Эсхатология техно-гуманитарного кризиса (Философская доктрина)

Как отмечалось выше, «круг» следует воспринимать как форму эсхатологической несвободы, ибо, в итератизме он является не только символом бесконечности, но и формой замкнутости. Между тем, это в антропофилософском плане означает, что человек никогда не гарантирован от падения. Вертикальные и горизонтальные перемещения между кругами, описанные в данной книге, образуют своеобразную топологию эсхатологического риска: каждый шаг вверх содержит возможность сорваться вниз, каждый выход из круга грозит новым пленением. По сути, речь идет о том, что такая динамика делает зло принципиально неискоренимым. Оно не укоренено в одном «злом круге» – оно сопровождает само движение.

По нашему мнению, эсхатологическая трагедия человека состоит в том, что прогресс не отменяет падения, а лишь усложняет его форму. Причем, чем выше круг, тем болезненнее регресс. Здесь итератизм оказывается глубоко антропофилософским: зло не локализовано ни в биологии, ни в обществе, ни в мифе, ни в технологии – оно возникает в промежутке между человеческим стремлением к совершенству и неспособностью удержать достигнутое. В этом контексте, итерацию следует воспринимать как судьбу человеческого несовершенства. Ключевым эсхатологическим понятием таких наших произведений как «Центро-Круговая модель бытия» (Концепция), «Недостаточность человека», а также социально-философских романов «Демон становится ангелом», «Проклятье Круга Зла» становится именно итерация, где повтор не есть тупик, а очередное испытание. Человек повторяет не потому, что не способен к новому, а потому что не завершил старое, когда каждый новый круг несет в себе тень предыдущего и в этом смысле эсхатология итератизма – это эсхатология незавершенности.

В нашем понятийном аппарате, антропофилософски – это означает, что человек никогда не входит в «последний круг», а его бытие принципиально открыто и потому трагично. Абсолютное зло, о котором идет речь здесь лишь предчувствуется как предельная форма замкнутой итерации, где повтор уже не ведет к развитию, а становится самодовлеющим. Итератизм тем самым снимает наивную веру в линейный прогресс. В этом контексте, история человека – это не линейная лестница, а спираль с возможностью развала. В каждом витке присутствует и шанс, и угроза, а следовательно, эсхатология здесь не финальна, а перманентна.

На наш взгляд, принципиально важно, что итератизм опирается на миф и неомиф как на равноправные формы философского мышления. В монографиях «Конструирование мифа и неомифа», «Верификация мифа и неомифа» говорится о том, что миф и неомиф нужно понимать как эсхатологические инструменты сознания и в эсхатологическом контексте это означает признание того, что зло не может быть до конца рационализировано, ибо, требует символа, образа, сакральной формы. В таком контексте, сконструированный мною миф «Тегерек» и неомиф «Проклятье Круга Зла» выступают не иллюстрациями, а антропологическими зеркалами, в которых человек узнает повторяемость собственных ошибок. В монографиях «Неискоренимость зла», «Концепт неведения», «Идеация неполноты», входящие в трилогию «Интератизм: Интервал абстракции» эсхатология не устрашает, а предупреждает, ибо, она не обещает конца зла, но раскрывает его механизм возвращения с последующим формированием своей фабрики.

Итак, в рамках общей стратегии во многом универсальная философская эсхатология выполняет фундаментальную функцию, показывая, что зло не обязательно апокалиптично, что оно может быть рутинным, встроенным в саму структуру человеческого движения. То есть конец здесь не приходит, а откладывается через повторение.

Нужно заметить, что антропофилософская эсхатология итератизма утверждает о том, что «человек гибнет не тогда, когда падает, а тогда, когда перестает осознавать повторяемость своего падения». Спасение же не в разрыве круга, а в осмыслении итерации, в превращении повторения из проклятия в знание. Книга «Философия Круга зла и Круга познания (Концепция)» углубляет эсхатологический проект, подготавливая переход к анализу Абсолютного Зла как предельной формы итерации, в которой круг окончательно замыкается. Получается, что итератизм вводится как философия повторяемости, в которой эсхатология понимается не как единичный конец, а как бесконечное воспроизведение одних и тех же ошибок. Человечество не движется к апокалипсису линейно, а застревает в циклах самовоспроизводящегося зла. То есть конец становится процессуальным и растянутым во времени.

