Тайна старинного особняка. Уютный детектив

А затем наступила тишина. Та самая, густая, насыщенная тишина, которая бывает перед грозой или… перед появлением кого-то. Она лежала, не дыша, всем телом ощущая эту тишину, и ей показалось, что холод, который она принесла из особняка, теперь заполняет и эту комнату. Он поднимался от пола, струился из щелей в рамах.

И в этой ледяной тишине она услышала новый звук. Совсем близко. Прямо под окном её номера, выходившего во двор гостиницы. Чёткий, звонкий щелчок. Как если бы каблук ударил о булыжник мостовой. Один раз. Затем ещё. И ещё. Кто-то медленно и размеренно шагал по пустому двору. Шаги приближались к её окну, остановились прямо под ним.

Анна осторожно, делая движения кошки, приподнялась и, затаив дыхание, заглянула в щель между шторами.

Двор был пуст. Луна на миг выглянула из-за туч, озарив бледным светом мокрую брусчатку, скамейку, мусорный бак. Никого. Но на земле, прямо под её окном, в грязи, оттаявшей за день, были отпечатки. Отчётливые следы каблуков. Они подходили к самому фундаменту и обрывались, будто человек, оставивший их, растаял в воздухе или… вошёл прямо в стену.

Шаги больше не звучали. Но их отсутствие было теперь страшнее. Анна отползла от окна и просидела до самого рассвета, уставившись в темноту, с фотографией Лизы Воронцовой, зажатой в потной ладони. Ночь доказала ей две вещи. Во-первых, она не сошла с ума. В доме на Садовой, 17 действительно что-то происходило. Во-вторых, это «что-то» не намерено оставаться в пределах особняка. Оно знает, где она. И оно может приходить.

Глава 8: Встреча с местными жителями

Утро пришло серое и нерешительное, словно стыдясь за ночные кошмары. Анна чувствовала себя разбитой, но решимость, замешанная на страхе, заставляла её двигаться. Прятаться в номере было бессмысленно. Нужны были ответы, и первым их источником могли быть только люди, жившие в этом городке десятилетиями.

Она начала с пекарни, где накануне покупала булки. Запах свежего хлеба и корицы был таким земным и плотным, что на мгновение отогнал призраков. За прилавком стояла круглолицая женщина лет пятидесяти с добрыми, но усталыми глазами.

– С воронцовского дома? – переспросила она, когда Анна попросила кофе с собой и, стараясь звучать непринуждённо, спросила о бывшей владелице. Женщина (Елена, как представилась) налила кофе, вздохнув. – Лизавета Аркадьевна… Редко в городе показывалась. Жила одна, тихо. Хлеб брала раз в неделю, всегда чёрный, да пару бубликов. Ни с кем не ссорилась, но и не дружила. Как отшельница.

– А раньше? Может, у неё семья была? – осторожно спросила Анна.

Елена покачала головой.

– Семья… Старики помнят, что особняк ещё до революции Воронцовым принадлежал. Потом, в советское время, там что-то вроде конторы было. А Лизавета Аркадьевна вернулась в него уже лет двадцать назад, одна. Говорили, из-за границы. Будто что-то искала тут. Что – никто не знает.

«Что-то искала». Слова отозвались эхом от вчерашней находки в потайной комнате.

Следующей точкой стал антикварно-букинистический магазинчик в двух кварталах от площади, вернее, лавчонка, забитая старыми книгами, иконами и потёртым фарфором. Хозяин, сухонький старичок в жилетке и с лорнетом на цепочке (Анне сразу вспомнился нотариус Лавров), внимательно выслушал её.

– Воронцова? А, да. Захаживала, – сказал он голосом, похожим на шелест страниц. – Интересовалась старыми картами уезда, мемуарами местных дворян, особенно периода конца девятнадцатого века. Очень специфический круг чтения. Однажды купила у меня потрёпанный дневник какого-то землемера. Платила хорошо. Но глаза… – Он поправил лорнет. – Глаза были несчастные. Как будто несла тяжкий крест.

– Вы не знаете, почему? – спросила Анна.

Старик пожал плечами.

– Люди старых кровей часто грустят о прошлом. Но у неё было иное. Не ностальгия, а… одержимость. Она искала нить. В какой-то клубок. Последний раз видел её за месяц до кончины. Похудевшая сильно, бледная. Спросила, не попадались ли мне вещи с вензелем «А.В.» под короной. Я сказал, что нет. Она кивнула и ушла. Больше не приходила.

