Фелисада

Елена Макарова

Фелисада

(Основан на реальных событиях)

(Автор не дает никаких личных исторических и политических оценок. Подлинные имена и фамилии некоторых героев, географических наименований, локаций, событий изменены или являются авторским вымыслом. Любые совпадения с когда-либо жившими или живущими ныне людьми, существовавшими когда-либо или существующими до настоящего времени учреждениями, организациями и предприятиями являются абсолютно случайными)

Слово от автора

Я очень благодарна своей младшей сестре Ниночке и моей дочери Ирише за их бесконечную веру в меня и неугасимую поддержку, сопровождавшую создание этой книги, за чистые слёзы над рукописью, и за их прекрасные души.

Храни их Господь!

Глава 1

Купальская ночь

(Сибирь, июль 1929 года)

Туман стлался над Амылом на рассвете, как молоко, разлитое невидимой рукой. К полудню он ушел, как и не было. Солнце, достигнув зенита, застыло, готовое к долгому спуску в Купальскую ночь. Волшебное время входило в Тихояр не спеша, как в свой дом.

К вечеру воздух над рекой сгустился, звенел от стрекотни кузнечиков, гудел от приглушенных голосов, пах травой и свежим хлебом, что несли с собой к общему столу. Весь левый берег Амыла гудел, как растревоженный улей.

Народу сбежалось – всё село, от мала до велика. Старики, принарядившись в чистые рубахи, уселись на принесенных скамьях и торчащих на берегу пнях, покуривали, поглядывали на молодежь. Судачили бабы в темных понёвах, с повязанными на головах платками. Девки в длинных белых вышитых рубахах, с распущенными волосами, украшенными венками из цветов и трав, да со смехом поглядывающие на них парни в вышитых косоворотках – все смешались в оживленной толпе.

Огонь для купальского костра складывали особо – не просто в кучу, а в башню высотой в два человеческих роста, в которую вплетали полынь и зверобой. Пламя такого костра считалось чистым, способным отгонять нечисть и предсказывать будущее.

Фелисада стояла поодаль от толпы, у самой воды, и смотрела, как последние лучи солнца тонут в тёмной воде. На ней был старинный, ещё бабушкин, синий сарафан, а на волосах – венок из папоротника и иван-да-марьи. Говорили, что папоротник в эту ночь цветёт огненным цветком, который указывает на клад, а иван-да-марья отводит дурной глаз.

Но ей был нужен не клад. Ей нужно было знание – неизбежное, как осень. Не о богатстве и не о женихе. О жребии. О том, что уготовили ей древние силы, взрастившие этот папоротник и эту траву. И готова ли она этот жребий принять…

Она чувствовала на себе взгляды. Знакомые, с детства, голоса доносились сквозь гул:

– Глянь-ка, Фелисада… Царевной смотрит. Не девка, а загляденье.

– Да, хороша. А взгляд у ей вещий. Ох, чую, не простая у ей судьба будет, ой, не простая…

– А ты погляди на венок-то… Не из цветов, а из трав одних. Энто ж все неспроста. Помнишь, бабка-покойница ейная, Александра Фёдоровна, к кореньям да травам знание имела. Ох, и сильная была знахарка! Чудеса творила. Да… Не иначе, как оттуда, от бабки, и взгляд энтот у ей. Ой, неспроста энто всё…

– А я, бабоньки, по детству моему ишшо помню, что бабка ейная не просто знахаркой была, а колдовством владела! Да нешто сами позабыли? Случай был, ишшо при царе-батюшке, змеи косить не давали. Развелось их о ту пору – ногой не ступить, так и жалили народ. Так вот, пришли тогда к Александре той ходоки из окрестных селений и Тихоярские наши тож. И с поклоном к ей: подмогни, коли можешь, Александра Федоровна, уйми гадов.

Так она согласная была и вот что сотворила! Ой, бабы, говорю. А у самой душа в пятки и по сию пору уходит!

Сказала, значит, она ходокам, чтобы передали всем сельчанам, чтобы пока петухи не запоют, во двор ногой не ступать! А потом на покосы бегом и не зевать, косить без устали до вечера и мигом обратно. А уж на закате, когда темнеть начнёт, снова ни ногой из избы!

Ага. Так вот, ушли ходоки, передали своим. С вечера управились все, приготовились, чтобы завтрева не зевать и шибче выехать да побольше успеть накосить.

