Беги, пока я не прикажу остановиться

Против кого? Против чего? Против них? Против себя?

Марк выронил нож, и тот с глухим стуком упал на пол. Он отшатнулся. Это была ловушка. Очевидная, глупая. Его подставляли. Подбросят ему оружие, а потом «найдут» и обвинят в чем-то еще более страшном.

В этот момент черный телефон в его кармане завибрировал.

Марк выхватил его. На экране горело: «НЕВЕРНЫЙ ХОД. ИГРА УСЛОЖНЯЕТСЯ».

И сразу же пришло второе сообщение: «ЗАЛ ОЖИДАНИЯ. РЯД 5. МЕСТО 12. ЖДИ.»

Он поднял глаза и посмотрел на ряды скамеек. Пятый ряд. Двенадцатое место. Оно было в самом центре зала, хорошо просматриваемое со всех сторон. Иди и сядь. Как утка на охоте.

Марк замер в нерешительности. Каждая клетка его тела кричала: «Беги!» Но он вспомнил Лену. Алису. Их испуганные голоса в телефоне. Он не имел права не побежать. Он должен был играть до конца.

Он медленно пошел между разбросанными обломками к указанному месту. Его шаги гулко отдавались под сводами. Казалось, вместе с ним идет кто-то еще, невидимый, наступающий в такт.

Скамья в пятом ряде была целой. Марк сел на указанное место – двенадцатое. Холод пластика просочился сквозь ткань брюк. Он положил руки на колени, чтобы скрыть дрожь, и стал ждать, уставившись прямо перед собой, на пустое табло с мертвыми городами.

Минута. Две. Пять. Ничего. Только звуки громко падающих капель с потолка. Тук. Тук. Тук.

И вдруг – звук. Не сверху, не сбоку. Снизу. Глухой, металлический скрежет, словно где-то под полом сдвинули тяжелую плиту.

Марк вскочил. Звук доносился прямо из-под его ног. Он отпрыгнул от скамьи, и в этот момент часть пола перед ним – три квадратные плитки – бесшумно ушла вниз, образуя черный квадратный проем размером примерно метр на метр. Из отверстия потянуло сырым, затхлым воздухом с примесью чего-то химического – машинного масла, может быть.

Лестница. Ведет вниз, в полную темноту.

Телефон снова завибрировал. «СПУСКАЙСЯ. ОДИН. ОСТАВЬ ТЕЛЕФОН НА СКАМЬЕ.»

Марк посмотрел на черный прямоугольник в полу. Это была ловушка. Классическая, как мир. Но что оставалось? Он уже сделал слишком много шагов, чтобы повернуть назад.

Он вытащил черный телефон, положил его на пластиковое сиденье скамьи. Затем, сделав глубокий вдох, подошел к отверстию. Ступеньки были металлические, крутые. Он не видел, куда они ведут – уже после третьей ступеньки тьма поглощала все.

Марк начал спускаться. Каждая ступень скрипела под его весом. Он считал. Пять. Десять. Пятнадцать. Лестница оказалась длиннее, чем он предполагал. Наконец, его нога нащупала не следующую ступеньку, а твердый, бетонный пол.

Он оказался в узком, низком коридоре. Воздух был еще более спертым, пахло плесенью, сыростью и… чем-то еще. Слабым, но узнаваемым запахом антисептика. Как в больнице.

Впереди, в конце коридора, горел слабый свет. Не электрический, а дрожащий, желтый – как от керосиновой лампы или свечи.

Марк пошел на свет. Стены здесь были обшиты кафельной плиткой когда-то белого, а теперь грязно-желтого цвета. По бокам тянулись трубы, покрытые слоем изоляции, которая облезла и свисала клочьями. Он подумал, что, должно быть, оказался в старых технических помещениях автовокзала – в котельной или системе вентиляции.

Комната, в которую он вошел, оказалась неожиданно большой. Свет исходил от двух керосиновых ламп, стоящих на старом железном столе. За столом сидел человек.

Это был не Артем. И не тот, чей голос он слышал в телефоне. Этот мужчина был старше, лет пятидесяти пяти, с седыми, коротко подстриженными волосами и лицом, изрезанным глубокими морщинами. Он был одет в простую темную водолазку. Но больше всего Марка поразили его глаза. Спокойные, изучающие, почти как к его отца. В них не было ни злобы, ни угрозы. И от этого стало еще страшнее.

– Садись, Марк, – сказал мужчина, кивнув на табурет напротив. Голос у него был низкий, бархатный, как у диктора старой закалки.

