Колизей 1. Боль титана

Покрытый редкими клочками волос то ли повылезшей шерсти мимо меня промчался, сминая и без того смятые машины и останки какой-то бронетехники, голый мужик метров двадцати росту. Он стал удаляться по широченному проспекту, и вправду задевая руками и боками дома, а в его показавшемся в начале пустым звуком реве я наконец-то разобрал: «Ты пришел! Пришел ко мне! Вкусный, вкусный… Где же ты, мой вкусный дружочек? Иди ко мне, мой вкусненький малыш!».

Он удалялся гигантскими прыжками, и лишь когда его уродливая, подпрыгивающая и вздрагивающая на каждом шагу задница и болтающееся между ног чуть не до колен набухшее от алчной голодной страсти достоинство скрылись за изгибом рельефа, я вспомнил, что умею дышать. Однако, сделав пару неловких вдохов и осознав, что у меня нет сил справиться со стрессом самостоятельно, я рухнул в блаженную тишину серо-графитового океана спокойствия.

Ти-ши-на! Отсутствие тела и времени… «Шло бы оно все лесом, мне и тут хорошо!» – проговорил я себе и отдался блаженству покоя.

Глава 13

Ты поднимался и снова падал,

Пока однажды под грузом ада,

Того, что носишь внутри, под сердцем,

Не стал приспешником малой терции.

На небе солнце – ты ищешь грязи,

Повсюду люди – ты видишь мразей!

Тремя извечными на заборе

Ты пишешь повесть про жизнь в миноре.

Ты ищешь славы, ты ищешь денег,

Ты парень славный и не бездельник,

Но споришь с жизнью, и в этом споре

Ты – проигравший, живёшь в миноре.

Ты ищешь большего от момента,

Жизнь стала скучным пустым ивентом,

Ты ждёшь развязки всей этой драмы –

Последней ноты минорной гаммы.

***

Зачерпнув тишины и ощутив, что безумие, так близко подступившее к моему бедному «Я», сейчас перестало быть угрозой номер один, я обратился к Меню. Здесь меня ждал приятный, наконец-то, сюрприз! Появилось описание вызова: «Вызов «Конец одиночества». В субмире «Город» значительно снижены генерация и отток Очков Истины, снижен внутренний энергообмен. За тридцать стандартных суток ситуация не изменилась. Вам, надлежит выявить причину остановки субмира «Город».

Кажется, я стал привыкать к Колизею. На описание, дающее вместо ответов почву для сомнений и заблуждений, отреагировал тёплой улыбкой. Надо же, я, похоже, смирился. В конечном счёте Колизей не выдаёт невыполнимых заданий, а задача понять задание – просто часть самого задания, так что сердиться можно прекращать. К тому же сейчас я рад серой ряби как близкому и дорогому другу, которого сто лет не видел.

Выходить из Меню в реальность желания нет ни малейшего, и ждать его не стоит, но благо меня и не подгоняют, так что можно помыслить в покое и безопасности. Итак, что такое субмир? Не знаю, но, полагаю, выяснить это в том числе придётся. И да, ответ вряд ли мне понравится. Едем далее. Причина остановки «Города»? Банально просто, вроде бы. Малыш Гаргантюа, слоняющийся по улицам, кажется мне достаточной причиной остановки любого города. Я видел раздавленную бронетехнику, так что не сомневаюсь, что до того, как отдаться тотальному вымиранию, жители не преминули попробовать и другие варианты – сопротивление, к примеру.

У меня есть очень весомые доводы в пользу того, что город пуст именно благодаря гигантскому троглодиту. Это все без сомнений, но задание есть, и, значит, увидеть чудовище и сделать некоторые умозаключения недостаточно для его выполнения. Окей, это пока отложим. Есть ключевой вопрос, а он же и есть вопрос выживания: «Как тварь узнала о моем прибытии?». Очевидно сейчас то, что для завершения вызова придётся выяснить природу монстра, все же остальное пока на втором плане.

