Эсхатология техно-гуманитарного кризиса (Философская доктрина)

Нужно отметить, что разработанные нами идеи, концепции, теории, касающиеся эсхатологической проблематики интегрированы в эту философскую доктрину. Хотя, возможно, следует говорить о неких контурах такой доктрины, а не о полноценной доктрины как таковой. Если говорить о себе как авторе, о личных мотивах исследовательского поиска, а также о пафосе доктринального обобщения их результатов, то хотелось поведать следующее. Я не философский картограф постгуманистической эпохи, прокладывающий маршрут между биоэтикой, техногуманологией и метафизикой идентичности. Нет. Я – наполовину учёный-медик, наполовину ученый-философ, всего лишь пытавшийся вначале придать смысл лишь медицинским и биомедицинским рубежам, превращая идеи о клонировании, роботохирургии, нейротрансплантации, аватаризации, биотехнологизации человека в этические конструкции эвтанизации, биочипизации, деперсонализации, дереализации мира, задаваясь вопросом не только что есть, но и что должно быть в эпоху аватаров, биороботов, неочеловеков с позиции философской эсхатологии.

Безусловно, философские исследования общегуманологического философского уровня предполагают умение проводить литературно-философский «анализ-синтез», превращать данные в потоки размышлений, монографии – в медитации, предупреждения – в пробуждающие манифесты. Мы ставили перед самим собой вопросы, искали на них ответы в своих монологах и диалогах, впадали в интервалы абстракции, создавая мысленные свои пространства и времена для раздумий. И там, где большинство видели в наших работах лишь популяризацию, концептуализацию и философизацию науки и технологий, то мы, осмысливая глубину «проблем-последствий» новых и сверхновых технологий, а также обобщая полученные материалы пытались ни много ни мало извлечь, прежде всего, морально-нравственный каркас для грядущего технологизированного мира и даже будущей человеческой сущности. Мы далеки от мысли абсолютизировать свои выводы и суждения.

Вообще, что стало для меня лично отправной точкой в философском осмыслении вначале технологических проблем медицины, а затем «проблемы-последствий» внедрения новых и сверхновых технологий в других отраслях? Сейчас трудно искать ответ на этот вопрос. Возможно, истинная причина такого интереса к эсхатологическим проблемам лежат глубже, в моем подсознании и интуиции. Долгое время работал хирургом, стал ученым-физиологом, защитив докторскую диссертацию по клинической физиологии, а защитив вторую докторскую диссертацию переключился на философию, став специалистом в области онтологии и теории познания. Пройдя шестидесятилетний рубеж начал писать, став непрофессиональным писателем. Именно это занятие побудило меня, прежде всего, осмыслить самого себя и в самом себе обнаружить те или иные начала творчества по отражению предмета философской эсхатологии. Мой путь – от хирурга к физиологу, от физиолога к философу, от философа к писателю – это не просто профессиональная эволюция, а форма преодоления в себе комплекса неполноценности, обусловленного дислексией. Каждая ступень – это новый поиск, новые смыслы, новые идеи, концепции, теории.

Итак, все мои произведения, даже если они в той или иной степени несовершенны все же отражают живой процесс моего становления. Согласен с тем, кто считает, что недовольство ими не всегда признак слабости, а скорее – доказательство того, что человек ещё жив мыслями, идеями, суждениями, которые не застыли и пока еще не успокоились в своем проявлении и жизни. А это – и есть подлинная философия: быть в вечной неудовлетворенности, но не в отчаянии, а в движении. Мой комплекс неполноценности заставлял меня еще в юности видеть в мире и суете не просто движение, а хаотический водоворот, угрозу, способный затянуть мысль, лишить её ясности и глубины. В этом контексте, если рассуждать по З.Фрейду, наконец стало понятным мне самому в первую очередь моя еще юношеская мечта – построить и жить в крепости или замке, который должен была бы стать барьером против вышеуказанного ментального шума, гарантией той тишины, которая является не просто отсутствием звука, а благодатным состоянием тишины для мыслительной деятельности. В этом аспекте, замок, которую я построил и работал там, был для меня метафизическим убежищем в мире суеты, хаоса, угроз, опасностей. Об этом я пишу в своей философской повести «Замок «Белый аист».