Марк остался стоять.

– Где Артем? Кто вы?

– Артем выполнил свою задачу. Сейчас он… не в игре. А меня зовут Геннадий Сергеевич. И мы должны серьезно поговорить.

– Я не хочу разговаривать. Я хочу, чтобы вы оставили мою семью в покое. Я сделал все, что вы просили. Больше я вам ничего не должен.

Геннадий Сергеевич вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребенка.

– Марк, Марк… Ты наивно полагаешь, что это сделка? «Ты – мне, я – тебе»? Нет. Это не сделка. Это твоя новая реальность. С момента, как ты передал первую папку, ты стал частью системы. Частью нас. И из системы есть только два выхода. Либо ты поднимаешься по иерархии, либо тебя… деактивируют.

Марк почувствовал, как по телу разливается ледяная волна.

– Вы мне угрожаете?

– Я констатирую факт. Ты думаешь, те ребята, которые пришли к тебе домой – это мы? Нет. Это служба безопасности твоей компании. Они вышли на тебя. У них есть косвенные улики. Скоро будут прямые. И тогда тебя арестуют. А дальше – суд, где ты будешь крайним. Маленькой рыбкой, которую пожертвуют, чтобы не трогать большую.

– Я ничего им не скажу.

– Не сможешь не сказать, Марк. У них свои методы. Они сломают тебя за неделю. Ты выдашь все: и про Артема, и про передачи, и про этот автовокзал. И тогда они придут сюда. И к нам. И твоя семья… – он развел руками. – При таких делах родственники государственных преступников редко живут счастливо. Даже если их не тронут физически, жизнь их будет уничтожена. Лена потеряет работу. Алису будут травить в школе. Это мягкий сценарий.

Марк молчал. Каждое слово било в одну и ту же точку, глушило последние остатки сопротивления.

– Что вы предлагаете? – наконец выдавил он.

– Защиту, – просто сказал Геннадий Сергеевич. – Мы можем тебя защитить. Скрыть. Дать новые документы, переправить семью в безопасное место. Но для этого ты должен сделать еще один шаг. Последний. После него ты станешь нашим. Полностью. И мы будем защищать своего.

– Какой шаг?

Мужчина открыл ящик стола и достал толстую папку. Бросил ее на стол перед Марком.

– Внутри – фотография человека. Его зовут Виктор Семенов. Он работает в том же управлении, что и ты, но в отделе безопасности. Это он ведет внутреннее расследование. Он уже близко подобрался к Артему. А значит, и к нам. Он должен исчезнуть.

Марк не поверил своим ушам.

– Вы хотите, чтобы я… убил его?

– Мы хотим, чтобы ты нейтрализовал угрозу. Как – это твои проблемы. Мы даем тебе информацию, инструменты. Остальное – на твоей совести. И на твоем желании спасти Лену и Алису.

– Я не убийца!

– Ты уже не тот человек, каким был полгода назад, Марк. Ты – человек, который ради семьи пошел на предательство. Граница уже пересечена. Сейчас речь лишь о степени. Посмотри на фото.

Марк, почти против своей воли, открыл папку. На верхнем листе лежала фотография. На ней был мужчина лет сорока, с жестким, неглупым лицом, короткой стрижкой. Он выходил из подъезда жилого дома, держал за руку маленькую девочку. У девочки в другой руке был ярко-желтый воздушный шарик.

У Марка перехватило дыхание.

– У него тоже есть дочь?

– Есть. Зовут Катя. Ей шесть лет. Она болеет астмой. – Геннадий Сергеевич говорил эти ужасные вещи все тем же спокойным, почти сочувственным тоном. – Жестоко? Да. Но это война, Марк. На войне гибнут невинные. Ты должен решить, чьи невинные тебе дороже: чужие или свои.

Это была пытка. Чистейшая, беспримесная. Марк чувствовал, как его разум раскалывается на части. С одной стороны – образ Алисы, ее смех, ее доверчивые глаза. С другой – лицо этого незнакомого мужчины и его больного ребенка.

– Я… не могу.

– Тогда мы не можем помочь. И через три дня, когда за тобой придут, ты будешь один на один с системой. А мы… мы исчезнем. Как будто нас и не было.

Геннадий Сергеевич поднялся.

– Папку забери. В ней все: распорядок дня Семенова, адреса, слабые места. А также ключ от квартиры на Профсоюзной, 42, кв. 17. Там безопасно. Там ты можешь подумать. У тебя есть 48 часов. Потом мы стираем все следы и уходим. И ты остаешься один. Решай.