Рассудив так, я решил возвращаться, но бросив последний мимолётный взгляд на Меню, замер. В графе «Баланс» к моим исходным двумстам тридцати семи Очкам Истины добавилась подсвеченная красным строка «Доступных к преобразованию ОИ: + 279». Вот оно как! Это откуда интересно?! И тут до меня дошло. Крысы! Я перебил тварей мечом, передающим мне Очки Истины! Преобразование? Не знаю, но вероятно тот факт, что я все еще не валюсь с ног от голода имеет к этому самому преобразованию непосредственное отношение.

Будучи остановленным на полпути, я ещё раз окинул взглядом меню и руководствуясь ни то любопытством, ни то возможностью еще чуть оттянуть возвращение, а может, и тем и другим, зашёл в Личное Меню. Зеркало показало мне бомжа в изуродованном рубище, изможденного, истерзанного, с чёрными кругами там, где должны быть глаза, впалыми щеками и белыми заветренными губами. Ужас мгновенно охватил меня целиком, я беззвучно закричал, но Число Очков Истины доступных к преобразованию (ОДП) моргнуло и сменилось на + 134, а на меня снова смотрел суровый воин в безупречном сером приталенном костюме с галстуком. Появилось чувство облегчения и… тут же сменилось тревогой – предчувствием беды! Не размышляя более ни секунды, я вывалился в реальность.

В Городе стояла ночь. Либо я слишком долго про блаженствовал в сером безмолвии, либо время здесь идёт иначе, чем в предыдущих мирах. Я не шевелился, хотя тело ломило, оно просто кричало криком о необходимости сменить позу, но чувство опасности вопияло о неподвижности, и я предпочёл прислушаться к нему.

Ночь наполнилась звуками, стоило мне выпасть из объятий тишины. Ночь скреблась, ночь выла, она пищала и шелестела, и эта в высшей сере тревожная симфония, как черные четки шамана-оборотня вся была нанизана на тугую жилу глухого далёкого ритма гигантских шагов.

Главный хищник этих территорий сейчас далеко, вот и повылазили из своих нор, подвалов, тоннелей и подворотен охотники поменьше. Я уже сталкивался с крысами этого мира, поэтому перспектива дождаться в ловушке непролазных колючих кустов собачью стаю, допустим, или тех же самых крыс заставила-таки пусть медленно, закусив до крови губу, но с тем и безотлагательно продраться сквозь тернии к тусклым звёздам уличного электроосвещения.

Глазам не требовалось привыкать, тело пробыло здесь на автопилоте несколько часов подряд, и сейчас я довольно хорошо видел все вокруг себя. Ночь не глухая, она скорее похожа на сумерки, и, если приноровиться, то глаз схватывает окружающее почти как хмурым дождливым днём.

У меня появилось две гипотезы, которые требовали проверки. Тварь примчалась по мою душу издалека – это очевидно, я не менее двух часов шёл тоннелем, да ещё на станции и в мёртвом поезде в совокупности провёл часа полтора. За это время малыш с его десятиметровыми ногами способен отмахать километров сто – сто пятьдесят, но не факт, что он «навелся» на меня сразу, так что мог сначала рыскать в других частях города, потому и шагов слышно не было.

Всего произошло два события, на мой взгляд, способных привлечь эту хтонь: моё появление и бойня, устроенное затем. Почему я так решил? Легко – в мире почти остановлены генерация и отток ОИ, тварь явно пожрала жителей в количествах несметных, возможно, на них так безбожно и подросла.

Всякая крысья да пёсья мелочь ещё не обвыкалась и по давлением первобытного ужаса отказывается размножаться и жрать друг дружку в прежних масштабах. А тварь голодна. Тут появляюсь я и приношу с собой в мир девять с лишним тысяч вкусненьких ОИ, а затем на корню вырезаю подземную стаю, оттягивая ещё очков 300 с копейками. Да! Так ещё же ж Волшебный меч ведь! Про него я как-то забыл. И того – три причины даже.