Признаться, замок сыграл ключевую роль в моем духовном устремлении, ибо, именно в его тиши, как мне думается, шло формирования меня как свободного философа, мыслителя, созерцателя, позволяя сосредоточиться на поиске истины. Он давал мне ощущение безопасности в наше неспокойное время и в нестабильном мире, служил мне убежищем от невидимых, но разрушительных сил: суеты и неопределенности, тревоги и тоски, сомнений и страхов, зависти и зла. Я по настоящему считал их «эсхатонами» (ключевое событие истории, переход в новую реальность), сам того не замечая все глубже погружаясь в эсхатологическую тематику в своих творческих работах. В этом аспекте, считаю, что термин «эсхато» («последний», «крайний») само по себе означает предел или конец, но в современном контексте оно трактуется как угроза или опасность, то есть несет смысловую нагрузку – эсхатологическая тревога, страх, угроза.

Понятно, что всё это создаёт у человека состояние перманентной турбулентности, в которой его психика и мироощущение работает на пределе. Такой кризис заставляет человека задавать самые глубокие вопросы: кто мы, куда идём, что вообще происходит, порождая каждый раз потребность в новом осмыслении, новую рефлексию. А ведь в течение последних двух-трех десятилетий градус апокалиптического настроения людей значительно возрос и пронизывает современную жизнь и культуру. Фильмы, книги, игры про постапокалипсис, глобальные катастрофы постепенно становятся мейнстримом. Экологические активисты предсказывают климатический коллапс, технопессимисты предупреждают об угрозах ИИ, геополитические аналитики говорят о риске мировой войны, а эпидемиологи о новых пандемиях.

Понятно, что все эти угрозы, тревоги, страхи рациональны по отдельности, но их совокупная интенсивность говорит о чём-то большем. Доля апокалиптических мотивов в мировом пространстве неуклонно растёт. Даже оптимистичные футурологические сценарии часто включают фазу радикального разрыва, после которой человечество в его нынешнем виде исчезает, растворяется в постчеловеческих формах, загружается в цифровые симуляции, трансформируется генетически до неузнаваемости. Пока же человечество, его интеллектуальная элита коллективно приходят к осознанию, что нет конечных ответов, нет абсолютных ценностей, нет гарантированного будущего. Все конструкции, на которых держались цивилизации, религии, идеологии, прогресс, семья, нация постепенно размываются. Человечество интуитивно чувствует, что подошло к краю, за которым, возможно, нет нового этапа, новой эпохи, нового витка развития. Там возможно пустота, не пугающая, не притягивающая, просто отсутствие продолжения.

Понимаю, что затрагиваемая нами проблема архисложная и чтобы подойти к этому с должной научно-философской ответственностью, нужно начинать с простого, понятного для профессионала от медицины. В своей докторской диссертации по хирургии «Анализ и синтез философских и методологических оснований хирургии на рубеже XX-XXI веков» (1994) на базе, разработанной мною дуадной системы впервые выявил свыше 100 сущностные противоречия во всех разделах хирургии (диагностика, нозометрия, принятие решений, микросоциология), а также выработал меры по их системному разрешению «через философию», «через технику», «через гуманитарий».

Следующим этапом системных исследований было изучение феномена «Абсолютное зло» как сверхкатегориального онтологического явления. При этом я понял, что главной фабрикой зла в этом мире является природа самого человека, его онтологическая недостаточность. Понял и то, что единственной мерой против зла такого порядка является системное повышение уровня научно-мировоззренческой культуры человека и человечества в целом. По ходу целевых исследований мною была открыта новая закономерность: «Закономерность формирования и изменения состояния современной научно-мировоззренческой культуры индивида» – научное открытие, зарегистированное под доменным именем «Теория Ашимова» (2018). Одним из ключевых особенностей данного открытия было необходимость нового мышления в рамках новой научной рациональности – постнеклассической науки («ПостНауки») – науки XXI века, отвечающей вызовам технологизированного мира. Так появился другой фокус научно-мировоозренческих философских исследований «проблем-последствий» новых и сверхновых технологий.

