доза ударов воспринималась намного больнее, хотя, бывает, боль достигает такого предела, когда увеличивать её бесполезно: дальше тело просто не воспринимает возрастающую интенсивность болевых ощущений. И это был как раз тот случай. Подполковнику что-то не нравилось. Он без энтузиазма смотрел на избиение комиссара, не веря в успех своего дела. Когда ему это надоело, он встал и вышел из-за стола.

– Разве так «решают проблему», жирная свинья?! – выругался Ренатус по-немецки и, подойдя к полицаю, порывисто выхватил у него кожаный кнут.

Кулешов тоже попятился, не зная, что ему делать.

– Вот так надо!

И тут же удар адской плети опустился на лицо Виктора.

– По лицу! По лицу его! – закричал фашист, и даже не звериная, а какая-то инопланетная ярость исказила его черты, и он, в самом деле, походил уже на демона, а не на живого человека.

Плеть с вшитой в неё тонкой железной проволокой рассекала плоть, словно масло, разбивая губы, нос, веки, испестрив кровавой сеткой щёки и порвав мочки ушей. Виктор изо всех сил зажмуривался, но глазам всё равно было больно. После побоев он уже с трудом мог открыть их. Его шея оказалась вся испещрена глубокими порезами, из которых хлестала кровь. Комиссар не проронил ни звука. Он молчал, когда его спрашивали о ворошиловградском подполье, молчал, когда убивали его красоту, молчал о себе самом и тех, кто был ему дорог… Палачи могли пытать его сколько и как угодно, они бы всё равно ничего не добились и не уничтожили б красоты его непокорённого духа.

К концу допроса Виктор оказался избит весь: от темени до кончиков пальцев ног. Ни один сантиметр его тела не обошла стороной плеть во власти жестокого маньяка-чужака. И Славин знал: это был не предел. Больной разум Ренатуса мог подвергнуть его каким угодно истязаниям, ибо фантазия его в этом направлении была безгранична.

Так и не добившись от Виктора показаний, к семи вечера его сняли с крюка и потащили в камеру, а на его место отправился Женя Мошков.

Нечеловеческие крики вновь разрезали проклятый воздух жандармерии. Славин слышал их, находясь на самом краю угасающего сознания. Его кровь остановилась, а ему так бы хотелось, чтоб она вытекла вся. Но нельзя… Нельзя… Если бы погиб комиссар, какой бы смысл был сопротивляться допросам остальным ребятам? Пока был жив Виктор, в них ещё теплилась надежда выбраться из этого ада живыми.

***

Виктор очнулся от удара по голове. Сверху на него выжидающе смотрел Подтынный и мерзко улыбался.

– Давно пора ужинать… К-комиссар! – небрежно бросил он. – Встал!

Славин попробовал опереться на локти, но руки прострелила сильная боль. Он продолжил лежать на полу.

– Встать, я сказал! – заорал Подтынный и ударил его ногой в грудь, но на это не последовало никакой реакции.

– Ублюдок! – выругался полицай.

Ему пришлось тащить Славина за ногу в комнату для допросов.

Стрелки часов показывали полдесятого вечера.

– Поздний у вас ужин, герр оберштурмбанфюррер! – сказал он без опаски.

– Свободен!

В комнату для допросов вошли двое эсэсовцев – адъютантов Ренатуса.

Один из них нёс увесистый мешок. Когда он бросил ношу на пол, его содержимое зазвенело. Славин понял, что там находились «очень важные» инструменты для допросов.

По приказу Ренатуса его адъютант вывалил содержимое мешка перед комиссаром. Там было всё: и щипцы разных размеров, и клещи с изогнутыми концами, и иглы различной длины, и прочие неизвестные Виктору приспособления. Он видел странные раздвоенные крюки с шипами, длинные зажимы с отверстиями, скрученные в несколько колец пруты. На всё это «богатство» Ренатус смотрел с нескрываемой улыбкой и гордостью, желая вызвать ужас в глазах комиссара, но Славин смотрел на фашистских палачей прямым нечитаемым взглядом, так, что подполковник пошатнулся в своей уверенности сломать его.

– Смелый такой, да? Посмотрим, каким смелым ты будешь, когда я буду пробовать всё это на тебе.

Ренатус встал со своего места и начал копаться в куче смертоносного металлолома. Вскоре он извлёк увесистый топор со страшными зазубринами на лезвии.

– Впечатляет?

Славин плюнул фашисту под ноги и тут же получил мощную пощёчину.

– Ух, собака! – воскликнул подполковник вдруг с сильным акцентом.

Он повозился ещё, извлекая из кучи своего «добра» длинные острые щипцы, и кинул их в печь.