Мертвые принцы

Двое подручных этого монстра намертво привязали Виктора к стулу, оставляя свободной одну руку.

Стул был специально привинчен к полу, чтобы несчастный пленник не опрокинул его в агонии.

То, что с ним намеревались сделать палачи, не укладывалось в человеческом восприятии. Сама природа противилась такому ходу вещей, не только антилюдских, вообще, антивселенских. Такого быть не могло. Нигде. Никогда. И всё же это было. Это происходило на Земле. Богом забытой, обделённой планете, где не действовали никакие божественные законы.

Виктор уже знал, что такое прикосновение раскалённого металла, и всё равно мысленно он оказался не готов к тому, что ему предстояло. Один из адъютантов Ренатуса – Отто Шен заломил ему свободную правую руку и достал из печи раскалённые щипцы.

Славин инстинктивно сжал ладонь в кулак. Немыслимый ужас затопил его сердце. Он закрыл глаза, чтобы не видеть того кошмара, который собирались сделать с его телом нацистские палачи.

Тело трепетало, но не дух. Дух принял это страшное бремя. Дух откуда-то знал, что тело сможет всё выдержать.

– Играешь в геройство? Всё равно мы скажем, что это ты всех выдал. Ты станешь предателем для своих товарищей, своих родителей, всех краснодонцев. Ты станешь предателем Родины. И никто не заступится за тебя. Твоё имя будет навеки овеяно позором, а ты и твои родные будут прокляты. Твоё место займёт самозванец, и всё, что ты сделал, вся твоя борьба будет напрасной.

Эти страшные слова Ренатуса уже ни на что бы не повлияли. Виктор был твёрд и спокоен, как никогда.

Подполковник еле заметно кивнул своему адъютанту, и спустя несколько секунд кожа Виктора задымилась. Палач начал с указательного пальца правой руки. Буквально выворачивал его из сустава раскалёнными щипцами с заострёнными концами. Выломал. Уничтожил человеческую плоть, оставив окровавленный обрубок. И тут же прижёг его железным жаром, чтобы пленник не истёк кровью. Виктор кричал. И впервые пожелал своим палачам: «Будьте вы прокляты!»

А Ренатус и его прихвостни уже давно были прокляты. Они родились такими. Моральными и духовными уродами. Дальше проваливаться в проклятье было уже некуда.

– Где твой брат Михаил? Кто из Ворошиловградского подполья остался в городе? – монотонно произнёс Эрнст-Эмиль Ренатус.

– Пошёл к чёрту! – сорвавшись от дикой боли на истерический крик, воскликнул Славин.

И тут та же участь постигла соседний палец. С нечеловеческой силой фашистский палач выкорчевал его, будто сорняк. Крупные капли пота скатывались по полузажившим струпьям. Вся спина и бока горели огнём, а внутри было холодно, словно в ледяном аду викингов, внутри он ощущал себя уже мертвецом.

– Где комиссар Ворошиловградского подполья Михаил Третьякевич?

– Будь ты проклят!

И вновь безразличный кивок Ренатуса.

Подостывшие щипцы уже не так сильно жгли кожу, но наготове в печи накалялись клещи, которые были гораздо более эффективным инструментом для выдирания человеческих конечностей.

Отто Шен отбросил щипцы в сторону и достал более устрашающее оружие. Чтобы не обжечься, он брал рукоять клещей толстыми перчатками. Один момент, и их стальные губы сжались на безымянном пальце Виктора, а комиссар уже практически терял сознание. И на его краю ему, уже замученному жуткими пытками, привиделось, будто палец ему откусывал кошмарный многоликий монстр, отвратительная липкая чешуя которого сплошь была покрыта светящимися свастиками. Но Виктор так и не смог понять, произошло ли это наяву, или приснилось ему.

Уже очутившись в камере, он ощупал рану и обнаружил, что пальцев отсутствовало три: указательного – две фаланги, средний – полностью, а безымянный – больше, чем на две трети.

Измученное тремя сутками невыносимых пыток тело желало лишь одного – смерти, но дух, будто вовсе с ним не связанный, жаждал жить. Неистово, страстно, непокорно он жаждал дожить до того момента, когда захватчики родной земли получат по заслугам.

В бреду Виктору казалось, что здание жандармерии горит, что горит его камера и огонь обступает тело плотным кольцом, а его жгучие языки уже касаются голых пяток.

В видении здание полыхало так же, как биржа труда, которую подожгли его ребята.