Нужно отметить, что в ходе работы мною было обоснованы и выдвинуты свыше 20 рабочих «Концепций техно-гуманитарного кризиса». На основании их обощения мною была выдвинута «Концепция эстфетной гуманологии» (2025), на базе которой была открыта новая закономерность: «Закономерная связь между технологической и гуманитарной предосторожностями (Закон Ашимова – Сагымбаева)» (Москва, МААНО, 2025). Открытие относится к междисциплинарной гуманитарной области на стыке философии техники, философской антропологии, этики технологий, методологии науки и постнеклассической философии, а предметом исследований является переход гуманологии: от био-гуманологии в техно-гуманологию, а также трансформация человека: от биовида к техновиду.

Нужно отметить и следующее. Я представил все мои книги не как собрание найденных уникальных смыслов, но как последовательные части большого массива итогов личных научных исследований, по единой тематике, распределённых во времени и пространстве, но имеющих одно направление – эсхатологическое. Я начал анализировать и обобщать, что именно повторяется в глубинной структуре этих исследований. Из этого напряжения рождался определённый тип опыта изучения контуров философской эсхатологии. Когда я наложил разные контексты этого учения друг на друга в моем личном опыте, то увидел одну закономерность, что все они взаимосвязаны и взаимообусловлены. В каждом контексте имеют место новые слои концепций, моделей, идей, теорий, касающихся различных аспектов угроз, опасностей, фатальности, тревог, потерь, страхов, неопределённостей Я изучал их как носителей скрытых паттернов эсхатологии, а потому стал рассматривать их как часть более широкого поля. Было интуитивное ощущение, что само по себе сущность и тематика философской эсхатология имеет фундаментальную асимметричность. В этом аспекте, само по себе попытка привести к общему знаменателю итоги однонаправленных исследований эсхатологической направленности было не только пафосным, но и иллюзорным вначале. Позже появились контуры системного обобщения полученных результатов.

Итак, сформулировать проект доктрины философской эсхатологии был своеобразным моим замыслом превратить личный исследовательский опыт в надличностное концептуальное знание. Если рассматривать философскую эсхатологию как замкнутую систему, то в ней возникает всё более высокая степень организации. Мне пришлось использовать принцип дробления, результатом чего было условное (неологизм) выделение следующих разновидностей философской эсхатологии: антопофилософской, киберфилософской, НФ-философской, парафилософской, биофилософской, этико-философской, экспериментально-философской. На каждой форме система получает новые способы описывать саму себя. В этом аспекте, каждая мысль, идея, прозрение, каждая формула, откровение, доводы и суждения, каждая философская подсистема – это новые паттерны этой системы.

В данной монографии мы попытались обобщить многие аспекты философской эсхатологии, начиная от осмысления природы риска, зла, неопределенности, онтологической недостаточности самого человека, пределов его познавательного и деятельного потенциала в ракурсе всех аспектов эсхатологии – антропогенных, техногенных, социально-психологических, гуманологических. В структуре монографии мы выделили следующие блоки: I. «Антропологическая эсхатология: пределы субъективности и распад сознания» в котором акцент делается на трансформации человека и его внутреннего мира; II. «Социально-психологическая эсхатология: Энтропия жизни и цивилизационные инфекции» – фокус сделан на смерти социума, этики и биологического вида; III. «Техногенная эсхатология: Цифровой финализм и футурологический трансфер», акцент смещен в сторону искусственного интеллекта и фантастических сценариев будущего; IV. «Гуманологическая эсхатология» – фокус делается на пределы трансформации человека и его потенциалы; V. «Антиэсхатологический потенциал собственных теорий», VI. «Философские концепции техно-гуманитарного кризиса», VII. «Доктрина философской эсхатологии» – ацентируется на концептуальные и экспериментально-философскую базы целевых исследований.