Теперь идём последовательно. Я ушёл в Меню, и тело стало чахнуть без вложения Очков Истины, значит, едой от него для хтонической крохи не пахло все эти часы, пока меня не было. И вот я вернулся, влив в тело полторы сотни ОИ, я слышу его топот, но направление неясно́. А в прошлый раз оно было очевидно и несомненно сразу, значит, мой приход гиганту по барабану. Итого: остаётся опять-таки два варианта!

Решив начать с простого, я материализовал меч. Попробовал махнуть им и снова чуть не выровнял. Та-а-ак… Будто и не было того танца в подземке, той исступлённой пляски взбесившейся смерти. Я взялся за рукоять двумя руками и представил, как проседает на десяток единиц счётчик доступных для преобразования ОИ, как тонкая карминная струйка перетекает через мои пальцы в рукоять и позвал шёпотом: «Брат!». Меч слабо засветился, вздрогнул, напрягся и стал рыскать самым кончиком, я поддался ему с радостной улыбкой. Черт возьми! Как же это здорово, что у каждого паладина есть свой меч, а у каждого меча – свой паладин!

Он выбрал направление, и моё тело плавным текучим скользящим полушагом-полубегом рванулось на противоположный берег асфальтовой реки по-столичному широкого проспекта. Я снова стал сторонним наблюдателем, вольным, тем не менее, в любой миг возобладать, отозвав клинок обратно в небытие.

Невесомо перелетев смятую жестянку, бывшую ещё месяц назад легковушкой, мы обогнули угол дома и влетели неслышным бледно-мерцающим потоком в провонявшую мочой, плесенью и гнилью подворотню. Меч нацелился в дальний угол, я стал видеть его видением. Там, в углу, сбилась в кучу и начинала постепенно отходить от шока песья стая. Девять зверей со статью и силой немецкой овчарки, два самца гораздо крупнее, эти уже – с небольшого телёнка, и в дальнем углу – такая же, лишь чуть меньше сука со щенятами.

Пришел страх. Стая оправилась от ступора и стала рассыпаться полукругом. Крупные самцы напирали с боков, те, что помельче, рассыпались, по три: трое пошли в лоб, а еще две тройки стали обходить с флангов, норовя зайти за спину. В жуткой тишине утробно рычала готовая биться насмерть сука. Мне захотелось сбежать, но мой меч имел совершенно противоположную точку зрения, он вздрогнул, собрался и заодно подбодрил меня, мол, не трухай, брат паладин, это будет славная битва.

Разделять или не разделять мнение меча было уже поздно, так что я снова отстранился в положении наблюдателя и отдался восторгу клинка, а вот он был рад, как сорванец, замысливший шалость. Короткий шаг вправо, тело будто бы неуклюже спотыкается, и стая, проглотив уловку, вся бросается разом рвать и добивать. Мощный толчок от правой ноги, оба вожака остаются сзади широкий, низкий пируэт вокруг левой ноги, и три псины пойманы в прыжке. Алая дуга, вспыхнув, проходится по мягким животам двух собак и по шее третьей. В тело вливается мощная волна силы и ярости, страха больше нет! Меч идёт за спину, и здоровенный зверь, подкравшийся слева лишается половины черепа и части лапы. Прыжок мощный, без подготовки, чисто на инерции тела и клинка пропускает под ногами второго вожака. Меч ломает траекторию, нещадно выкручивая запястья, локти, плечи, заставляя трещать от натуги сухожилия и суставы, и самым кончиком перерубает зверю позвоночник. Приземление в низкий присед и вращение на пальцах ног с вытянутым на всю длину мечом, выписывающим две плавных багрово-карминных волны... Раз, два… Ни один из нападавших не остался уже стоять, несколько быстрых перетеканий от тела к телу и добивание… Три, четыре...