Бесстрашные Сергей Тюленин, Люба Шевцова и Витя Лукьянченко блестяще провели ту диверсию, благодаря которой им удалось спасти от угона в Германию на принудительные работы более двух с половиной тысяч юношей и девушек.

Прежде они несколько дней посещали биржу, чтобы выяснить расположение кабинетов и где именно находятся шкафы с документами завербованных.

Ночью Сергей выдавил стёкла на окне под чердаком. Незаметно молодогвардейцы пробрались в здание биржи труда под прикрытием Вани Земнухова и Васи Левашова. Они разбросали заранее подготовленные бутылки с зажигательной смесью, а также облили горючим полы и двери кабинетов. Перед тем как покинуть биржу, Серёжа Тюленин бросил подожжённый свёрток на пол, и огонь быстро распространился по всему помещению. Спустя несколько минут здание биржи вспыхнуло как спичка.

Соликовский тогда соврал майору Зонсу, что в здании биржи замкнуло проводку. Он отлично знал, что пожар – дело рук «народных мстителей», однако, сколько бы ни пытался, не мог выйти на их след. К тому времени нацистское руководство уже много недель требовало от него результата, но партизаны были неуловимыми. Расширение штата полицаев не привело к поимке ни одного из них. Нескольких карателей подпольщики повесили, ещё троим перерезали ночью горло. Дошло до того, что предатели боялись патрулировать по ночам улицы, и вместо двух-трёх начали сбиваться в стаи, в стаи злых безмозглых псов, готовых лизать сапог хозяина, который в любую минуту может их пнуть.

Однако ребята считали, что делали недостаточно. Но другие не делали и этого. Виктор гордился каждым членом своей организации. Самому младшему было 14 лет, а самым старшим был командир – Иван Туркенич. Ему скоро должно было исполниться 23 года. Виктор переживал за него не меньше, чем за младших товарищей, у которых практически не было боевого опыта. За ним особенно охотилось гестапо.

– Слышишь, чего пригорюнился? – раздался насмешливо-издевательский голос Кулешова. – Вон ещё твоих повязали. Веселей тебе будет! Ха-ха-ха!

Виктор из последних сил вскочил на ноги и припал к прутьям решётки.

– Что ты сказал, мразь? Моих повязали? Так знай же: Красная Армия наступает, и скоро тебя и таких, как ты, всех повесят! И неважно, что мы уже этого не увидим. Увидят другие. Им будет что рассказать потомкам.

– О… О тебе расскажут многое… Предатель. Я лично буду клеветать на тебя, и мне поверят. Механизм уже запущен. Скоро от тебя отрекутся все, кто тебя знал.

«Все, кто тебя знал… Все, кто знал…» – прозвучало зловещим эхом в темноте полуночного коридора. Кулешов чувствовал себя победителем.

Окровавленное, израненное тело Виктора просило лишь одного: покоя, а его неспокойный дух метался, будто зверь, запертый в клетке. Кого же арестовали? Выдержат ли они испытания? И как их спасти? Вряд ли им уже могло помочь молчание Виктора. Те, кто попадали в руки гестапо, уже не выходили живыми обратно. Славин надеялся лишь на то, что их, как рядовых членов организации, не будут подвергать особо жестоким пыткам.

***

Ночью сонного замученного комиссара вновь повели на допрос. В прокуренной комнате, едва освещённой низко висящей над столом лампой, сидели трое сильно избитых ребят: Ваня Земнухов, Вася Пирожок и Женя Мошков.

Когда завели Виктора, взгляды их напряглись. Они не должны были ничем выдавать, что знакомы между собой, но внешний вид Виктора никого не мог оставить равнодушным. За три дня пыток монстры изуродовали его почти до неузнаваемости.

– Ну что? Узнаёшь? – заносчиво спросила жирная свинья Соликовский, которому не спалось в этот поздний час.

Виктор отрицательно покачал головой.

– Странно! А ведь это же ты их выдал!

Жестокое осознание кольнуло сердце. Славин сидел напротив них, всеми силами пытаясь понять, поверили ли они полицаям, или нет, знают ли, что он не предавал? Он пытался мысленно достучаться до них, своих таких родных ребят, ставших ему за месяцы ожесточённой борьбы братьями. И кажется, они верили, они верили ему.

– Я не знаю, кто они, – сказал Виктор.

