Фелисада

Фелисада цепенела от усталости, но молока пока хватало. Колюня большую часть времени спал, просыпаясь лишь от голода или тряски. Она смотрела на его личико, ещё полное, ещё живое, и мысленно торопила время, лишь бы скорее доехать, остановиться, дать ему покой.

На исходе третьего дня, когда дорога стала твёрже, а впереди, в разрыве холмов, показались серые крыши и дымные трубы, дождь закончился. Но сырость и холод въелись в кости. Обоз не остановился. Он полз вперёд, на последний переход, к воротам в иную жизнь, где у них отнимут последнее – их лошадей, их телеги, их земную опору.

Глава 19

В никуда…

Ближе к вечеру под колёсами застучали щебень и шлак. Воздух изменился – пропах дымом, дегтем и остывшим металлом. Впереди, под низким свинцовым небом, из степи поднялся рабочий посёлок села Усть-Абаканское.

Это было большое, чужое тело.

Обоз, как заражённая кровь, втягивался в его жилы. Их направили к огромному пустырю у железной дороги, где земля была утоптана и усеяна обрывками тряпья, щепой, конским навозом. Здесь уже стояли, сидели и лежали тысячи людей. Тот же страшный гул, что и в Каратузе, но здесь он приобрёл иную, казённую густоту, перемешиваясь с лязгом железа, шипением пара и рёвом паровозных гудков.

– С лошадей долой! Телеги – к складу! – по обозу пробежала команда.

Началось страшное. Мужики, цепенея, отпрягали своих кормильцев. Кони, почуяв недоброе, беспокойно били копытами, упирались. Женский плач перерос в отчаянный, животный вой. Это был последний разрыв – отнимали не вещь, отнимали ноги, отнимали саму возможность хоть как-то управлять своей судьбой.

Их Гнедка, того самого, что знал дорогу к дому с закрытыми глазами, повёл за поводья незнакомый парень в фуражке. Степан стоял и смотрел вслед. Он не двинулся с места, но всё его тело напряглось, как тетива. Под рубахой, на вспотевшей груди, домовая книга вжалась в него, как раскалённая плита. Она одна оставалась неотъемлемой.

Фелисада, прижимая к себе Колюню, смотрела на это отупевшими глазами. Она уже не плакала. Она видела, как поезд, стоявший на запасном пути, вдруг дёрнулся, и грохот сцепившихся вагонов прокатился по земле, как удар гигантского молота. Этот звук был страшнее любого выстрела. Он означал конец.

Их погнали к товарным вагонам. К высоким, кирпично-красным, с маленькими зарешечёнными окошками под самой крышей. «Телятники». Двери с грохотом отъезжали в сторону, открывая чёрную, пропахшую щепой, известью и тошнотворным запахом дезинфекции пасть.

– По вагонам! Строиться! – ревели конвоиры, и их голоса тонули в общем хаосе.

Степан взял Фелисаду под локоть, помог ей взобраться по скользкой сходне в тёмную утробу вагона. Потом взял у матери Колюню и подал жене, втащил в вагон слепую Матрёну. Тимофей подсаживал Марфу – Степан подхватил мать. Ванька прижался к отцовской ноге, как испуганный щенок.

Вагон заполнялся. Все тихоярские были тут – старались держаться вместе. Люди, как скот, молча, с потухшими глазами, втискивались внутрь, отыскивая себе место на голых досках. Воздух сгущался, становясь тяжёлым и спёртым.

Степан обернулся, в последний раз глянув на щель между дверями. Он видел клочок абаканского неба, затянутого дымом, и чёрный силуэт паровоза. Потом с оглушительным, окончательным лязгом дверь задвинули. Внутри стало почти темно, лишь слабый серый свет пробивался сквозь решётку под потолком.

Раздался резкий свисток. Поезд дёрнулся и, скрипя и стуча колёсами, медленно, неотвратимо пополз вперёд. Увозя их из жизни. В никуда…

Глава 20

Телятник

Им казалось, они ехали всегда. Время внутри вагона потеряло свои края, расплылось в спёртом, густом полумраке, нарушаемом лишь редким серым лучом в щели под потолком. Оно измерялось не солнцем, а сменой звуков: грохот стыков, монотонный перестук колёс, внезапная воющая тишина мостов, и снова грохот.

Воздух был тяжёл и ядовит. Он вобрал в себя все запахи – человеческого пота, прокисших пелёнок, рвоты и экскрементов. Этим воздухом нельзя было надышаться. Им можно было только задохнуться. В углу вагона стояло ржавое ведро. Оно быстро переполнилось, и зловонная жижа растекалась по дощатому полу, впитываясь в щели. Люди сидели и лежали прямо на холодных, занозистых досках, прижатые друг к другу, как скот.

Теснота была такая, что нельзя было сменить позу, не потревожив трёх соседей. Сначала слышались стоны, плач, бормотание. Потом всё стихло. Наступила полная апатия, и это было страшнее отчаяния.