Весь бой длился две или три секунды. Я стою посреди подворотни, конвульсируя от удовольствия, а меч, красуясь, целится в суку. Где-то на грани разума и чувств я знаю, что он готов совершить то, о чем я буду жалеть. Неимоверным усилием воли растворяю его в серых пределах, напоследок чувствуя его недовольство, мысленно прошу прощения и благодарю за великолепную битву. Сука встаёт на все четыре и, ощерясь, низко и страшно клокочет утробным рыком. Я кланяюсь ей, прошу прощения и желаю удачи, а уже секунду спустя скрываюсь за толстой деревянной подъездной дверью.

На площадке шестого этажа останавливаюсь перевести дух и наконец обращаю внимание на строки текста перед глазами: «Убийство признано необходимой жертвой. Жертва оправданна. Вам начислено 64 ОИ. Сохранено жизней 6. Вам начислено 600 ОИ». Ого! А благородство имеет свои плюсы! С убийством, конечно, не сравнится… Я вспомнил этот короткий танец во дворе, и сладкая дрожь вожделение прошла по телу, а откуда-то из небытия, я ощутил ироничную усмешку меча…

А потом накатил ужас! Как я мог не заметить громоподобного бега двадцатиметрового колосса?! Он приближается! Куда теперь? Наверх? Вниз? Может быть, тут есть подвал? Вновь ощутил усмешку меча, только теперь грустную, а может, и сам её придумал. Так или иначе, это отрезвило. Мне некуда прятаться, незачем отсиживаться по подвалам и охотиться на всякую мелочёвку, меня ждёт настоящая добыча, и сейчас она сама бежит в расставленные сети! Наверх, на крышу!

Вырвавшись через узкий лаз под черно-фиолетовый бархат звездного купола спустя ещё восемь этажей, я точь-в-точь успел спрятаться за вентиляционным грибком, как ровно на уровне края крыши, над невысоким ажурным парапетиком кованой стали остановился третий подбородок моей непомерной дичи. Тварь засопела двумя самолётными турбинами огромных ноздрей и стала оглядываться. Я вжался в своё укрытие и замер, дыша через раз.

– Ну, где же ты, братец паладин?! – низкий шамкающий и хлюпающий гундеж великана заполнил мерзостью хрустальный кубок летней ночи, – Надо же, паладин крови! Редкий! Где же ты? Мне нужна вся твоя истина, брат, все десять вкусных тысяч!

Он ещё повертел башней и понюхал, словно охотничья собака, мелко втягивая воздух, и попытался свернуть за угол к подворотне, где я учинил расправу. Однако его колоссальная задница не пролезла в узкую улочку. Он заревел и стал рваться, обрушивая кулачищи на крыши и стены стиснувших проход домов, кроша кирпич и железобетон, как гнилую картошку. Затем отступил и, снова по-звериному отчаянно заревев, умчался в ту же сторону, откуда пришёл. Логово у него там что ли?

Я, было, с облегчением вздохнул, но тут же вздрогнул, пронзенный мыслью. «Брат паладин»? «Паладин крови, редкий»? Да откуда? Хотя… А с чего я взял, что я здесь один такой бессмертный? Он такой же как и я, абсолютно точно. И с ним явно что-то не так.

– Обновлено задание.

На появление надписи я отреагировал сразу же, но, однако, без поспешности. Выбрав удобную ложбинку на крыше, я уложил в нее свое тело, влил в себя полсотни ОИ и только после этих приготовлений ушёл в Меню.

– Герой застрял в субмире «Город», став причиной, его вымирания. Разберитесь в происходящем и помогите герою вернуться в Колизей, а Городу снова обрести жизнь.

Я выскочил из Меню как ошпаренный. «Это мне что с ним дружбу водить теперь?! Или как это вообще понимать? В любом случае, картина безрадостная…» – с этими мыслями я и провалился в глубокий сон без сновидений. Усталость и стресс – лучшее снотворное в каждом мире!