Батя наш сказал, что нас, мальцов, с собой в тот раз не возьмут – с бабушкой в избе оставят, а чтобы мы не бедокурили и во двор носы не совали, с вечера ишшо запихнул нас всех шестерых, мал мала меньше, на сеновал на чердаке. Сунул нам крынку с молоком и каравай. И ведро под нужду туда же. Сидим мы, ага, и гадаем, пошто энто батя нас сюда засунул? А он, значитцца, нам кулак показал и сказал спать, и не шастать по верхотуре-то, а то выпорет.

А сам дверцу-то на чердак закрыл, чтоб не выпали мы ненароком, и лестницу-то, что на верхотуру ведёт, взял да и наземь опустил – это чтобы мы, значицца, не слезли с её. А сам – шасть в дом и только видим мы в щелку, как они с мамкой в окошко на двор смотрят.

Ага… И вот, сморило нас там, спим, значицца. Светает. Я к ведру, по малой нужде. И в щелку дверную вижу…. Матерь Божья! А из лесу-то через наш двор да к реке гады ковром ползут и ползут, ползут и ползут! Как земля шевелится! А там, через реку-то, да на другой берег и ушли. Я сестру давай толкать. Мы уж и в четыре глаза смотрим. Ползут! Обмерли мы с ей и попрятались в сено, лежим и не дышим…

Потом, когда петухи уж отпелись, слышим, как батя со двора мамке кричит: «Давай шибче на телегу! Поспешать надо!». И уехали косить. И все село с имя туда же.

Обернулись к вечеру, но засветло ишшо. Батя всех нас снял в верхотуры и в избу под замок. А как свечерело совсем, прильнули мы к оконцу, а там снова земля зашевелилась – гады возвернулись и к себе по норам в лес.

И вот думаю всю жисть: что ж та Александра такое гадам повелела, какое такое могучее слово знала, что энто чудо сотворила?

А косили в тот день, батя уж потом сказывал, как в последний раз, махали без продыху. Всё успели. И гада ни одного видно не было! Вот так, бабоньки, хотите верьте, хотите нет, а сама, своими глазами видала, не совру.

Бабы, заслушавшись, ахали, вспоминая случаи из своей жизни, когда знаменитая на всю Сибирь знахарка, покойная ныне Александра Фёдоровна выручала, лечила и спасала.

Чуть поодаль от кострища, на бревне, сидел дед Ерофей, хоть и староват уже, но гармонист знатный. Откинув голову, он заводил:

–Ай, во поле липенька стояла, во поле липенька стояла…

И хоровод, взявшись за руки, подхватывал, двигаясь плавно, как одна большая река вокруг огня. Народу собралось уйма – все, кто мог ходить.

Степан в светлой домотканой косоворотке, подпоясанной вытканным матерью поясом, стоял с мужиками. Он молча слушал, как его отец, Тимофей, разговаривал с дедом Пантелеймоном.

– Народ нонче весь на лицо, – говорил Тимофей, оглядывая толпу.

– И-и, по́лно, – отмахивался дед. – Ишшо при царе-батюшке, бывалоча, куда краше гуляли. А нонче-то – комсомольцы снують, на обычай наш косются. Чудно, ей-богу… Ладно, хучь костер жгуть, не запрещають покуда.

Вдруг гармонист сменил напев, заиграл плясовую. Парни стали выхватывать девушек из хоровода. К Фелисаде вразвалочку подошел сын лавочника, Федька, разодетый в городскую рубаху: – Фелисада, аль не хошь сплясать? – сказал он, взяв её под локоть.

Она мягко, но решительно высвободилась: – Спасибо, Федор. Не по нраву мне пляски нонче.

Степан уже видел её с самого утра, здоровался – все, как и всегда. Но сейчас отчего-то не мог отвести глаз. Она казалась ему привиденной, как отражение в воде, – вот есть, а тронешь – расплывётся. И от этого становилось не по себе. Он же знал! Помнил, как она, сопливая, ревела, разбив коленку. Помнил её крикливый голос в играх. А сейчас перед ним стояла тихая, высокая, со взглядом, от которого его душа на миг обмирала – нездешняя…

Когда это случилось? Где он был в тот миг? Это открытие накрыло его, как немая волна, отхлынувшая от сердца. Все прежние, детские чувства разом рухнули, и на их месте возникла простая, как гранитный валун, истина: это его женщина…

Когда Федька приблизился к ней, у Степана сжались кулаки, а в груди не просто дрогнуло – там зазвучал низкий, тревожный набат.