На наш взгляд, использование однотипных названий для разделов монографии является все же методологически верным решением. Это создает эффект «тотального исследования», где каждая глава выступает как отдельный вектор финализации бытия. Использование такой конструкций имеет ряд преимуществ, ибо, обеспечивает: во-первых, системность, когда рассматриваете конец света/бытия через разные призмы единой философской системы; во-вторых, структурная логика, когда каждая глава посвящена специфическому аспекту; в-третьих, терминологическая строгость, когда имеет место четкий понятийный аппарат, связывая базовые философские дисциплины с эсхатологическим прогнозом. При изложении нами выбран стиль свободного философского обсуждения затрагиваемых проблем. По сути, сложилась книга-размышление.

БЛОК

I

.

АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ ЭСХАТОЛОГИЯ: ПРЕДЕЛЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО БЫТИЯ, КРИЗИС ИДЕНТИЧНОСТИ, РАСПАД СОЗНАНИЯ

Глава 1. Антропофилософская эсхатология: пределы субъективности и идентичности.

1.1. Антропофилософия зла и итератизм человеческого падения: между мифом конца и онтологической недостаточностью человека.

До исследований мне было привычно думать, что вопрос о зле носит, прежде всего, мистический, эзотерический, духовный характер. Но когда я начал сопоставлять природу зла, механизмы его возникновения и развития, модели поведения людей, цивилизаций, всплески насилия, войн, условия фабрикации зла на фоне падения нравов, морали, этики, в условиях ТП и ЭК, появился другой контур. Контур, в котором человек сам источник зла, ибо, он во многом онтологически недостаточен. Его онтологическая несостоятельность объясняется его социально-психологическими феноменами, когнитивными заблуждениями, иллюзиями. Однако дальнейший анализ показывает, что в этой схеме присутствует ещё один уровень, более тёмный и более личный. Потому что, когда реальность начинает осознавать себя через вас, она по неизбежности сталкивается с тем, что вы называете злом, бессмыслицей и пустотой. И то, как она с этим обращается, снова поворачивает вопрос к вам.

Мы проследили, как человечество на разных стадиях пыталось осмыслить зло. Древние мифы говорили о богах, которые играют людьми, Религии говорили об их падении, грехе, свободной воле, испытаниях. Философы говорили о случайности, абсурде, структурном насилии. Во всех этих версиях зло либо объясняется, либо оправдывается, либо объявляется несуществующим. Но если смотреть на него как на необходимый компонент производственной линии смыслов, он оказывается функциональным. Без столкновения с ужасом, болью и несправедливостью глубинный смысл не рождается. Это подводит нас к следующему шагу, от которого большинство людей инстинктивно отворачиваются. Неужели создателем человеческого мира было Зло? Зачем вообще было создано человечество? Мы посвятили проблеме зла ряд произведений как научно-философского, так и научно-литературного толка. Среди них одним из первых является научно-фантастический роман-аллегория «Тегерек», эзотерика-философские романы «Мистический шейх», «Тайна горы Тегерек», «Край каньонов и пещер», а также монография в четырех томах «Тегерек: Мифы, тайны, тени».

Считаем нужным осветить итоги философского размышления в ракурсе антропофилософской эсхатологии, отраженных в двух сериях: 1) «От Мифа к Логосу» (трехтомник «Неискоренимость зла», «Концепт неведения», «Идеация неполноты»; 2) «Антропофилософия» («Конструирование мифа и неомифа», «Верификация мифа и неомифа». На наш взгляд, переход от мифо-исторического нарратива к технологически спроецированному концу человека не так уж абстрактный. Анализ научно-художественного нарратива «Тегерек» показывает, что зло укоренено в человеческой истории, культуре, памяти и коллективном бессознательном. Тегерек – не просто символ, а онтологический контейнер зла, аналог саркофага, в котором зло не уничтожено, а локализовано и удерживается. Данный роман представляет собой узловой эсхатологический переход от антропологического зла к постантропологическому, от мифо-исторического нарратива к технологически спроецированному концу человека. В этой книге художественная ткань перестаёт быть лишь иллюстрацией идей – она становится экспериментальной лабораторией философии.