Глава 14

Я просыпался столько раз

На вате старого матраса,

Пропитанного горькой солью слез.

Я сам давно, как тот матрас,

Не перевёрнутый ни разу,

Под солнцем выцвел до незримости полос.

Но там, внутри, где пыль да тени,

Где приютился детский страх,

Я помню, к маме на колени

Ложился с верою в глазах

И засыпал в который раз

Касаньем тёплым успокоен

И слепо верящий другим

Удобный новенький матрас,

Не обесцвечен, не просолен

И полосат, и мягок, и любим.

***

Ночь не принесла облегчения. Страх не отпускал, кажется, даже в этом коротком забытии. Ни снов, ни слов, ни тревожных пробуждений – я просто закрыл глаза ночью и открыл их утром. На меня обрушилось солнце, навалились птичий гам и перезвон, далёкий лай, вой, но поверх всего этого многообразия торжествовал неотступно Страх!

Я проснулся, чувствуя, что мне предстоит умереть лютой смертью. Похлопав себя по щекам, постарался отогнать наваждение, однако далёкий размеренный гул чудовищных шагов проникал внутрь через ноги и со вдыхаемым воздухом мёртвого города, отравляя душу, питая тысячеглавую гидру страха, поселившуюся в моем когда-то бестревожном болоте. Прислушиваясь, я несколько минут тупо глядел в никуда. Встряхнуться заставило урчание живота.

«Это город, и здесь просто обязаны быть магазины!» – мысль придала и сил, и уверенности, так что я обошёл крышу по кругу, приглядываясь к городскому пейзажу, выискивая глазами яркие вывески. Они же должны быть яркие, так ведь? Буквально за несколько секунд отметив целую россыпь цветных пятен на соседней улочке и вдоль проспекта я успокоился и решил прежде шоппинга оглядеться куда достигает глаз.

Дом, приютивший меня этой ночью и стоящий в длинном ряду точно таких же четырнадцатиэтажек, вытянувшихся цепью вдоль проспекта, оказался не самым удобным обзорным пунктом. Вглубь Города этажность возрастает с каждым рядом минимум на этаж-другой, так что самый центр застроен небоскребами из стекла и бетона метров трехсот высотой, окружающими ось этого странного мира, точнее, субмира – сахарно-белую тонкую уходящую шпилем в облака башню исключительно неясного назначения. Стоит отметить, что город в целом светлеет к центру, начиная от грязно-серого пояса четырнадцатиэтажной застройки вдоль проспекта и далее от кольца к кольцу – до самой кипельной белизны этого фантастического, какого-то даже сказочного шпиля, вонзившего в небеса свое яркое серебряное острее.

Я отвернулся. От созерцания стало резать в глазах, будто рассматриваешь солнце в ясный зимний день. Слезы заволокли взгляд, я сморгнул, смахнул их рукавом и замер, в который раз застывая столбом пред очередным новым чудом необъятного и непостижимого Колизея. За проспектом, растянувшимся широченной лентой в обе стороны от горизонта до горизонта, за тонкой зеленой ниточкой колючей изгороди по другую его сторону рельсы метро выныривают из-под земли и вместе с кустами, проспектом, домами, столбами фонарей, какими-то ларьками, гидрантами, рядами припаркованных авто уходят в горизонт. А дальше, за рельсами, за метровым клочком растянутого вдоль них газона – ничего! Там ничего нет… кроме неба.

Конечно же, я потерял интерес к шпилю, магазинам, архитектуре. Я впервые в жизни увидел край света! У меня на глазах стая птиц пересекла некую границу и исчезла. Птичка – за птичкой, стая просто исчезла прямо посреди ясной синевы безоблачного неба! Я отвернулся обратно к городу. Налипшее на языке ругательство произносить показалось пошло и как-то марионеточно, что-то вроде растущего носа Пиноккио. Я просто поморщился и полез в низкую дверцу лаза, чтобы поскорее оказаться на земле, откуда всего этого бреда не видно. Говорить с собой тоже совершенно расхотелось.