Ужас, читавшийся в светлых глазах Вани Земнухова, его дорогого друга детства, его соседа и неизменного единомышленника в борьбе против фашистских захватчиков, был неописуем. Иван был с ним с самого начала, и каково же теперь было видеть ему, в кого превратили нацистские изуверы его энергичного, деятельного комиссара, который находил выход из самых непростых ситуаций и вдохновлял своим примером всех вокруг.

– А вы? Знаете его? – обратился Соликовский к арестантам.

Все как один покачали головой.

– Хорошо! – весело сказал он. – Память, она такая – штука изменчивая. Бывает, преподносит сюрпризы от боли.

И засмеялся своим мерзким издевательским смехом, погладив толстую рукоять плётки, что висела на его широком поясе.

– Что ж… Если никто никого не знает – не смею вас больше задерживать!

Его хорошему настроению ничего не могло помешать. И бить пленников он не стал лишь потому, что предвкушал хорошенько выспаться после нескольких нервных деньков. Ренатус со свитой укатил в кабаре до самого утра, а значит, ничего не мешало Соликовскому использовать своё личное время, как ему заблагорассудится.

Виктор вернулся в свою холодную окровавленную камеру и, как ни пытался, не смог сдержать слёз.

Глава 4. 04.01.1943

Эрнст-Эмиль, всегда считавший себя непьющим человеком, никогда бы не признал, что в ту ночь перебрал лишнего. День выдался особо нервным, поэтому он решил ни в чём себе не отказывать. А с утра… С утра его, вкупе с жёстким похмельем, ждало досадное разочарование, ведь эта свинья Соликовский не только не выполнил наказанную ему работу по выбиванию показаний из подпольщиков, но и не потрудился подготовить идеологическую почву для окончательного разгрома «Молодой гвардии» – до сих пор ещё не распространил слух о том, что передал список членов организации гестапо комиссар Виктор Славин.

– Безобразие!

Ренатус готов был лично выпороть этого жирного русского дурака на глазах его же подчинённых.

– Приведите Славина! – взревел он в дикой злобе.

У него жутко болела голова, и он срывался на всех подряд, в том числе даже на своего любимчика-адъютанта лейтенанта Веннера.

Вернувшийся помощник сообщил, что Славин, скорее всего, находится при смерти.

– Что? Когда вы в последний раз его кормили? – требовательно спросил он Соликовского.

Свинья не могла ответить ничего вразумительного, мыкаясь рылом то вправо, то влево и озираясь на своих подручных: Кулешова и Подтынного.

– Всё ясно. Накормите, а потом на допрос. Мне нужна информация, и, если он умрёт от голода прежде, чем я её получу, отвечать будете вы! – пригрозил он полицаям.

Смерть от пыток он не рассматривал. Ренатус мог вовремя остановиться: довести жертву до пика физических страданий, до полушага от смерти, а затем отступить, продлевая мучения на недели, месяцы…

Его растолкали и вручили ему миску с какой-то бурдой. Безвкусная похлёбка из мёрзлой капусты и кусок чёрствого хлеба – вот всё, что досталось замученному истощённому комиссару. Он отказывался от еды, но Соликовский с налитыми от ярости кровью глазами заверил его, что если он не поест, то первыми на допрос пойдут Земнухов и Мошков.

Виктору пришлось, превозмогая дикую тошноту, съесть пару ложек отвратительного варева. Как бы он хотел выплеснуть его в рожу зарвавшейся свинье! И почему, собственно, он не мог этого сделать? Что ему теперь было терять? И всё-таки сделать это ему не позволяло воспитание.

В пыточной его снова ожидал Ренатус и его адъютанты.

– Вы довольны трапезой, комиссар? Значит, мы можем приступить к работе.

Эта монотонная, изнуряющая, машинная, тупая настойчивость, бесчеловечность, чёрствость, рутинность нисколько не утомляла начальника жандармерии. Напротив, подполковник испытывал не только тела, но и нервы своих жертв на прочность, надеясь сломить их в этой моральной мясорубке.

– Где ваш брат Михаил? Как давно вы его видели? Кто сейчас возглавляет Ворошиловградское подполье?

– Я ничего не знаю. Брата я не видел с начала войны.

Лейтенант Веннер наотмашь ударил комиссара в челюсть, выбив несколько зубов, которые вместе с кровью тут же оказались на полу.

– Ещё есть варианты? Подумайте, Виктор. Подумайте хорошо.

– Я ничего не знаю о Ворошиловградском подполье.

– Как же не знаете, если вы были там связным?