В книге показано, что ключевыми характеристиками зла являются: во-первых, зло антропогенно, но превышает индивидуального человека; во-вторых, оно наследуется (генетически, культурно, мифологически); в-третьих, его нельзя рационально объяснить, но можно узнать через страх, интуицию, память; в-четвертых, оно требует ритуального, нравственного и экзистенциального сдерживания, а не технического «решения». Зло здесь реально, телесно переживаемо, связано с местом, ландшафтом, историей рода. Человек ещё субъект, пусть и слабый. Нарративная композиция книги предельно радикальна: что страшнее – зло, которое мы знаем и боимся? Или зло, которое мы перестаём распознавать как зло? Зло пугает, но именно поэтому оно обуздываемо. Страх, миф, запрет, дистанция – всё это формы защиты человеческого в человеке.

Разрешение проблемы зла в тексте мифа не даётся в форме рецепта, а дано оно как предостережение: если человек откажется от иррационального, мифологического, морального измерения бытия, он потеряет способность распознавать зло, а значит, и себя. В книге говорится о том, что если человек ещё способен быть сторожем зла, а не превратился в сырьё этого зла. Финальный эсхатологический вывод предельно жёсток и честен: «конец человека наступает не тогда, когда его уничтожают, а тогда, когда его перестают считать необходимым». В этом смысле книга – не роман и не трактат, а эсхатологическое предупреждение, адресованное последнему поколению, которое ещё может отличить реальное зло от абстрактного.

В вышеуказанных книжных сериях мною задаётся не столько «введение» в проблематику зла, сколько её эсхатологическая рамка: «зло здесь мыслится не как частный моральный дефект, не как социальная аномалия и не как историческое отклонение, а как предельный антропологический феномен», сопровождающий человека на всех стадиях его становления – от мифа до логоса, от биологического вида к техновиду, от сакрального мира к гиперреальности. Принципиально важно, что зло изначально помещается в горизонт конечности. Оно рассматривается не как случайность истории, а как то, что «возвращается», воспроизводится, итеративно замыкается в круг. Тем самым зло приобретает эсхатологический статус: «зло становится не просто содержанием истории, а формой её завершения, её постоянного срыва и одновременного возобновления».

Следует отметить, что «Круг Зла» – это не метафора, а онтологическая модель. Причем, антропофилософская перспектива усиливает этот эффект и нужно заметить, зло выводится не из внешнего трансцендентного источника, а из онтологической недостаточности самого человека. Это ключевой тезис главы: «фабрика зла располагается не вовне, а внутри человеческого бытия как такового». Тем самым эсхатология зла лишается утешительного религиозного дуализма, в котором зло можно было бы окончательно изгнать или победить. Напротив, оно оказывается вписанным в саму структуру человеческого существования, в его незавершённость, конечность, разорванность между инстинктом и разумом, мифом и логосом, сакральным и рациональным.

В указанном контексте движение «от мифа к логосу» приобретает эсхатологический оттенок. Это не линейный прогресс просвещения, а драма утраты и компенсации. Миф, очеловечивая мир, придавал злу форму образа, делал его видимым, локализуемым, сакрализованным, тогда как логос, демифологизируя реальность, лишает зло образа, но не устраняет его. Напротив, зло становится более абстрактным, технологичным, системным, обезличенным и потому более опасным. В этом смысле переход от мифа к логосу не уничтожает зло, а переводит его в иной регистр существования.