Он подошел, когда Федька, покраснев, отступил. Не сказав ни слова, просто протянул свою исчерченную работой ладонь – не для пляски, а как ключ, который она могла принять или отвергнуть. Фелисада посмотрела ему в глаза – и отдала свою в ответ. Их пальцы сплелись сами собой – по-детски доверчиво и по-взрослому крепко, будто за долгие годы их ладони сами научились находить друг друга, как в былое время, когда они вместе перебирались через бурлящий ручей.

– Ого-го! – крикнул кто-то из стариков. – Алексеев-то сын не промах! Сразу царевну себе выбрал!

В это мгновение костер вспыхнул. Не просто разгорелся – взорвался светом, бросив на толпу багровые тени. Казалось, будто сама ночь отступила на шаг.

Прыжки через огонь были древним ритуалом, доставшимся им от предков. Пары, взявшись за руки, с визгом перелетали через пламя, и их силуэты на миг сливались в одно целое. Считалось, если перепрыгнуть, не разомкнув рук, – быть крепкому союзу. Когда подошла их очередь, Степан сжал её руку.

– Не бойся, – сказал он.

– Я не боюсь, – ответила она, и это была правда.

Они разбежались и прыгнули. Пламя лизнуло подол ее сарафана, оставив запах гари и полыни. На той стороне он не отпустил её руку, а его взгляд сказал всё, что можно было сказать без слов.

Позже, когда огонь прогорел и превратился в гору углей, светящихся, как драгоценные камни, начались гадания. Девушки пускали по воде венки. Фелисада отошла подальше, к тихой заводи, где вода была черной и неподвижной. Её венок из трав не поплыл, а закружился на месте, словно его держала невидимая рука.

Степан видел это. Он молча подошел и снял свой тканый пояс с кистями – тот самый, что носил по праздникам. В нём не было ничего особенного, кроме узла-оберега, который завязала его мать.

– На, – сказал он. – Чтобы зло стороной обходило. Чтобы берёг.

Она приняла. Не как подарок, а как знак: – Благодарствую. – И слегка склонила голову.

Они стояли у воды, пока небо на востоке не стало светлеть. Праздник закончился. Люди разошлись. Костёр догорал. Но они не могли уйти, будто эта ночь не желала их отпускать.

Он проводил её до калитки. В темноте его лицо было почти невидимо, но она чувствовала его взгляд.

– Носи на здоровье, – повторил он, глядя на то, как крепко сжимала она в руке его подарок.

– Буду беречь.

Он кивнул. Фелисада вошла во двор, не оборачиваясь, но зная, что он стоит там, за плетнём, и будет стоять, пока она не скроется из вида.

Прижав пояс к груди, она посмотрела на небо, где уже таяли последние звезды. Перекрестилась и прошептала одними губами:

– Спаси и сохрани нас, Господи… – и шагнула в избу.

Глава 2

По-соседски

Река Амыл, неширокая, но строптивая, огибала Тихояр упрямым серебристым потоком. Село, основанное в середине девятнадцатого века орловскими да вятскими мужиками, гнездилось на левом берегу, под сенью саянских отрогов. Избы, рубленные в чашу из могучих стволов, темнели смолистой стариной. Под крышами, крытыми по старинке драницей, глухо звенели от зноя комары.

Степан Алексеев, крепкий плечистый парень девятнадцати лет от роду, въезжал на своем Гнедке во двор. Пахло лошадиным потом, пылью и дымком из печной трубы – запах родного дома, стоявшего тут, почти в самом центре села, ещё с тех пор, как его прадед, орловский хлебопашец, подался в середине прошлого века за золотом на первые амыльские прииски, скопил деньжат и поставил на совесть свой крепкий дом.

Взгляд его привычно скользнул через улицу, на низкую, почерневшую от времени соседскую избу, давно позабывшую о мужской хозяйской руке. Фелисада с матерью были во дворе. Обе, упершись плечами в накренившуюся телегу, пытались поставить её на место. Колесо съехало с оси, и никакие их усилия не помогали – силёнок не хватало.

Степан, бросив вожжи, не спеша перешел улицу. Подошёл так, что они заметили его не сразу.

– Дай-ка, – сказал он тихо, касаясь плеча Фелисады.

Та отпрянула, уступив место. Мать, Татьяна, вытерла ладонью вспотевший лоб, смотря на него с облегчением и стыдливой благодарностью.