– Я не был связным. Мне ничего не известно.

Ренатус в ярости ударил кулаком по столу. Вывести его из хрупкого душевного равновесия было очень легко.

– Как же мне надоело тебя пытать! – в сердцах воскликнул он, а на улице стояло лишь четвёртое января.

Отто Шен и лейтенант Веннер схватили комиссара под руки и повесили на крюк.

– Снимайте! Бить бесполезно! – приказал Ренатус.

Они сняли изувеченное тело и снова привязали к стулу, а это значило лишь одно: продолжение вчерашней пытки. Но её Ренатус очень не хотел использовать, потому как опасался, что пленник потеряет слишком много крови и умрёт, так и не поделившись нужной информацией. А она ой как была нужна. Генерал полиции бригаденфюррер СС Деринг уже требовал от него отчёт по Ворошиловградскому подполью. Ничего другого не оставалось, как пытать. Пытать самыми изощрёнными способами. Его адъютанты не хотели делать эту грязную работу, постоянно отлынивали и отпрашивались, ссылаясь на неотложные личные дела. И своего любимчика Веннера Ренатус всё-таки освободил, а на его место Соликовский пригнал Подтынного.

– По-видимому, придётся приказать доставить сюда костолом, – сказал Ренатус будто самому себе.

Зазвенели жуткие орудия в мешке, и тело Виктора задрожало перед неизбежным.

«Одним пальцем меньше, одним больше – какая разница?» – мысленно подбадривал он себя.

Дух в те минуты жил отдельно от тела. Духу не было дела до страданий физической оболочки. В дух, в душу Виктор не верил, однако независимо от веры она была у него такой сильной.

– Отто, – обратился Ренатус к подчинённому по-немецки, – возьми что-нибудь потяжелее.

Чем-то потяжелее стал топор с зазубринами. Немец кинул его в печь.

Ренатус тяжело вздохнул.

– Итак. Последний шанс. Где ваш брат?

Виктор ничего не ответил, и тогда Отто Шен на пару с Подтынным приложили левую руку Славина к столу и одним точным ударом раскалённого топора отсекли четыре пальца. А почему именно раскалённым? Чтобы сразу прижечь рану и остановить кровотечение.

Славин потерял сознание от болевого шока. Он даже не понял, в какой момент его плоть отделилась от тела, а от созерцания валяющихся на полу его собственных окровавленных пальцев его замутило. Безвкусная похлёбка из мёрзлой капусты готова была вот-вот вырваться наружу.

– Где ваш брат, Славин? – повторял Ренатус.

– Иди к дьяволу! – еле шевелил губами истерзанный комиссар.

Подполковник с психу опрокинул стул.

– Рубите руку! – заорал он. – Хотя нет, подождите. Руку мы оставим на «ужин». Пусть подумает над своим поведением.

Виктора вернули в камеру. Теперь даже его дух уже не хотел жить и не верил ни во что. Потерял надежду. Но не потерял любовь. Любовь к родным, к друзьям, оставшимся на свободе, любовь к людям и любимой Родине.

Пусть делают с ним что хотят. Пусть отрубят руки и ноги, лишат зрения, осязания и слуха – он ни за что не сдастся.

Ему приснился Михаил и покойный Яковенко. Они что-то говорили, но Виктор не мог понять их слов. А потом он увидел своё отражение в зеркале, только глаза у него почему-то были мутными-мутными, а радужек и зрачков не было видно вовсе.

Впервые за долгое время Виктор проснулся сам, никто его не будил, и сразу же стена боли обрушилась на его худенькое измождённое тело. Покалеченные руки горели огнём. Он вспомнил обещание Ренатуса оставить его левую руку на «ужин», и жуткий холод прошёлся по его телу от этого античеловечного дикого обещания, сметающего на своём пути все остатки разума, всё, что даёт обществу звание цивилизованного, ведь они, «продвинутые» немцы XX-го века, представители нации, породившей множество гениальных поэтов, писателей, композиторов, философов,  в тот момент вели себя хуже дикарей в джунглях.

Виктор уже не боялся этого особенного «ужина». На улице стемнело, а за ним всё не приходили. От сумасшедшей боли он не мог думать, и его прошлая жизнь до заточения теперь казалась далёкой-далёкой, прожитой будто не им. Словно не было Ворошиловградского подполья и «Молодой гвардии», не было их дерзких вылазок и покушений на врага, не было успеха, не было друзей, любви – не было ничего…

Ключи в замочной скважине противно заскрежетали, и в отсыревшую грязную камеру зашли Подтынный и Мельников.