Он повернулся и направился к другой двери в глубине комнаты.

– Подождите! – крикнул ему вслед Марк. – Почему я? Почему вы выбрали именно меня?

Геннадий Сергеевич остановился, обернулся. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то, что можно было принять за искреннее сожаление.

– Потому что ты идеальный кандидат, Марк. У тебя есть то, что можно отнять. И ты слишком долго верил, что правила существуют. А когда такие люди сталкиваются с правдой… они либо ломаются, либо становятся самыми эффективными инструментами. Мы надеялись на второе. Оказалось – первое. Жаль.

Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Марк остался один в подвале, при свете керосиновых ламп, с папкой в руках, которая жгла ему пальцы. Он сидел не двигаясь, может быть, минуту, может, десять. Потом медленно, как автомат, собрал бумаги в папку, засунул под мышку и побрел обратно к лестнице.

Подъем наверх дался ему тяжело. Ноги были ватными, в голове стоял гул. Он вышел в зал ожидания. Черный телефон все еще лежал на скамье. Он взял его, сунул в карман вместе с папкой.

Он должен был бежать. Но куда? Не домой. Туда уже могли прийти. Не к друзьям – подвергнет их опасности. Оставалась только та квартира, ключ от которой лежал в папке.

Марк выбрался из здания автовокзала тем же путем. День был в разгаре, но серое небо и холодный ветер делали его безрадостным. Он шел к своей машине, не оглядываясь, но чувствуя на спине чей-то пристальный взгляд. Может, это была паранойя. А может, и нет.

Он дошел до машины, сел за руль, заперся изнутри. Только тогда позволил себе опустить голову на руль. Тело сотрясала мелкая дрожь. Он плакал. Беззвучно, отчаянно, как ребенок, загнанный в угол в темной комнате.

Спустя несколько минут он вытер лицо, завел двигатель. Нужно было двигаться. Думать.

Квартира на Профсоюзной оказалась в типовой девятиэтажке панельной застройки. Подъезд был чистым, пахло хлоркой. Марк поднялся на четвертый этаж, нашел семнадцатую квартиру. Ключ подошел. Он вошел внутрь, быстро закрыл за собой дверь.

Квартира была пустой. Мебели почти не было: только старый диван в гостиной, стол, один стул. На кухне – холодильник, который гудел, и электрический чайник. Зато было чисто. И на окнах висели темные шторы.

Марк бросил папку на стол, включил свет. Затем достал черный телефон. Ему пришло новое сообщение: «МОЛОДЕЦ. ОТДОХНИ. ЗАВТРА НАЧНЕМ РАБОТАТЬ.»

Он швырнул телефон в стену. Тот отскочил, упал на пол, но не разбился.

Марк подошел к окну, раздвинул штору на сантиметр. Во дворе никого не было. Только голые деревья качались на ветру.

Он вернулся к столу, сел и открыл папку. Там было все, как сказал Геннадий Сергеевич. Детальное досье на Виктора Семенова. Фотографии его дома, машины, маршрута от работы до дома. Расписание его дня: подъем в 6:30, завтрак, отвезти дочь в школу к 8:00, на работу к 9:00, обед в столовой управления в 13:00, уход с работы в 18:00, если нет допоздна, тренировка в спортзале три раза в неделю, магазин, дом.

Были фотографии его жены – стройной блондинки, которая работала бухгалтером. И дочери Кати – хрупкой девочки с огромными глазами и ингалятором в руке на одной из фотографий.

А также – подробный план его дома. С указанием слабых мест в системе безопасности. С рекомендациями: «Лучшее время – раннее утро, когда он один выходит вынести мусор. Или вечером, в гараже. Изолированное место. Минимальные свидетели.»

Марк листал страницы, и с каждой его тошнило все сильнее. Это была инструкция по убийству. Холодная, четкая, бесчеловечная.

Он дошел до последнего листа. И замер.

Там была не информация о Семенове. Там была фотография. Его, Марка. И Лены. И Алисы. Сделанная, судя по всему, в прошлое воскресенье, когда они ходили в парк. Они сидели на лавочке, ели мороженое. Алиса смеялась, мороженое у нее было на носу.

А внизу фотографии – красными чернилами было написано: «ВСЕ, ЧТО ТЫ ЛЮБИШЬ. ВСЕ, ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ ПОТЕРЯТЬ. ВЫБОР ЗА ТОБОЙ.»