Его руки, привычные к любому делу, обхватили ступицу. Мускулы налились силой, спина напряглась – и тяжелый воз с глухим скрипом встал ровно.

– Топор, – коротко кинул он через плечо, не отрывая взгляда от оси.

Фелисада метнулась к дровянику у сарая, вернулась, протягивая ему тяжёлый дедовский топорище. Он взял его, перевернул обухом вверх, и несколько точных ударов по выпавшему шкворню вогнали железку намертво на место. Звонкий стук металла о металл прокатился по двору.

– Шкворень этот разбит, – произнёс он, возвращая топор и глядя уже на Фелисаду. – Кривой стал. Надо новый ковать.

– Знаем, Степан, – вздохнула Татьяна. – Да всё недосуг.

Он перевел взгляд на ось: – На той же колее выскочит. Завтра, к вечеру, сделаю. Принесу.

Татьяна молча кивнула. В этом кивке было всё: и понимание, и гордая благодарность, и согласие принять его помощь – не как милостыню, а как долг соседа перед соседом.

Глава 3

Покос

От нагретой земли поднималась маревая дрожь, а воздух над лугами плавился, словно стекло. Пора была страдная – выходили на покос всем селом, от мала до велика.

Еще до восхода, когда небо на востоке только-только начинало сереть, Степан с отцом и братом выехали на дальний луг, что тянулся по их берегу Амыла. За ними, поднимая облака пыли, двигались другие подводы. Добравшись до места, спешились. Мужики молча, сосредоточенно точили косы, проверяли натяжение рукоятей. Бабы и девки, еще немногословные со столь ранней побудки, загодя прятали от встающего солнца в тень свои узелки с нехитрой снедью, поправляли платы на головах и подтыкали за пояс длинные юбки, чтобы не мешали работать.

Как только солнце чуть поднялось над тайгой, зазвенели косы. Мужики встали в ряд и пошли, взмахивая длинными лезвиями. Трава ложилась ровными, душистыми рядами. Степан косил широко, размашисто, без суеты. За ним шли женщины – ворошили скошенное, переворачивали влажную от росы траву, сгребали в невысокие валки.

К полудню жара стала невыносимой. Солнце палило немилосердно. Степан, сняв рубаху, работал в одних портках, и спина его, загорелая и мускулистая, лоснилась от пота. Он изредка останавливался, чтобы точить косу, и в эти мгновения его взгляд сам собой находил Фелисаду. Она, не разгибаясь, ворошила сено, и по её лицу, раскрасневшемуся от жары, струился пот.

Когда солнце поднялось в зенит, старики, что присматривали за работой, крикнули: «Привал!»

Все с облегчением разбрелись по теням – кто под телегу, кто под развесистую крону у реки. Развязали свои узелки. Пахло свежим хлебом, варёной картошкой, ядрёным зеленым лучком.

Степан присел на край телеги, рядом с отцом и братом, уже разложившими на подстилке большие калачи, щедрый шматок сала, сваренную в мундире картоху, яйца и крынку молока. Он машинально отыскал взглядом Фелисаду. Она сидела поодаль, с матерью, и, отломив кусок хлеба, устало прикрыла глаза, подставив лицо слабому ветерку, дующему с реки.

Вдруг он заметил, как она, вставая, чуть пошатнулась и на миг оперлась о грабли, чтобы не упасть. Он резко привстал, но она уже выпрямилась, отряхнула юбку и, встретив его встревоженный взгляд, чуть смущённо отвела глаза.

После привала, когда вновь зазвенели косы, Степан незаметно сменил такт. Он не отставал от других, но его широкая полоса теперь ровно примыкала к той, где работала Фелисада, отрезая ей лишний край. Он делал это не глядя, будто так и надо.

К вечеру, когда солнце клонилось к закату, покос на этом лугу был закончен. Обоз потянулся обратно к селу. Мужики дремали на телегах, уставшие лошади медленно брели сами, отлично зная дорогу домой и тихо позвякивая сбруей. Бабы и девки, кому хватило места, устроились на телегах рядком, кто пошустрее – шли следом, подсаживаясь на ходу.

Над дорогой стоял усталый, но лёгкий гомон. Кто-то затянул негромкую песню, и её тут же подхватили другие голоса.

– Эх, и денек-то нонче выдался… Жаркий… – переговаривались люди.