1.3. Человек как искатель истины в круге познания и круге зла: эсхатология выбора и пределы человеческого восхождения.

Если предыдущий параграф фиксирует онтологический статус зла как неизбывного спутника человеческого существования, то данный параграф радикализирует проблему, переводя её в плоскость эсхатологической динамики. Здесь зло и познание предстают не как разрозненные феномены, а как два сопряжённых, зеркально соотнесённых круга – два возможных направления развертывания человеческой судьбы. Считаем нужным осветить итоги философского размышления в ракурсе антропофилософской эсхатологии, отраженных в книге «Круг зла и круг познания». Ключевая мысль заключается в том, что «зло не только возвращается, но и организуется». Оно структурируется в виде кругов, уровней, спиралей деградации, соответствующих тем же антропологическим способностям, которые в иной конфигурации образуют круги познания. Тем самым зло утрачивает образ хаотического начала и обнажает свою глубинную рациональность: «зло – это не отсутствие порядка, а искажённый порядок, результат дисбаланса человеческой природы».

Антропофилософская эсхатология приобретает выраженно гносеологический характер. Зло определяется как следствие онтологической недостаточности человека, но эта недостаточность понимается, прежде всего, как дефект познавательной и духовной организации. Проблеме круговорота зла мы посвятили ряд монографий: «Философия абсолютного зла», «Антропофилософия мифа и неомифа. Опыт конструирования мифа «Тегерек» и неомифа «Круг зла», «Культуризация мифа и неомифа», «Край Сфер и АнтиСфер». Анализируя проблему поняли, что инстинкт, интуиция, рассудок, разум, талант, гениальность – все эти уровни сами по себе нейтральны, тогда как Зло возникает тогда, когда один уровень абсолютизируется за счёт других, когда инстинкт подавляет разум, рассудок отрывается от совести, а талант лишается духовного измерения. Отсюда, смысл зла – это эсхатологический сбой антропологической иерархии.

На мой взгляд особое значение приобретает символ круга. Круг здесь – не просто образ цикличности, но форма трагической замкнутости. «Круги зла» означают возвращение к исходной точке на более низком уровне бытия: деградация не отменяет движения, она его инвертирует. Это нисходящая спираль, в которой человек, утративший внутреннюю меру, воспроизводит зло уже не как случайность, а как судьбу. Противоположностью этому является круг познания, который также носит спиральный характер, но направлен вверх. Однако, мы здесь подчёркиваем принципиально важное эсхатологическое обстоятельство: познание не гарантирует спасения. Расширение круга знания увеличивает и периметр незнания, что усиливает контакт с предельным, опасным, неопределённым. Тем самым познание становится зоной риска. На наш взгляд, в эсхатологическом смысле оно есть испытание, а не благо само по себе.

В вышеуказанном контексте библейский миф о древе познания получает антропофилософскую интерпретацию, когда познание добра и зла – это не первородный грех в наивном смысле, а онтологический вызов, принятый человеком. Стать «как боги, знающие добро и зло» означает войти в эсхатологическое пространство ответственности, где незнание уже не является оправданием, а знание не избавляет от вины. В этом аспекте, вышеприведенные издания отчётливо показывают, что философская эсхатология в авторском понимании – это не учение о конце мира, а учение о пределе человеческой способности к самопревосхождению.

Важно заметить, что круги зла и круги познания образуют «двойной круг», внутри которого разворачивается вся человеческая история и индивидуальная биография. Человек не может выйти за пределы этой структуры, но он может выбрать направление движения внутри неё. Эсхатологический драматизм заключается именно в этом выборе, когда зло оказывается не фатальной необходимостью, а постоянно возобновляемой возможностью. Оно возвращается не потому, что мир проклят, а потому, что человек снова и снова отказывается от внутренней работы познания и духовной гармонизации. В этом смысле «проклятье Круга Зла» – это метафора человеческой беспечности, утраты бдительности, иллюзии, что зло можно устранить внешними средствами.