Марк вскочил, отшвырнул от себя стул. Ему нужно было воздуха. Он распахнул окно на кухне, высунулся, глотая холодные порывы ветра.

Он не мог этого сделать. Не мог. Убийство невинного человека. Отца. Мужа.

Но мог ли он позволить, чтобы его семья пострадала? Чтобы Алису травили в школе? Чтобы Лена, которая и так уже измучена, осталась одна, с клеймом жены предателя?

Он вспомнил разговор с Леной утром. Ее испуганный голос: «Что ты натворил?»

Он ничего не натворил. Он просто пытался защитить их. И за это его загнали в угол, поставили перед выбором, который не выбирает никто.

Мысли метались, как пойманные птицы. Вдруг в голове всплыл образ ножа из автовокзала. «ПРОТИВ». Против кого? Может, не против системы, а против этих людей? Против Геннадия Сергеевича?

Но как? Он один. У него нет ресурсов, нет знаний, нет связей. Он – бухгалтер, который запутался в паутине шпионажа. Он не герой боевика.

Или… может, есть другой выход? Сходить в полицию? Но он уже не верил в полицию. Геннадий Сергеевич говорил, что они везде. И, возможно, это правда.

Тогда что? Бежать? Попытаться вывезти семью за границу? Но документы, слежка, деньги…

Он снова посмотрел на фотографию своей семьи. На их счастливые, ничего не подозревающие лица. В тот день в парке он думал, что самое страшное – это ипотека и проблемы на работе. Каким же он был наивным.

Решение пришло не как озарение, а как тихое, леденящее душу понимание. У него нет выбора. Вернее, есть, но оба варианта ведут в ад. Он может отказаться и погубить свою семью. Или согласиться и погубить чужую, сохранив свою. И себя. Навсегда.

Он вернулся в гостиную, поднял черный телефон с пола. Набрал номер, который теперь знал наизусть.

Ответили почти сразу.

– Я согласен, – сказал Марк. Его собственный голос прозвучал чужим, плоским, лишенным эмоций. – Что я должен делать?

Голос в трубке (уже знакомый, с хрипотцой) сказал:

– Завтра. 7 утра. Гаражный кооператив «Восход», бокс 114. Там будет все необходимое. И инструкции. Не опаздывай.

Связь прервалась.

Марк опустился на диван. Он сидел в темноте нарастающих сумерек, глядя в одну точку на стене. Внутри что-то умерло. Та часть, которая верила в справедливость, в добро, в то, что из любой ситуации есть достойный выход. Она сломалась и рассыпалась в прах.

Он больше не был Марком Седовым, любящим мужем и отцом, начальником отдела логистики. Он был инструментом. Орудием в чужих руках. И завтра он совершит то, что отнимет у него последние остатки человечности.

Но ради них. Только ради них.

Он достал свой личный телефон. Набрал номер Лены. Она ответила сразу, голос срывающийся:

– Марк! Боже, где ты? Я пыталась дозвониться!

– Все в порядке, – сказал он. И в этот момент он соврал ей так, как никогда не врал прежде. Вложил в голос все спокойствие, всю уверенность, на которую был способен. – Я все уладил. Это было недоразумение. Служебная проверка. Все позади.

– Правда? – в ее голосе сквозил скепсис, но и надежда. – Марк, ты уверен?

– Абсолютно. Я завтра вернусь домой. Все будет как прежде.

– А эти люди… которые приходили…

– Уволены за самоуправство. Не волнуйся. Как Алиска?

– Спит. Плакала вечером, спрашивала, где папа.

У Марка сжалось горло.

– Передай ей, что папа ее очень любит. И скоро вернется.

– Я так боюсь, Марк.

– Не бойся. Я все беру под контроль. Обещаю.

Они поговорили еще несколько минут. Он говорил о пустяках, о том, что купит Алисе ту куклу, которую она просила, что в выходные они поедут за город. Он создавал картину нормальности, будущего, которого, он знал, уже не будет. Во всяком случае, не такого, как прежде.

Положив трубку, он еще долго сидел с телефоном в руках. Потом подошел к зеркалу в прихожей. В полутьме он едва различал свои черты. Глаза смотрели на него из глубины отражения – пустые, бездонные. Он не узнавал себя.

«Беги, пока я не прикажу остановиться», – подумал он снова. Но теперь он понимал: команду «стоп» отдал не кто-то другой. Он отдал ее себе сам, когда согласился на сделку с дьяволом. И теперь ему оставалось только бежать вперед, в темноту, надеясь, что где-то в конце этого пути все еще есть свет. Хотя он уже почти не верил в это.