«А.В.» Аглая Воронцова? Мысль пронзила Анну, как иголка.

Самым неожиданным оказался разговор на скамейке у памятника. К Анне подошла пожилая женщина с палочкой и, прищурившись, спросила напрямую:

– Вы новая хозяйка с Садовой? Из родни?

Анна кивнула, не вдаваясь в подробности. Женщина (она представилась Марфой Семёновной) тяжело опустилась рядом.

– Молодая ещё. Не зарьтесь вы на то добро. Дом тот на крови стоит. Ещё моя бабка сказывала: последняя из тех Воронцовых, Аглая, что ли, не своей смертью умерла. И дух её не упокоен. Потому и тянет она новых хозяев в старые грехи. Лизавета ваша тоже неспроста угасла. Дом принял её, как и других.

– Что вы имеете в виду, «принял»? – спросила Анна, чувствуя, как холодеют пальцы.

– А то, что все, кто там надолго селится, меняются. Замыкаются, тихими становятся, а потом… уходят. Будто дом высасывает жизнь, даёт взамен только старые сны да видения. Вы, милая, поберегитесь. Лучше продайте его с руками и ногами, да уезжайте.

Разговоры с местными не прояснили картину, а лишь сгустили туман. Образ Лизы Воронцовой складывался из обрывков: одинокая, одержимая поисками, несчастная. И дом над ней – как тень, как проклятие, тянущееся из XIX века.

Возвращаясь к гостинице, Анна ловила на себе взгляды. Не враждебные, а скорее настороженные, жалостливые. Она стала новым действующим лицом в старой, давно идущей пьесе этого городка. И, судя по всему, пьесе трагической.

У входа в «Рассвет» её окликнула администраторша, та самая, что в первый вечер говорила о «покойниках». Она протянула Анне старомодный конверт.

– Для вас. Мальчишка принёс.

На конверте не было ни марки, ни адреса. Только её имя, выведенное неровным, угловатым почерком. Анна вскрыла его прямо на месте.

Внутри лежал сложенный вчетверо листок из школьной тетради в клетку. На нём было написано всего три фразы, но кровь отхлынула от лица Анны:

«Не ходи в подвал. Не верь тому, что показывают стены.

Он ищет новое лицо. Твоё?»

Под текстом был нарисован грубый, но узнаваемый схематичный рисунок: план дома на Садовой, и внизу, в месте, где должен быть подвал, – чёрный крест.

Предупреждение было анонимным. Но оно доказывало главное: за ней следят. И не только призраки из прошлого. Кто-то живой, здесь и сейчас, знал о её интересе к дому и считал нужным её напугать. Или… попытаться спасти?

Анна сжала листок в кулаке. Страх отступал, уступая место жгучему, холодному любопытству. Игре, правила которой ей не объясняли, но в которую она уже была втянута. Вечером она снова пойдёт в особняк. Теперь у неё были не только свои вопросы, но и вопросы от лица всего этого маленького, молчаливого городка. И первым делом ей нужно было найти то, чего, судя по записке, боялись и призраки, и живые. Подвал.

Глава 9: Расследование начинается

Решение вернуться в особняк пришло не как порыв отчаяния, а как холодная, выверенная необходимость. Анонимная записка перевернула всё. Теперь это был не просто диалог с призраками прошлого, а трёхсторонняя игра, где один из игроков – кто-то из плоти и крови – явно знал больше неё. И этот кто-то предупреждал. Или запугивал.

Перед выходом Анна тщательно изучила обрывки бумаг, принесённые из потайной комнаты. Это были не дневниковые записи, а что-то вроде заметок, черновиков, выписок из архивных документов, сделанных уже явно Лизой Воронцовой. Упоминались даты: 1899, 1905, 1918… Имена: Аглая, Сергей (видимо, муж или брат Аглаи), некий «странник» (без имени), управляющий Гаврила. Встречались обрывки фраз: «…исчезновение так и не раскрыто…», «…алмазы из фамильного сервиза…», «…свидетельства указывают на внутренние помещения, но вход…».

Самым интересным оказался клочок, где рукой Лизы был нарисован приблизительный план подвального помещения, судя по контурам, именно этого дома. В одном из углов стояла пометка: «кладовая?», но стрелка упиралась в сплошную стену. Рядом карандашный вопрос: «ложная стена?».