Таким образом, книги развивают антропофилософскую эсхатологию зла в направлении этики познания. Во-первых, конец здесь мыслится не как катастрофа, а как деградация меры. Во-вторых, конец человека наступает не тогда, когда исчезает жизнь, а тогда, когда разрушается внутренняя иерархия его сущностных сил. В-третьих, напротив, надежда эсхатологии заключается не в окончательной победе над злом, а в способности человека раз за разом разрывать нисходящую спираль, поднимаясь на новый виток осознанности.

Получается, что вышеприведенный смысл составляет центральный узел всей будущей универсальной философской эсхатологии: зло вечно возвращается, но не абсолютно, ибо, его возвращение всегда условно, поскольку зависит от состояния человеческого сознания. Эсхатология зла здесь – это эсхатология ответственности, знания и внутреннего выбора, совершаемого на границе между светом и тенью, добром и злом, знанием и незнанием. Итак, зло и познание представлены как взаимосвязанные, но расходящиеся траектории. По мере расширения познания человек не освобождается от зла, а, напротив, усложняет его формы. Эсхатология проявляется в замкнутых «кругах», где знание утрачивает спасительный смысл и начинает служить инструментом саморазрушения человеческой целостности.

1.4. Антропофилософская эсхатология не как отрицание истины, а ее узурпация.

Анализируя проблему зла в разных ключах мы начали искать, что именно повторяется в глубинной структуре учений о зле. Человек поставлен в условия, в которых он вынужден выбирать, сомневаться, страдать, ошибаться, раскаиваться, надеяться. Его сознание всё время натягивают между полюсами: добро и зло, вера и сомнения, страх и доверие. Из этого напряжения рождается определённый тип опыта – поиск истины. И вообще, если рассматривать сущность человека и человечества как систему, то он и оно максимально эффективно выполняют одну нелогичную с точки зрения простого выживания функцию, создаёт всё более сложные модели реальности. Наука, философия, искусство, мифы, даже заблуждения и теории заговора – это разные попытки описать реальность. Причем, не просто увидеть её, а зафиксировать, концептуализировать, перенести в устойчивую форму.

В ряде моих произведениях: «Поиск истины», «Философия разворота времени», а также серии «Диалог естественнонаучной и гуманитарной культур», включающие монографии «Теория авторского мифотворчества», «Теория трансплантационной этики», «Теория научно-мировоззренческой культуры» говорится о том, что человечество словно одержимо идеей превратить текучее непонятное бытие в структурированный набор смыслов через создание концепций, доктрин, теорий. Если наложить религиозные и научные картины зла друг на друга, то можно увидеть одну закономерность. Человеческий разум не выносит пустоты. Там, где ничего непонятно, он придумывает, открывает, сочиняет, обобщает и делает это во имя достижения истины и приобретения опыта.

Следует отметить, что во всех сценариях человек выполняет роль генератора смыслов. Верующий или атеист, мистик или материалист, все они так или иначе создают объяснение. В книгах «Поиск истины», «Две личности – одна истина» Человек предстает как истина, ибо именно он является мерилом всех вещей и вечным искателем смыслов. Вот выдержка из монолога одного из персонажей повести: «…Все ищут истину, но не там, где следует искать и не понимая в чем ее суть, а также не осознавая то, что важен сам процесс поиска, ведущего к самосовершенствованию человека. «Не Бог создал человека по своему образу и подобию, а человек создал Бога по своему образу и подобию», – писал Л.Фейербах. Нужно понимание того, что в этом мире человек, обладающий самосознанием лишь проецирует свои высшие качества – разум, дух, душу, чувства на Бога – абстрактного высшего существа. В этом смысле не следует искать истину в Боге, а надо искать ее в самом человеке, в его сути.