Степан сидел на полу, спиной к холодной стенке. Голова Фелисады лежала у него на коленях. Она свернулась калачиком вокруг Колюни, пытаясь оградить его хоть крохой пространства и тепла. Она почти не шевелилась. Иногда Степан чувствовал, как всё её тело вздрагивает в подавленных, беззвучных рыданиях. Он клал свою тяжёлую ладонь ей на голову и оставлял её там – знак, что он тут, что он помнит.

Рядом Марфа пыталась устроить слепую Матрёну. Старуха безропотно жевала предложенную краюху хлеба, её невидящие глаза были открыты и направлены в одну точку, будто она разглядывала что-то в её кромешной тьме. Ванька, притиснутый к матери, уснул, уткнувшись лицом в её бок.

Тимофей Степанович сидел, прислонившись к стенке, и не шевелился. Казалось, вся его громадная, некогда неутомимая сила ушла не наружу, а внутрь, окаменив его изнутри. Он не смотрел по сторонам. Его взгляд, устремлённый в одну точку на грязном полу, был пуст и в то же время невероятно тяжёл – будто он видел не эту тесноту, а свои невозделанные поля, пустой двор и ту яму под кедром, где лежала теперь его «механизьма». Он не стонал, не жаловался. Он просто застыл, как скала, которую сдвинули с её векового места и теперь бездумно везли, не спросив, куда и зачем. Иногда Марфа, причитая, пыталась сунуть ему в руку краюху хлеба. Он медленно, с нечеловеческим усилием, поворачивал голову, брал хлеб и так же медленно клал его обратно в её протянутую ладонь. Ему не было нужно. Всё, что ему было нужно, осталось там, за стенами этого грохочущего ящика. И он сам, его тело, было теперь лишь пустой оболочкой, которую требовалось доставить к месту назначения.

Их почти не кормили. Раз в день вагонная дверь с лязгом приоткрывалась, и внутрь швыряли несколько чёрствых буханок хлеба и селёдку. Начиналась давка. Степану удавалось урвать кусок, который он делил между Фелисадой, матерью и братом. Они с отцом ели в последнюю очередь, мало, почти ничего.

Через день стало заметно, что у Фелисады перестало хватать молока. Колюня, до этого тихо дремавший, стал плакать – тонким, слабым, но неумолчным писком. Она прижимала его к груди, качала, шептала, но это помогало ненадолго. Её молока, рождённого из теплого хлеба и покоя в их оставленном доме, теперь катастрофически не хватало на эту хрупкую, маленькую, едва начавшуюся жизнь.

Когда дверь в очередной раз открылась и внутрь полетела пища, он не бросился к хлебу. Он шагнул к открытому проёму и уставился на конвоира – молодого парня в шинели.

– Женщина с грудным, – хрипло прокричал Степан, перекрывая грохот колёс проходящего мимо них поезда. – Молока нет. Ребёнок умирает. Дайте кипятку хоть.

Конвоир, тупо жующий папиросу, на мгновение встретился с ним взглядом. В его глазах не было ни злобы, ни жалости. Была только скука и лёгкое раздражение, словно его отвлекли от важного дела. Он что-то буркнул, плюнул и захлопнул дверь, не ответив.

Но вечером, когда раздавали баланду – жидкую, мутную похлёбку, – к их миске добавили черпак погуще, почти с крупой. Безмолвный, анонимный акт полу-милосердия, на которое система ещё была способна. Фелисада, дрожащими руками, стала поить этим тёплым отваром Колюню с ложечки. Он пил, давился, но пил. На время замолкал.

Это была их победа. Маленькая, ничтожная, купленная унижением. Победа, которая отодвигала смерть сына, но не отменяла её.

Эти несколько дней и ночей слились в одно бесконечное отчаяние… Он сидел в темноте, чувствуя, как Родовая книга на его груди превратилась в гнетущую гирю. Она не напоминала о доме. Она напоминала о могиле. О том, что он хоронил, и что хоронили теперь в нём самом. Мир за стенами вагона перестал для них существовать, растворившись в однообразном, неумолчном лязге железа, перемалывающем человеческие судьбы.

Глава 21

«Таёжная»

Поезд встал на станции «Таёжная» – перевалочном пункте для тех, кто шел по этапу. Их выгнали из вагонов так же внезапно, как и загнали. Грохот колёс смолк, дверь с лязгом отъехала, и в проём ударил слепящий, непривычный свет. Свежий, колкий воздух пахнул хвоей, сыростью и свободой, от которой перехватило дыхание.

– Выгружайся! Живо! – заорал конвоир, и люди, ослепшие, ошалевшие, поползли к выходу, спотыкаясь о собственные ноги и узлы.

Они оказались на огромной, засыпанной угольной пылью площадке. Вокруг – бесконечные железнодорожные пути, товарняки, и над всем этим – тяжёлое, низкое небо. А ещё, сквозь гул и лязг, чудился новый звук – ровный, мощный, неумолчный гул. Это была вода.

– Речка! – хрипло крикнул кто-то сзади.