Именно там, у этой «ложной стены», на плане был едва заметный, но явный значок, похожий на ту самую букву «В» под короной, которую искала Лиза.

Анна собрала рюкзак с фонариком, свечой и зажигалкой, складным ножом и бутылкой воды. Надевала тёплый свитер – подвал наверняка будет ледяным. Она чувствовала себя не наследницей, а сталкером, готовящимся к вылазке на запретную территорию.

Особняк в дневное время выглядел менее зловеще, но не более дружелюбно. Солнечный свет, пробиваясь сквозь грязные стёкла, высвечивал не уют, а заброшенность: танцующие в лучах пылинки, протоптанные в пыли её же следы, безжизненность затянутой паутиной лепнины. Тишина была иной – не напряжённой, а пустой, вымершей.

Она не стала подниматься на второй этаж. Не стала снова смотреть на портрет Аглаи. Цель была одна – подвал. Вход в него она нашла быстро: неприметная дверь в коридоре за кухней, которую в первый день приняла за чулан. Дверь была не заперта, но открывалась туго, со скрипом, будто нехотя.

За ней начинался крутой, узкий спуск в абсолютную черноту. Воздух потянулся сырой, тяжёлый, с запахом земли, плесени и чего-то кислого, похожего на ржавчину. Анна включила фонарь. Луч выхватил грубые каменные ступени, облепленные серым мхом, и кирпичные своды потолка.

Подвал оказался обширным. Несколько помещений, соединённых низкими арочными проходами. В одном стояли пустые бочки и полки с закатанными банками, покрытыми вековой пылью – кладовая. В другом – груда старой сломанной мебели. Но её интересовало то место, что было обозначено на плане.

Она прошла в самый дальний угол, туда, где, судя по её расчётам, должна была быть та самая «ложная стена». И нашла её. Отличия были едва заметны: швы между кирпичами здесь были чуть шире, замазаны другим, более светлым раствором, а сам участок стены, примерно в рост человека, был идеально ровным, в то время как остальная кладка была неровной, ручной работы.

Анна прижала ладонь к холодному кирпичу. И тут её взгляд упал на пол. У самого основания стены, в слое пыли и мелкого мусора, лежал предмет. Не старинный, а вполне современный. Пластиковая заправка от шариковой ручки, синяя. Кто-то был здесь недавно. Очень недавно.

Сердце заколотилось. Она подняла заправку, осмотрела её. Самой ручки не было. Значит, её обронили? Или… оставили как знак? Настороженность вернулась сторицей. Она прислушалась. В подвале царила гробовая тишина. Но было ощущение, что эта тишина – обманчива. Что за ней скрывается чьё-то присутствие.

Отложив находку в карман, Анна снова сосредоточилась на стене. Она стала простукивать кирпичи. Большинство отзывались глухим, плотным звуком. Но один, на уровне её пояса, звучал иначе – чуть более глухо, с лёгким дребезжащим отзвуком. Нажимать на него бесполезно – кирпич сидел плотно. Она попробовала провернуть, потянуть на себя. Ничего.

И тогда она вспомнила про символ на плане. «В» под короной. Осветила стену фонарём рядом с «звонким» кирпичом. И увидела – не на кирпиче, а на самом шве раствора под ним, едва заметное, стёртое временем, но всё ещё различимое тиснение. Не буква, а миниатюрный рельеф: вензель из переплетённых «А» и «В», увенчанный стилизованной короной. Значок был не больше монеты.

Не раздумывая, Анна надавила большим пальцем прямо на этот рельеф.

Раздался тихий, скрипучий звук механизма, и «звонкий» кирпич ушёл внутрь стены на пару сантиметров. Затем, с глухим скрежетом, часть стены – тот самый ровный прямоугольник – отъехала в сторону, открыв чёрный провал. Из него пахнуло тем же запахом сырости, но ещё и чем-то металлическим, резким. Холод из проёма был ощутимо сильнее.

Расследование, которое до сих пор было погружением в прошлое, в эту секунду стало пугающе настоящим. Кто-то другой уже искал эту дверь. И, судя по пластиковой заправке, нашёл. Кто он? Друг или враг? И что скрывалось за этой второй потайной дверью – ответы или смертельная ловушка?

Анна направила луч фонарика внутрь. Он выхватил начало узкого, низкого коридора, уходящего вглубь, под сад. Она сделала шаг вперёд.