Нужно понимание того, что лишь человек является конкретной, ощутимой истиной, так как он является настоящим источником смысла, морали и познания. То есть истина заключается в нем самом, в его уникальных способностях, символизирующих в нем тождество бытия и мышления, кстати, соответствующего основным критериям истинности – сознательность, чувственность, праведность, моральность. В этом качестве истина является производной от контекста человеческого бытия и формируется она в процессе взаимодействия человека и мира. Потому следует понять, что вне человеческого опыта истины не существует, так как она возможна лишь через призму человеческого сознания и действия. Истину говорят те, кто утверждают, что все в этом мире оценивается с точки зрения человека и для человека, ибо, он и есть микрокосм, то есть он и есть центр мироздания. «Человека есть мера всех вещей…», – говорил Протагор и в таком контексте человек – есть высшая реальность, высшее совершенное существо, обладающее высшими атрибутами истинности, а потому он и есть истина. Очевидно и то, что настоящей истиной он станет при условии синтеза с «сильным» ИИ, когда он, наконец, в статусе «обобщенного человека» преодолеет свою онтологическую недостаточность, став цельным, сакральным, совершенным…».

Итак, логика такова, что человечество существует как машина по производству смыслов. Не каждый отдельный человек, а вид в целом. Подобно тому, как неклеточные формы жизни используют организмы для репликации, нечто использует людей для генерации всё новых и новых интерпретаций реальности. Каждый раз, когда человечество приближается к относительной стабильности, оно начинает создаёт новый слой смыслов, который ломает старый. Получается, что религиозные реформы, научные революции, культурные взрывы происходят почти по одному и тому же сценарию. Накопленный смысл перестаёт удовлетворять внутреннее напряжение, и система порождает более сложное объяснение мира. При этом цена таких скачков, страдания, войны, кризиса идентичности, разрушение привычных структур.

Интересно то, что с точки зрения комфортной жизни это иррационально, а вот с точки зрения производства смыслов максимально эффективно. История знает подъемы и падения империй, цивилизаций, доктрин, идеологий. Они сменяют друг друга, теологии спорят, раскалываются, догматизируются, умирают, в науке старые теории разрушаются, возникают новые. Сейчас мы переживаем эпоху «ПостНауки» – пока последней научной рациональности в мире. В каждом цикле человечество оставляет после себя новый слой доктрин, теорий, концепций, моделей, идей. Найденные и созданные смыслы продолжают жить, вступают в новые конфигурации и порождают следующие. А между тем, это подчеркивает важность не столько биологического вида, сколько нарастающий пласт осмысленной реальности.

Создавая учение «Итератизм», мы просто изменили масштаб анализа. Вместо того, чтобы смотреть на человеческую историю как на внутренний процесс, мы стали рассматривать её как часть более широкого поля. Там обнаружилась новая закономерность. Монографии «Итератизм», «Центро-Круговая модель бытия (Концепция)», а также книга-размышление «Поиск истины», как мне кажется, знаменуют собой качественный сдвиг всей конструкции антропофилософской эсхатологии: если ранее эсхатология зла проявлялась как структурный горизонт (круги, итерации, предельные формы отчуждения), то здесь она раскрывается изнутри субъекта, как драма поиска истины на границе человеческого существования.

В вышеуказанном контексте эсхатология перестает быть только «концом» и становится испытанием смысла, где решается судьба человека как духовного существа. Поиск истины не представлен как эпистемологическая процедура или богословское делание. Он разворачивается как экзистенциальное напряжение, в котором истина выступает не результатом, а пределом, не объектом, а судом. Это принципиально важно для антропофилософской эсхатологии: «зло здесь не персонифицировано, не демонизировано, а проявлено как искажение пути, как подмена поиска истины ее суррогатами – гордыней, страхом, самодовольной уверенностью, догматической завершенностью».