– Сегодня тебе повезло, комиссар, – сказал полицай, – Ренатуса вызвали в Ворошиловград к генералу, а значит… Значит, ты – в нашем полном распоряжении! – и дико захохотал.

Виктора повели на допрос.

В кабинете, за столом, уплетая картошку с варениками и запивая их мутно-зелёным самогоном, сидел Соликовский. Двери пыточной были открыты, и оттуда валил жар.

Взгляд жирной свиньи устремился на культи пленника, замотанные самодельными бинтами из рубашки.

– Хорошо они с тобой поработали! – одобрительно сказал Соликовский. – Ну а мы поработаем ещё лучше! Да, мои верные псы!? Как учил оберштурмбанфюррер… По лицу его! По лицу! За работу, орлы! – весело взревел он в алкогольном угаре.

Подтынный и Мельников, такие же пьяные, схватили Виктора и начали избивать, стараясь, чтобы плети проходились по лицу.

Кровь брызгала во все стороны, алые капли заляпали даже лицо Соликовского, и он с раздражением утирался куском грязной салфетки.

– Поаккуратнее тут! – прикрикнул он на подчинённых, а они разошлись не на шутку.

Жуткие резиново-металлические плети безжалостно стирали все человеческие черты, даже не просто убивали красоту, а убивали всякое напоминание о нормальном людском лике, превращая пленника в «монстра». У Виктора были сломаны скулы, челюсти, нос, темя. Глаза он уже не мог открыть, потому как заплывшие опухшие веки не открывались. А чудовища всё били и били его, и, когда он уже перестал подавать признаки жизни, их звериная ярость иссякла.

– Идиоты! – вдруг спохватился Соликовский. – Тупое отродье! Вы что, меры не знаете? Убьёте его – все перед Ренатусом отвечать будем! На виселицу захотели?

Он вылил на Виктора ведро ледяной воды, и парень еле-еле зашевелился.

– Тащите его в камеру! И отдайте ему передачку, которую его мамаша принесла!

Насквозь продрогший и израненный, Виктор неподвижно лежал на холодном полу, когда Подтынный снова с ненавистью открыл решётку и что-то бросил ему, словно собаке.

– На вот, тебе мамаша передала!

Мама… Мама… Это далёкое слово кольнуло осознанием, что он не один, что его ещё помнят, любят и ждут где-то… По-видимому, теперь уже напрасно. Виктор вспомнил улыбчивые лица родителей, крепкие объятия старшего брата Миши, и на сердце его будто растёкся расплавленный свинец. Он почти на ощупь коснулся вещей, что кинул на пол Подтынный. Это были чистые штаны и рубашка, а ещё свежий хлеб, завернутый в ткань, и маленькая баночка с цинковой мазью. Он её просил пару дней назад, а теперь уже вряд ли б она справилась с такими страшными увечьями, что нанесли ему палачи.

Комиссара держали отдельно от остальных, чтобы беспрепятственно клеветать на него арестованным подпольщикам с целью их деморализации. Но никто из них даже не думал верить в эту чудовищную ложь, выдуманную полицией.

Вид Славина произвёл глубокое впечатление на Ваню Земнухова. Сначала, вернувшись с того допроса, он долго молчал, а затем его как прорвало. Он рассказывал всем, кто находился вместе с ним в камере, что сделали с Виктором нацистские палачи. Девушки не могли сдержать слёз. Парни сжимали кулаки с неистовым желанием отомстить за своего комиссара, да только их самих тоже жестоко избивали, ломали им руки и ноги и требовали ответов на вопросы, на которые нельзя было отвечать.

За тьмой всегда наступает рассвет, за болью – радость, за горем – счастье. Но это в нормальном мире, а не в том перевёрнутом, который принесли нацистские извращенцы на чужую землю. То, что они творили, не подлежало прощению, у их преступлений не было и не будет никогда срока давности. Заразу нужно выкорчёвывать под ноль, чтобы её губительная поросль никогда не возродила ужас, что та когда-то посеяла.

***

Облака плыли так низко, что казалось, будто до них можно дотронуться рукой. Голая степная местность, промытая ноябрьскими дождями, не предполагала места для укрытия. Бесконечные луга и поля обрамляли тонкие перелески для защиты пахотной земли от выдувания. И прятаться в них было не очень удобно.