Глава 10: Первые догадки и предположения

Узкий коридор за ложной стеной оказался не просто лазом. Это был искусно сделанный ход, выложенный тем же кирпичом, что и подвал, но более аккуратно, со сводчатым потолком. Воздух здесь был не просто холодным, а ледяным, будто из морозильной камеры, и неподвижным, застоявшимся на десятилетия. Луч фонаря выхватывал из темноты лишь пару метров впереди, остальное тонуло в чёрной бездне.

Анна прошла метров десять, осторожно ступая по земляному полу. Стены были голыми, без следов ниш или дверей. Но в воздухе витал тот самый резкий, металлический запах, который теперь можно было опознать – запах старого железа, может быть, инструментов или… оружия.

Мысли путались, но кое-что начало складываться в гипотезы, пока ещё хрупкие, как паутина.

Первая догадка: дом был не просто жилищем, а сложным сооружением с тайниками и ходами. Это говорило о страхе или о секрете, который нужно было скрывать. Дневник 1899 года упоминал страх, шаги по ночам, перемещённые вещи. Возможно, кто-то из обитателей дома тогда же и построил эту систему, чтобы прятаться. Или прятать что-то.

Вторая догадка: Лиза Воронцова знала об этой системе. Её фото в потайной комнате, её поиски в архивах, её интерес к вензелю «А.В.» – всё указывало на то, что она вела своё расследование, пытаясь распутать ту же тайну. И, возможно, её смерть не была случайной. «Дом принял её», как говорила Марфа Семёновна. А если дом «принимал» тех, кто слишком близко подбирался к истине?

Третья догадка, самая тревожная: она была не единственной, кто всё это искал. Синяя пластиковая заправка была явным свидетельством. Кто-то из живых, из современного городка, тоже рыскал здесь. И этот кто-то, судя по анонимной записке, возможно, пытался её остановить. Но почему? Чтобы уберечь? Или чтобы самому остаться в тени и первым найти то, что было спрятано?

Она остановилась, упёршись взглядом в темноту впереди. Коридор, казалось, не кончался. Что он мог вести? К выходу в сад? К ещё одному тайному помещению? К склепу? Мысль о склепе заставила её содрогнуться.

И тут её осенила четвёртая догадка, странная, почти мистическая, но укладывающаяся в пазл. Портрет Аглаи. Её печальный взгляд. Записка: «Он ищет новое лицо. Твоё?» Что, если «Он» – это не призрак, а сама тайна, некая сила, проклятие или одержимость, связанная с домом? Она цеплялась за новых хозяев, находила в них «лицо» – нового исследователя, нового жертву. Аглая могла быть первой. Лиза – следующей. Теперь очередь за ней, Анной.

Это было безумием. Но всё, что происходило с ней с момента вскрытия конверта, было чистым безумием. И оно имело свою, чудовищную логику.

Внезапно луч фонаря выхватил из темноты нечто иное. Стена впереди заканчивалась. Коридор упирался в небольшую каморку, не больше кладовки. Анна сделала последние шаги и замерла на пороге.

В центре каморки на грубо сколоченном табурете лежал один-единственный предмет. Старая, потрёпанная книга в тёмном переплёте. Не дневник. Это была церковная метрическая книга, судя по виду. Рядом, на полу, стояла пустая стеклянная бутылка из-под вина, современная, и окурок.

Кто-то сидел здесь. Читал. Ждал. Или наблюдал.

Она подошла, не дыша, и осветила книгу. Кто-то заложил её страницу плотным, современным листом бумаги. Анна взяла его. Это была распечатка, ксерокопия страницы из той же метрической книги. В графах были имена, даты… И одно имя было обведено красной ручкой несколько раз, так, что бумага почти протёрлась.

«Воронцова, Аглая Сергеевна. Дата рождения: 12 апреля 1875. Дата смерти: 17 октября 1899. Причина смерти: не указана.»

Ниже, чьей-то другой, более нервной рукой (рукой Лизы?!) было выведено чернилами: «Нет свидетельства о болезни. Нет записи о враче. Нет места погребения. Словно её стёрли.»

А потом, уже простым карандашом, возможно, тем самым, кто оставил окурок, была приписана одна фраза:

«Она никуда не уходила. Ищи в зеркалах.»

Зеркала. Большое зеркало в прихожей. Оно было первым, что она увидела, войдя в дом. Анна сжала распечатку в руке. Её первые догадки превращались в уверенность. Здесь, в этом ледяном подземном ходе, вершилось что-то большое и тёмное. И теперь у неё было направление. Не просто искать тайники, а смотреть. Смотреть в отражения. Туда, где, согласно старым суевериям и дневниковым записям, могла таиться невидимая правда.