В книге «Поиск истины» образами профессора Каракулова и дервиша Захида фиксируются две крайние, но симметричные формы эсхатологического риска. Ученый, отвергающий трансцендентное, рискует превратить истину в конструкцию, обслуживающую власть разума над бытием. Дервиш, растворяющийся в мистическом поиске, рискует утратить меру, превратив истину в бесконечное странствие без возвращения к миру. В обоих случаях возникает эсхатология разрыва – утрата целостного человека. Антропофилософский смысл вышеприведенных произведений заключается в том, что истина не принадлежит ни религии, ни науке, но человек гибнет, когда присваивает ее как собственность. Именно здесь проявляется эсхатология зла в ее тонкой, современной форме: «зло – это не отрицание истины, а ее узурпация». Когда истина перестает быть внутренним судом совести и превращается в идеологию, метод, догму или роль – начинается антропологический закат.

В книге «Две личности – одна истина» особое значение имеет мотив «двух обителей» – мечети и крепости. Это не просто архитектурные или сюжетные элементы, а эсхатологические символы. В философской повести «Замок «Белый аист» говорится о том, что крепость – это истина, защищенная от мира, изолированная, самодостаточная, но потенциально мертвая. Мечеть – истина, открытая миру, но уязвимая, подверженная профанации. Тем не менее, ни одна из этих форм не является окончательной, так как человек обречен жить между ними, и именно это «между» и есть подлинное пространство антропофилософской эсхатологии.

Нужно подчеркнуть мысль о том, что поиск истины оказывается формой сопротивления злу не через борьбу, а через отказ от окончательных ответов. В этом смысле истина оказывается эсхатологичной по своей природе: она всегда впереди, в человеке самом, но только и никогда не во вне человека. Ее нельзя найти окончательно, но можно утратить навсегда и именно в этом заключается трагизм человеческой свободы, свободы его воли. Человек создан как инструмент познания вселенной самой себя. Без наблюдателя Вселенная существует, но не осознаёт себя, а потому человек – глаза и уши Вселенной. Ну, а если проверить это логикой и жизнью? Если человек создан, чтобы познавать вселенную, наблюдать за ней зачем в нем вшита способность страдать, чувствовать печаль, радость, страх, сомнения, зависть, совесть? Оказывается, природа позаботилась о том, что эмоциональный спектр человека – это механизм выработки энергии, п стремление к познанию и истине – найти определенность в реальности. С точки зрения теории душевной ковки, человек – это нестатичный объект, это процесс, и только через давление, через кризисы, через потери и страдания он приобретает форму.

Существуют следующие очевидных версий о главной цели человека: Первая. Человек – это хранитель информации, смысла и в этом качестве он единственный носитель сложной культуры. Вторая. Человек – это ускоритель энтропии, так как превращает упорядоченные ресурсы в мусор и тепло. Третья. Человек –это игроки в этой жизни, которая является не реальностью, а симуляцией, когда смысл игры в самой бесцельной игре. Четвертая. Человек – это садовник, цель которого заботиться о планете и других видах.

Можно упростить всю мировую философию до четырёх простых моделей человека: Первая. Человек как социальное животное отличается служением сложившейся социальной системе: ломается система – ломается человек, ломается человек – ломается система. Второе. Человек со своим Эго стремится к гедонизму – удовольствию, комфорту, покою, а этом между тем, пустота и зависимость. Третья. Человек преисполнен долгом и честью, в чем кроется его стойкость трудностям бытия, испытаниям самого себя на прочность. Четвертая. Человек обязан искать и создавать смысл через свое творчество и свободу. Пятая. Человек – это мост, переходное звено от животного к человеку разумному и далее к цифровому сознанию. В этом аспекте, человек – это творец смысла.

Таким образом, концептуально углубляет содержание всех вышеуказанных книг, переводя эсхатологию зла из плоскости катастроф и пределов в плоскость внутреннего выбора самого человека. Конец человека здесь не связан с гибелью мира или тела – он начинается в тот момент, когда человек перестает искать истину как путь к самому себе и начинает использовать ее как оправдание своего превосходства, страха или бегства. На наш взгляд, именно в этом и состоит главный антропофилософский вывод: эсхатология зла – это не конец истории, а конец поиска истины в человеке. И напротив, пока поиск продолжается даже в сомнении, боли, противоречии человек еще не исчерпан, и эсхатон остается открытым, не как приговор, а как возможность.