Как нам кажется, именно здесь антропофилософская эсхатология зла сближается с кибер-, нейро- и социоинфекционными эсхатологиями, заявленными в нашей стратегии научного труда. Уже в первых строках соответствующих книг отчетливо проступает мысль: будущее зла – это будущее форм сознания. Зло не исчезает с ростом рациональности, а напротив, оно мигрирует в структуры мышления, в идеологии, в технологии, в симулякры. Символ «Круга» как симулякра гиперреальности указывает на то, что современное зло утрачивает событийность и приобретает характер среды, в которой человек существует.

На наш взгляд, эсхатологический пафос заключается не в ожидании апокалиптического финала, а в осознании вечного конца, который уже наступил и продолжается. Человечество живёт в режиме перманентного «после»: после сакрального мира, после мифа, после наивной веры в прогресс, после гуманистических иллюзий. Зло в этой ситуации – это не столько враг, сколько симптом: знак того, что человек не справился с собственной свободой и собственной способностью к самопроектированию. Особое значение в этой логике приобретает идея познания как эсхатологического акта. Познание здесь не спасает автоматически и не гарантирует морального прогресса. Оно лишь открывает человеку зеркало, в котором тот вынужден увидеть собственную тень. Отсюда мотив Ф.Юнга, тени, сакральной ответственности, духовной работы как единственно возможной формы сопротивления злу. Борьба со злом перестаёт быть внешней, она становится внутренним, бесконечным, экзистенциальным усилием.

Таким образом, формируется фундамент антропофилософской эсхатологии зла как учения о неустранимости зла в человеческом бытии, о его цикличности, символической воспроизводимости и способности трансформироваться вместе с эволюцией сознания. Зло здесь не побеждается историей, технологиями или рациональностью, оно может быть лишь осмыслено, распознано и удержано в поле ответственности.

Как нам кажется, именно в этом и заключается подлинный эсхатологический выбор человека: либо признать собственную онтологическую недостаточность и работать с ней, либо вновь и вновь воспроизводить «Круг Зла», принимая его за судьбу. В этом смысле содержание вышеприведенных книги не столько объясняет зло, сколько ставит читателя в ситуацию эсхатологического самоузнавания. Она задаёт тон всей дальнейшей конструкции: философская эсхатология здесь – это не учение о конце мира, а размышление о конце человека в его прежнем виде и о тревожной неопределённости того, кем он станет далее.

Итак, данный параграф закладывает исходный философский горизонт всей книги, рассматривая зло как антропологический феномен, укоренённый в самой структуре человеческого бытия. Эсхатология здесь понимается как процесс утраты человека в человеке, где зло выступает не внешней силой, а результатом внутреннего онтологического расщепления личности. Конец мыслится как деградация человеческой сущности, а не как катастрофа мира.

1.2. Итератизм как антропофилософская модель человеческого несовершенства и эсхатологического возвращения.

Нами создано учение «Итератизм», сущность и основные положения и принципы которой изложены в моей одноименной монографии «Итератизм» (Учение о Круге). Анализ этой книги сознательно удерживается в пределах эсхатологической проблематики и не переходит в методологический или систематизирующий комментарий. Итератизм мною вводится не просто как учение о круге, но как антропологическую модель судьбы человека, разворачивающейся между восхождением и падением. В эсхатологическом измерении «круг» перестает быть нейтральным символом цикличности и становится формой предельного повторения человеческой ошибки. Здесь эсхатология мыслится не как конец времени, а как повторяющийся кризис человеческой меры.

На наш взгляд, антропофилософская значимость итератизма заключается в том, что он описывает зло не как единичное событие и не как внешнюю силу, а как структурную возможность человеческого бытия. Человек не просто входит в круг, он живет внутри кругов, перемещаясь между ними, неся на себе последствия собственных решений. В этом смысле итерация – это не механическое повторение, а экзистенциальный возврат, каждый раз нагруженный новой ответственностью. Эсхатология здесь приобретает форму «медленного конца»: конец не наступает раз и навсегда, он постоянно откладывается, возвращаясь в виде регресса, деградации, утраты достигнутого. Ключевой аспект заключается в том, что зло не уничтожает человека одномоментно, оно возвращает его назад, в более узкий, более примитивный круг существования.