Но прежде, чем двинуться назад, к выходу из этого каменного чрева, она обернулась и посветила фонарём обратно по коридору. Луч скользнул по стенам, и ей показалось, что в самом его конце, там, где начиналась тьма подвала, мелькнула тень. Не её собственная. Чья-то другая. Высокая, неподвижная, наблюдавшая за ней всё это время.

Она выключила фонарь, погрузившись в абсолютную, давящую черноту на несколько секунд, чтобы не слепить глаза, а потом резко включила снова, направив его в ту точку.

Коридор был пуст.

Но чувство, что её открытия и догадки – не её единоличное достояние, что за каждым её шагом следят невидимые глаза, стало теперь абсолютным, осязаемым фактом. Расследование не просто начиналось. Оно уже шло полным ходом, и она была в нём всего лишь одной из фигур на доске. И теперь ей предстояло подняться наверх и посмотреть в глаза своему отражению в старом зеркале, чтобы увидеть то, что скрывалось за ним.

Глава 11: Объект внимания – портрет хозяйки дома

Вернувшись из ледяного плена подземного хода, обычный полумрак особняка показался Анне почти уютным. Но это было обманчивое чувство. Знания, добытые внизу, жгли изнутри. «Ищи в зеркалах». И метка на стене – «А.В.». Теперь она смотрела на дом другими глазами. Каждая деталь, каждый предмет становился потенциальной уликой, шифром, частью головоломки.

Она поднялась на второй этаж, в комнату с портретом. Теперь, зная имя и дату, она смотрела на Аглаю Воронцову не как на незнакомку из прошлого, а как на центральную фигуру трагедии. Молодая женщина, исчезнувшая из официальных записей в 1899 году. Чья смерть была засекречена даже в церковных книгах. Чей призрак, по слухам, до сих пор бродил по дому.

Солнечный луч, пробившийся сквозь разрыв в облаках, упал прямо на холст, и Анна увидела то, чего не замечала раньше. Взгляд Аглаи был направлен не просто в пространство. Он был слегка смещён в сторону, вниз и налево. Как если бы она смотрела на что-то конкретное, что находилось в этой комнате когда-то давно.

Анна последовала за этим взглядом. Он упирался в участок стены рядом с камином, где сейчас висела небольшая, ничем не примечательная акварель с пейзажем. Она осторожно сняла её. Стена за ней была чистой, без следов. Ни потайных панелей, ни надписей.

Разочарование начало подкрадываться, но тут её взгляд упал на раму портрета самой Аглаи. Массивная, золочёная, со сложным резным орнаментом из виноградных лоз и цветов. Она подошла ближе, почти вплотную. В сумерках в первый день и при тусклом свете свечи этого нельзя было разглядеть. Но сейчас, при дневном свете, она увидела: среди завитков орнамента, почти сливаясь с позолотой, были выгравированы крошечные буквы. Она провела пальцами по холодному резному дереву, ощущая рельеф.

«A.V. Sibi et posteris. 1898»

A.V. – Аглая Воронцова. «Sibi et posteris» – «Себе и потомкам». 1898 – год создания портрета. За год до её загадочной смерти.

Но было что-то ещё. В самом низу рамы, в центре, где завитки сходились в розетку, был вырезан маленький, но отчётливый символ. Не вензель. А зеркало. Стилизованное, овальное зеркало в рамке. И стрелка, указывающая от этого зеркала вглубь узора.

«Ищи в зеркалах».

Сердце Анны забилось чаще. Это было не просто украшение. Это была подсказка, оставленная, возможно, самой Аглаей или тем, кто знал её тайну. Зеркало в прихожей было самым очевидным. Но что, если речь шла не только о нём? Что если «зеркала» были ключом, меткой, указывающей на что-то ещё?

Она отошла от портрета и оглядела комнату. Зеркал здесь не было. Но взгляд Аглаи с холста, этот настойчивый, направленный взгляд, не давал покоя. Анна снова встала на то место, где, предположительно, когда-то стояла художница, писавшая портрет. И посмотрела в ту же точку, куда смотрела Аглая. Точка была на уровне её собственных глаз. Напротив, на стене, где сейчас висела акварель, ровно на этой высоте, в резном деревянном панелировании стены, был… маленький, круглый декоративный элемент. Розетка. Почти идентичная той, что была на раме портрета, только без зеркала.