Во дворе погрозил пальцем зарычавшей было псине и новым уже взглядом осмотрел поле вчерашней брани. Первое, что бросилось в глаза и заставило нервно заскрипеть зубами – отсутствие малейших следов кровавой бойни, второе скорее ударило в ноздри. Ароматы нагретого камня, прохладной земли, старого дерева, мокрого песка, пыльной зелени – во дворе пахло летом, нормальным городским летом из мое короткого советского детства, там не было ни капли давешнего ночного тяжёлого смрада. Эти странности оказались ещё одной порцией вещей, о которых я решил с собой не разговаривать.

Выйдя на неширокую улицу, словно другу улыбнулся тихой будничности городского пленэра и, оттого ободрившись немного, отправился уже к первому из примеченных с крыши ярких пятен. Желудок, согласно заурчал, я прибавил ходу. Внезапная мысль заставила оглянуться, и верно, оба здания, изрядно побитые вчера голодным великаном, были целы. Ну да… Почему бы и нет, собственно?..

Магазинчик, а даже за полквартала уже было видно, что это именно магазинчик, манил взгляд и будоражил ум. Шаг ускорился сам собой, и к закрытой стеклянной двери я уже подбежал. С обратной стороны ручки двери стянула цепь с увесистым замком. За толстыми стёклами витрин манили и звали меня красочными упаковками и аппетитными срезами колбасы, сыры, какие-то фрукты-овощи и, конечно же, напитки. Все как в моем земном былом!

Уже ни о чем боле не задумываясь, я отошёл от двери на полшага и саданул в неё ногой. Калёное стекло спружинило сперва, пошло волной вразнос и, затем, единым разом лопнуло, осыпаясь мелким крошевом на брусчатку у входа. А я триумфатором шагнул в торговый зал под нестерпимо громкий рев фанфар сигнализации. Здесь все почти земное, не нужно задумываться или вчитываться, и это огромное благо, ибо стоило зазвучать сиренам, как далёкие шаги огромных босых ног, моментально обрели направление.

Я схватил какую-то сумку попрочнее да побольше и стал накидывать в нее все, что не требует готовки. Сверху бросил пару бутылок воды, пару пакетов сока и какие-то снеки, связал ручки и побежал, себя не помня, прочь от проспекта!

Видимо, он был далеко. Мне вполне хватило времени добежать до следующей линии домов – грязно-багровых семнадцатиэтажек, взбежать на крышу ближайшей из них, тонкой струйкой Очков Истины подпитывая на бегу тело, и расположиться за невысоким кирпичным парапетом как за столом, выложив на него колбасу, сыр, снеки, кислющий красный сок с богатым ягодно-цветочным ароматом, и приступить к трапезе. Примчавшийся на зов охотник, кажется, узнал место. Он затопал, забормотал обиженно и обличительно, и, рванувшись с энергией взлетающей ракеты, врубился в проулок.

У меня перестала выделяться слюна – тварь крушила здания как картонные кукольные домики, уверенно прокладывая себе путь к источнику тревожащего звука! Из подворотни вылетела и зашлась в лае, потерявшая стаю щенная сука. Великан ухватил её горстью и походя закинул в пасть. Не знаю почему, но это обстоятельство напрочь и окончательно выбило меня из колеи!

Влекомый смутный неясным порывом, я встал в полный рост и надкушенной палкой колбасы как дубинкой погрозил своему визави. Где-то в сером небытии заворочался, запросился к кровавому пиру мой меч. Я, в два укуса ополовинив палку сырокопчёной, допил ягодную кислятину, запрыгнул на парапет и рванул из пустоты пламенеющий уже готовый к новой бойне клинок. Меня захлестнул азарт, волна отчаянного ликования стёрла рамки здравого смысла. Я влил полсотни ОИ в лёгкие, диафрагму и гортань и трубно победно заревел, бросая в своём безумии вызов самоей погибели – великому тирану Города.