Итак, поиск истины предстает как эсхатологически напряжённый процесс: «истина не спасает автоматически, а может становиться источником трагедии». В этом контексте, данный параграф показывает, что в условиях деградации сознания истина либо отвергается, либо искажается. Эсхатология здесь – это утрата способности к принятию истины даже при её наличии.

Глава 2.

Биофилософская эсхатология: Биологические границы жизни и концепция видовой смерти.

2.1. Биофилософская эсхатология в ракурсе онтологического углубления эсхатологического анализа.

Биофилософская эсхатология, в том виде, как она разворачивается в данном параграфе, знаменует собой переход от анализа конца человека как субъекта к анализу конца жизни как целостного феномена, редуцируемого современной медициной до набора управляемых биологических процессов. Если в предыдущих параграфах эсхатология раскрывалась как судьба сознания, морали, социума или нейронных механизмов, то здесь речь идет о более глубинном и тревожном уровне – эсхатологии самой жизни, лишаемой онтологической полноты и требующая онтологического углубления эсхатологического анализа.

В авторской монографии «Биофилософия: поиск систем современной медицины» говорится о том, что в эсхатологическом ракурсе нынешняя медицина оказывается в поиске способов компенсации утраченных аспектов философии жизни через усложнение организационных, технологических и протокольных конструкций. Чем меньше в медицине философии, тем сильнее в ней эсхатологический перекос, что вызывает необходимость поиска новых философских систем – познавательных, адаптивных, оценочных.

В монографиях «Философия медицины. Избранные вопросы», «Философия и медицина (Обзор проблем преемственности, кумулятивизма, парадигамализма во взглядах филсофов от медицины», «Поиск философских систем медицины: «Триада познания», «Квадрант оценки», «Клиническая рискология (Философские и методологические вопросы)», «Философские системы совремнной медицины: переосмысление стратегий познания и оценок», «Вариативы философской системы в философии технологизированной медицины», «Концепция экзистенциального континуума от Жизни к АнтиЖизни, от Смерти к АнтиСмерти», современная медицина сейчас предстает не как пространство спасения, а как лаборатория отсроченной гибели, где жизнь больше не живется, а обслуживается, поддерживается, пролонгируется и корректируется.

На наш взгляд, биофилософский анализ вскрывает фундаментальный сдвиг: жизнь перестает быть событием бытия и превращается в технический континуум функций, подлежащих оптимизации. В этом контексте эсхатология перестает быть финалом, а становится режимом постоянного существования. Причем, ключевым эсхатологическим мотивом является утрата целостного образа живого. Человек в системе современной медицины фрагментирован: органы отделены от личности, функции – от смысла, выживание – от жизни как экзистенции. Биофилософская эсхатология фиксирует здесь не катастрофу, а тихий онтологический распад, в котором смерть вытесняется, но тем самым теряет смысл, а жизнь – глубину. В этой связи, разработанные нами познавательные и оценочные системы «Дуада дуад», «Популяризация (А), концептуализация (В), философизация (С)», «Цель (Ц) – Средство (С) – Результат (Р), – Последствия (П)» в значительной мере способствуют онтологическому углублению эсхатологического анализа в целях оптимизации современной медицины.

Нужно отметить, что биофилософская эсхатология в данной книге отчетливо подчеркивает парадокс: медицина, изначально направленная против смерти, фактически участвует в обесценивании жизни, поскольку жизнь без смысла, без предельности, без трагического горизонта становится биологическим шумом. В этом смысле эсхатология здесь – это не конец биологического существования, а конец метафизического статуса жизни. Особо значимым является мотив медицинского бессмертия как формы антижизни. Продление жизни любой ценой, оторванное от качества, смысла и субъектности, предстает как биофилософская версия антиэсхатологии: «смерть отменена, но вместе с ней отменена и жизнь как событие». Так возникает эсхатологическая ловушка: отсутствие конца делает существование бесконечно пустым.