– Зато сено – словно пух! Уродилось нонче…

– Уродилось, – лениво откликнулся кто-то. – Лишь бы до дождя успеть убрать…

А Фелисада, шагая в толпе женщин, слышала скрип колёс его телеги и редкие, сдержанные окрики, которыми он подбадривал Гнедка. И ей уже не было так тяжело.

Рядом, взъерошенная, рыжая, как лиса-огневка, и румяная от зноя подруга Ульянка, толкнула её локтем:

– Айда завтра по малину? На Горелый Увал? Говорят, там нонче ягода – хоть косой коси!

– По малину, так по малину, – ответила Фелисада, не поднимая глаз.

– И я с вами! – подхватила другая.

Этот нехитрый девичий разговор, долетевший до него вместе с пылью и запахом пота, он услышал. И запомнил. Горелый Увал был хоть и не за тридевять земель, но место глухое, зверовое. И мысль о том, что она пойдет туда одна, без мужской руки и глаза, вдруг показалась ему неправильной. Непоправимо неправильной. Решение созрело в нём мгновенно, тихо и бесповоротно, как спелый колос под теплым ветром. Он сидел, полуобернувшись, и взгляд его сам собой находил Фелисаду.

Она шагала неподалеку, и он чуть попридержал коня. Когда телега поравнялась с ней, он коротко кивнул на свободное место у себя за спиной. Молча.

Она, на миг заколебавшись, лёгкой рукой оперлась о край телеги и вскинула ногу, усаживаясь. Так и поехали.

Они не разговаривали. Он смотрел на дорогу, она – на его широкую спину, слушая, как над полем плывёт старая песня. Но оба чувствовали это молчаливое согласие между ними, такое же ясное, как летний день, и прочное, как добротно свитая верёвка. И этот путь домой под тихий хор голосов казался им не концом долгого дня, а началом одной общей дороги.

Глава 4

Малина

На следующее утро Степан вышел во двор ещё до петухов. Он разложил на расстеленном пологе всю сбрую и с небывалой тщательностью принялся тихо и монотонно натирать кожу салом. Но всё его внимание было приковано к калитке напротив. Он ждал.

Солнце уже завиднелось над тайгой, когда та скрипнула. Фелисада вышла со своим кузовком, поправила платок. Он отложил в сторону щётку, словно между делом.

– По ягоду? – спросил он, поднимаясь.

– По ягоду, – ответила она, на миг остановившись.

– Погоди малость, вместе пойдём. Мне в ту сторону, к Кедровому логу – глянуть, не осыпалась ли шишка. По пути.

– Ладно, – кивнула Фелисада.

Это была полуправда. Шишку глядеть и впрямь надо было, но не сегодня и не сейчас. Он исчез в сенях и вышел через мгновение, на ходу засовывая в карман складной нож, без которого мужик в тайге как без рук.

Так и пошли. Не он за ней, не она за ним, а вместе, как шли с детства на речку или за грибами. Но сегодня всё было иначе. Сегодня между ними висело нечто новое – неловкое и сладкое, отчего они молчали, глядя себе под ноги.

Шли быстро, по-деревенски размашисто, но на подъёме в гору, где тайга подступала вплотную, замедлили шаг. Воздух был густой, медовый от цветущего кипрея и нагретой хвои.

Углубившись в лесную чащу, где свет пробивался только редкими позолотинами, Фелисада нашла заросшую малиновую прогалину и принялась за работу.

– Я тут, – сказала она, не отрываясь. – Пальцы её, ловкие и быстрые, перебирали ветки, отрывая спелые, тугие ягоды. Комарьё звенело белым шумом, прилипая к вискам и шее. Она отмахивалась сгоряча, но стоило остановиться – и они снова облепляли её, слепые и настойчивые, словно сама жаркая тишина леса обрела голос.

– А я дальше, к кедрам. Недалече, – соврал он. – Кликни, ежели что. Услышу. – Он отошёл, но не к кедрам. Сделал круг и вернулся, затаившись за стволами. Он не мог уйти. Его долг – охранять её покой в этой безмолвной таёжной чаще – ещё не был выполнен.

Она не оглядывалась, но знала – чувствовала спиной – что он где-то неподалёку.

Он видел, как она, наклонившись, ловко снимает ягоды, как на её темные волосы, свободные от спавшего на плечи платка, прыгнул солнечный зайчик. И в этот миг из чащи, метрах в двадцати, донёсся треск. Негромкий, но чёткий. Не мышь и не бурундук.

Степан, не раздумывая, шагнул из-за дерева. В руке он уже держал срезанный крепкий прут, очищенный от коры.