Выпученные, по-рыбьи белые подслеповатые глаза уставились в мою сторону. Они не могли разглядеть ту блоху, что издала такой манящий, такой вкусный боевой клич. «Где ты, паладин? Иди ко мне!» – он топнул ногой и стекла посыпались из домов мелкой тонко звенящей крупкой.

Я вновь возопил, резанув мечом по предплечью и клинок вспыхнул нестерпимым пламенем, словно я держал в руке маленькое кровавое солнце. Перед глазами проплыла надпись: "Жертва принята. Ваш противник связан с Вами «Зовом крови» и не способен уклониться от боя, либо выйти из боя без вашего дозволения. Активирован «Зов крови» -100 ОИ».

Бешеный таран рвался вперед, даже не замечая препятствий. Внутри у меня закипела и стала звенеть запредельной высотой удалая лихая бесшабашность не берсеркера, но пирата. Я танцевал на парапете, отбивая коленца, то проявляя, то пряча меч, распевая хулительную бессвязицу, красной нитью в которой была строчка из детства: «Робин-Бобин-Барабек скушал сорок человек!».

Великан, казалось, обезумел от оскорбления, от наглости этой еле заметной букашки! Он протянул ко мне руку, чтобы: «Ухватить! Смять! Сожрать наглого мерзкого паладина, вкусного редкого паладина, кровавого ублюдочного святошу!» – так он ревел, прорываясь сквозь плен и путы тесного каменного русла поперечной улочки.

Когда до вытянутой и алчно дрожащей руки Робина-Бобина оставалось каких-нибудь метров десять, я напитал ноги истиной под завязку и прыгнул. Меч в моих руках стал ткать кровавое кружево. Словно по скользкому шаткому борту торговой барки, будто по абордажной цепи, пробежал я по гигантской руке и, взвившись в прыжке где-то в районе непомерного плеча, размашисто наотмашь рубанул великана наискось от уха вниз, выпуская невиданный фонтан почти чёрной горячей крови.

Чудовище взревело, рукой силясь зажать плещущий в пространство драгоценной жизнью широченный порез, взявшийся, впрочем, на глазах затягиваться. А мы с мечом уже скользили вниз, полосуя огромную колышущуюся, покрытую сетью черно-синих вен и воняющую прогорклым салом грудь. Мы устремились к главной на сегодня цели, ибо мечтали мы узреть, что там у твари внутри!

О! Он ревел, ярился, рвался изо всех жил, пятясь назад, стараясь поскорее оказаться на просторе проспекта, где размажет уже наконец, раздавит эту кусачую блоху. Торопились, и мы с мечом. Как с трамплина слетев с фиолетово-бурого соска, я позволил клинку рвануться вниз и всем нашим общим весом вонзиться в раздутую смердящую плоть. Повиснув на торчащей из брюха отвратника рукояти, я плеснул в меч Очками Истины так щедро, что он будто раскалённый нож заскользил сквозь кожу и сало высвобождая и без того рвавшееся наружу нутро.

Приземлившись и тут же отпрыгнув от бьющихся, в исступлении выплясывающих ног, я стал наблюдать, в который раз не веря собственным глазам, как из распоротого брюха на асфальт падают люди. Живые люди! Огромный разрез зарастал на глазах, а проклятый Робин-Бобин, вот воистину к месту пришлось, заталкивал валящееся наружу человеческое месиво обратно, но не всех, не меньше сотни человек рванулись в рассыпную, будто и не просидели месяц в брюхе людоеда. Сам же монстр, потеряв в размерах метров пять-семь, так что двигаться ему вдруг стало куда проще, бросился прочь по дороге, собирая неудачливых беглецов и запихивая в пасть по нескольку человек за раз.