Она нажала на неё. Ничего. Попробовала провернуть. Розетка с лёгким щелчком повернулась на четверть оборота. И тогда из глубины стены, прямо напротив того места, где она стояла, раздался тихий, шелестящий звук – будто что-то сдвинулось.

Анна обернулась. Ничего не изменилось. Комната была прежней. Но звук шёл… сверху? Она вышла в коридор и подняла голову. Прямо над дверью в комнату Аглаи, на потолке коридора, была такая же декоративная розетка, от которой расходилась лепнина. И сейчас одна из её лепестков – тот, что был направлен в сторону чердачного люка, – едва заметно отъехала в сторону, открыв узкую, тёмную щель.

Чердак. Конечно. Если в доме и были самые сокровенные тайны, то хранились они именно там, под самой крышей, среди забытого хлама и вековой пыли.

Портрет Аглаи был не просто украшением стены. Он был указателем. Компасом, настроенным на правду. Она оставила взгляд хозяйки дома, устремлённым в пустоту, и направилась к лестнице, ведущей к люку. Тревога и азарт гнали её вперёд. Она нашла первый, вещественный ключ, оставленный самой героиней этой тайны. Теперь предстояло подняться выше, в самое сердце тишины и забытья, чтобы увидеть, что скрывалось за отражением, к которому так настойчиво призывали все найденные clues. Всё указывало на то, что на чердаке её ждёт не просто хлам, а разгадка, которую Аглая Воронцова подготовила для тех, кто сумеет прочитать её безмолвный призыв.

Глава 12: Скрытые символы на стенах особняка

Чердачная лестница опускалась с глухим стуком, обдавая Анну облаком спёртой, тёплой пыли, пахнущей старым деревом и сухой штукатуркой. Поднявшись, она оказалась в царстве полумрака, пронизанного редкими лучами солнца, пробивавшимися сквозь забитые досками слуховые окна. Воздух был неподвижен и густ.

Чердак был загромождён типичным хламом столетия: сундуки, покрытые паутиной, сломанные стулья, свёрнутые ковры, картонные коробки с полуистлевшими надписями. Но её внимание привлекло не это. Стены под самой крышей, грубо оштукатуренные, были испещрены отметинами. Сначала она приняла их за случайные царапины или следы от гвоздей. Но, приглядевшись при свете фонарика, поняла – это была система.

На разных участках стен, часто в самых неожиданных местах – у стропил, в углах, возле дымоходной трубы – были нанесены символы. Небрежно, углём или чем-то острым. Некоторые были простыми: стрелки, кресты, круги с точкой в центре. Другие – сложнее: те же стилизованные зеркала, как на раме портрета, перевёрнутые треугольники, знаки, отдалённо напоминающие руны или вензеля.

Анна достала блокнот и начала зарисовывать их, чувствуя себя археологом, расшифровывающим древние петроглифы. Она двигалась от одного знака к другому, и постепенно проявилась закономерность. Они не были разрозненны. Они образовывали маршрут.

Стрелки указывали направление от одного символа к другому, ведя от входа вглубь чердака, к дальней, самой тёмной его части, где сходились балки крыши. Там, в самом углу, на грубо сколоченном из досок простенке, был нарисован самый крупный и сложный символ. Он напоминал концентрические круги, внутри которых была изображена та же буква «В» под короной, но не в одиночестве. Её пронзала вертикальная линия, а по бокам были начертаны две стилизованные капли или… слезы.

И под этим символом, почти стёршаяся, была надпись, выцарапанная тем же острым предметом:

«Где тень ложится на отражение, ищи вход. Ключ – в печали.»

«Тень на отражение». Это снова про зеркала. «Печаль». Взгляд Аглаи на портрете был печальным. Может, ключ был в её печали? Или в чьей-то ещё?

Она обернулась, окидывая взглядом чердак. Лучи света, падающие из щелей, отбрасывали длинные, искажённые тени от балок и хлама. И одна из этих теней, от высокой, громоздкой этажерки, покрытой тряпьём, ложилась прямо на противоположную стену. На ту самую стену, где между двумя стропилами висело небольшое, овальное, покрытое густым слоем пыли зеркало в простой деревянной раме. Тень от этажерки пересекала его ровно посередине, разделяя надвое.

«Где тень ложится на отражение…»