В тот день казалось, будто облака плыли в метрах двадцати от верхушек деревьев, белых акций, источающих дивный аромат весной, а теперь, в хмурую пьяную осень, словно омертвевших.

Виктор в десятый раз проверил сохранность взрывчатки. Он нервничал, хоть внешне и оставался спокойным. Операция не должна была сорваться: Туркенич всё просчитал, а на его боевую хватку комиссар ни разу не жаловался.

Закладывая взрывчатку на дороге возле железнодорожного моста, партизаны рассчитывали подорвать немецкую машину, а у убитых забрать оружие и боеприпасы. Полдня они провели в засаде, а когда вдалеке показался объект, все одновременно и обрадовались, и напряглись перед осуществлением сложного дела.

Жаль, то не был автомобиль Ренатуса – их будущего палача, хотя, даже если б он погиб, на его место прислали бы нового монстра.

Машина блеснула крылом в свете пробившегося на миг солнца, и это будто был знак свыше. Она как раз приблизилась к месту, где Виктор с ребятами заложил взрывчатку. Внезапно, даже раньше, чем планировали, раздался оглушительный взрыв. Место заволокло пылью и дымом. Когда Славин поднял голову, то увидел из своего укрытия, что в развороченном автомобиле кто-то шевелится. Он хотел встать и немедля отправиться туда, но Туркенич подал знак оставаться на местах, а сам осторожно пополз к автомобилю. Трое немцев были мертвы, а четвёртый, с развороченным боком, из которого вываливались окровавленные внутренности, мучился на земле. Иван добил его точным выстрелом в висок, хотя со спокойной совестью мог бы ничего не делать, и пусть бы эта чужеродная падаль агонизировала дальше. Но… Такими уж были благородные офицеры русской советской армии, да и вообще, все русские люди. Не могли спокойно смотреть на чужие страдания, даже на страдания своих врагов.

Забрав оружие и боеприпасы, ребята откатили машину и столкнули её вместе с трупами в небольшой ставок неподалёку. К счастью, он оказался довольно глубоким, и автомобиль полностью ушёл на дно. Когда крышу его скрыла буро-синяя гладь воды, все вздохнули с облегчением. Теперь предстояло незамеченными добраться до схрона в лесу и спрятать оружие…

Это всё будто было не с ним. Вовсе не с ним, а с каким-то другим Виктором Славиным, которого он похоронил глубоко внутри. А прошло всего четыре дня в аду. Виктор смотрел на свои покалеченные руки, которые, даже если б он выбрался, никогда бы уже не смогли взять оружие, а значит, продолжить борьбу. Тогда зачем ему было цепляться за эту никчёмную жизнь, если он больше не мог приносить пользы? Эти мысли… Они брались не просто так. Они брались не от увечий и побоев. Так действовал враг. Виктора морально ломали. И почти сломали. Нетронутой осталась лишь последняя стена, последняя истина – «молчание». Она бы не рухнула ни при каких обстоятельствах.

Глава 5. 05.01.1943

Если кто-то считал, что нацисты были наследниками крестоносцев, которые совершили грандиозный крестовый поход против большевизма, то они сильно ошибались. Если эти омерзительные монстры и были чьими-то наследниками, то как раз средневековых инквизиторов и палачей, ненавидевших всё живое. А наследниками крестоносцев как раз таки были советские воины, защищавшие свою веру – веру в светлые коммунистические идеалы, веру в Родину, веру в Человека и Человечность.

Как можно было считать иначе, если «цивилизованные» немцы двадцатого столетия не погнушались ничем: даже использованием средневековых методов пыток на своих допросах.

Поездка в Ворошиловград принесла свои плоды. Ренатус получил взбучку от генерала и решил «пуститься во все тяжкие». С помощью знакомых он раздобыл костолом, называемый ещё коленодробилкой, и с гордостью повёз его в Краснодон, полностью уверенный в том, что теперь уж точно развяжет Славину язык.

Ему так не терпелось опробовать «обновку», что он заставлял водителя гнать машину на полной скорости, хотя всегда ездил с осторожностью. Они домчали до Краснодона за тридцать минут, успев до темноты, и, естественно, монстр, сидящий в Ренатусе и жаждущий чужой крови, не стал откладывать экзекуцию на потом. От осуществления новой пытки его не остановил даже поход в кабаре, куда он был приглашён на день рождения майора Зонса. Ренатус решил благополучно его пропустить. Вечер и так обещал быть «весёлым».