– На, – сказал он, протягивая его ей. Голос прозвучал чуть хрипло. – Шевели им шибче. Зверь пугнётся, стороной обойдет.

Она взяла прут, еще тёплый от его ладони. Их пальцы соприкоснулись.

– Спасибо, – Она посмотрела на него с улыбкой. – А может, ты и не к кедрам вовсе шел?

Он вспыхнул лицом и не нашёлся что ответить, только опустил глаза. Потоптался на месте, потом кивнул в сторону её кузовка:

– Много у тебя, поди, уже?

– Маненько ещё подсоберу и хватит, – сказала она. – На варенье. —

И, отвернувшись, чтобы скрыть улыбку, снова принялась за ягоды. Она знала: он никуда не уйдёт.

И он не ушёл. Стоял поодаль, прислонившись к сосне, глядя, как порхают её пальцы по малиновому кусту. Смотрел, как загорелая шея выгибается в напряжении, и как одна непослушная прядь волос выбилась из тугой косы, и она смешно пытается сдуть её на место, чтобы не мешала. И он с безграничным удивлением пронзительно ясно понимал, что может стоять так и смотреть на неё вечно.

Они не говорили ни о чём. Только лес шумел над ними, да ягоды, одна за другой, с глухим стуком падали в кузовок.

Когда он наполнился доверху, она выпрямилась, чуть прогнувшись назад, чтобы распрямить спину. Он замер на миг, видя, как кофта вдруг обтянула её крепкую грудь, и не смог отвести взгляд. Она подняла на него глаза – огромные, серые, обрамленные чёрными пушистыми ресницами, и глубокие, как омуты на Амыле.

– Пойдём, – сказала она. – Домой. Солнце уж совсем высоко.

Степан кивнул и подхватил её ношу. Он шёл на два шага впереди, раздвигая заросли и оглядываясь, чтобы проверить, поспевает ли она. А она шла следом, держа в руке подаренный прут, и, как в детстве, чувствовала за его спиной спокойную, надёжную силу.

Глава 5

Первый порог…

Солнце ещё не дошло до зенита, но двор Алексеевых уже гудел. Воздух дрожал от жары и густого, маслянистого запаха раздавленных семян. Степан с отцом, Тимофеем, со светла работали в сарае, который служил им маслобойней, вращали тяжелый жом – дубовое бревно, ввинчиваемое в стальной чан. С хрустом и скрипом лён отдавал свое золотое содержимое, и по стенкам чана стекали густые, пахучие ручейки льняного масла. Степан работал с остервенением, вкладывая в каждое движение всю свою не находящую выхода силу. Мускулы налились, спина взмокла. Гул стоял такой, что в ушах звенело, заглушая все мысли. Почти все.

В открытые ворота сарая он видел, как лошади, стоявшие у забора, насторожили уши и дружески фыркнули в сторону улицы. Он понял – кто-то свой, знакомый, прошел близко. И сердце его глухо стукнуло, подсказывая – кто именно.

Он не обернулся, но спина его сама собой напряглась. Не слышно было ничего, кроме гула и скрежета маслобойки, но в раскаленном воздухе что-то дрогнуло, будто порыв ветра дохнул с той стороны, где стоял её дом. Он на секунду поднял голову, и левая рука сама потянулась вытереть пот со лба. И весь мир – и грохот жома, и запах жмыха, и спина отца у станка – все будто отодвинулось куда-то.

Он стоял, сжимая в потной ладони горсть скользких семян, и чувствовал, как что-то огромное и неуловимое, будто жар от растопленной печки, накатывает на него из-за забора. Её присутствие было таким же реальным, как солнечный удар.

И сквозь усталость и пот, сквозь тяжесть труда на него нахлынуло странное чувство – тоскливое и сладкое одновременно. Она там. Дышит этим же воздухом. И от этой простой, оглушительной мысли сердце его сжалось так больно и так хорошо, что он с силой рванул рычаг, будто пытаясь эту силу внутри себя раздавить.

– Не рви! – рявкнул Тимофей, сдвинув густые, в пшеничную седину, брови. – Заломаешь! А к вечеру додавить надо. На заре Панкрат с обозом будет. Лён привезет и за готовым маслом примчит. Без этой механизЬмы – он кивнул на маслобойку, – нам бы не жить, а выживать.

Степан с детства знал этот ритм: приезд заказчика – работа на жоме – приезд заказчика. Круговорот, кормивший всю их большую семью.