За окном окончательно стемнело. Город зажег огни – тысячи окон, машин, фонарей. Где-то там, в этом море света, была его семья. И где-то там – семья Виктора Семенова. Две вселенные, которые должны были столкнуться по его вине.

Марк погасил свет в квартире, лег на жесткий диван, уставившись в потолок. Сон не приходил. Он лежал и слушал, как за стеной плачет ребенок. Плач был тихим, настойчивым. Он длился долго, потом стих. Наступила тишина. И в этой тишине Марк Седов начал медленно, неумолимо превращаться в того, кем ему предстояло стать. В убийцу. Ради любви. Ради спасения. Ради самого страшного оправдания, которое только может придумать человек.

А на улице поднялся ветер. Он гудел в проводах, срывал последние листья с деревьев и гнал по темным улицам клочья мусора и первые снежинки. Зима приближалась. И она обещала быть очень долгой.

Глава 3: Точка невозврата

Ночь не принесла покоя. Она была похожа на долгое падение в колодец, где стены были обшиты зеркалами, и в каждом мелькало его отражение – искаженное, пугающее. Марк ворочался на жестком диване, цепляясь за обрывки сна, которые тут же исчезали в его сознании, стоило ему начать проваливаться в забытье. В голове крутился калейдоскоп ужасов: Алиса, плачущая в темной комнате; Лена, смотрящая на него глазами, полными обвинения; незнакомый мужчина с фотографии, Виктор Семенов, падающий на асфальт, а из его раны растекается не кровь, а черная, густая, как нефть, жидкость, которая медленно затягивает все вокруг.

Он вскакивал, включал свет, пил воду прямо из-под крана, пытаясь сбить сухость во рту и тремор в руках. Потом снова гасил свет и лежал в темноте, слушая, как тикают батареи и воет ветер в щелях оконных рам.

В четыре утра он сдался. Встал, принял ледяной душ в крошечной кабинке, который ошпарил кожу холодом, но почти не прочистил сознание. Он оделся в ту же одежду, что и вчера – другого не было. На кухне нашел пачку сухарей и консервы, но даже не притронулся к ним. Желудок был сжат в тугой, болезненный узел.

Ровно в пять он вышел из квартиры, оставив ключ в замке изнутри. Пусть это логово останется здесь, вместе с его прошлой жизнью, которая умерла прошлой ночью. На улице было темно, моросил мелкий, колючий дождь со снегом. Фонари отбрасывали на мокрый асфальт дрожащие оранжевые круги. Марк поднял воротник и зашагал быстрым шагом. Гаражный кооператив «Восход» был на другом конце города, в промзоне у реки. На такси ехать было опасно – оставит след. На общественном транспорте – слишком долго и много камер. Он решил идти пешком, меняя маршрут, петляя по дворам. Это заняло почти два часа.

«Восход» оказался огромной, унылой территорией, обнесенной ржавым забором из сетки-рабицы. Ряды одинаковых металлических боксов уходили в предрассветную мглу, как могилы в гигантском кладбище техники. Ворота были закрыты, но в заборе зияла дыра, через которую мог пройти человек. Марк протиснулся внутрь.

Территория была пустынна. Где-то вдалеке лаяла собака. Он шел по центральному проезду, сверяясь с номерами боксов, выбитыми на дверях. 100… 105… 110… 114.

Бокс 114 ничем не отличался от других. Серая, помятая роллетная дверь, покрытая граффити и ржавыми подтеками. Марк оглянулся. Ни души. Он потянул дверь вверх. Сначала она не поддавалась, потом с громким скрежетом поползла, открывая темную щель, в которую можно было проскользнуть.

Внутри пахло бензином, маслом и сыростью. Марк нащупал выключатель. Щелчок – и загорелась тусклая лампочка под потолком, окутав пространство желтоватым, мертвенным светом.

Бокс был заставлен. С одной стороны стояла старая, но на ходу, «Лада-семерка» темно-синего цвета без номеров. С другой – верстак, заваленный инструментами. И на верстаке лежал пакет из плотной коричневой бумаги.

Марк подошел. На пакете было написано: «ДЛЯ МАРКА. ИНСТРУКЦИЯ ПЕРВАЯ.»

Он разорвал бумагу. Внутри лежал пистолет. Небольшой, черный, холодный. «ПМ», узнал Марк. Рядом – два снаряженных магазина. И конверт.

Он открыл конверт дрожащими пальцами. Внутри был лист бумаги с напечатанным текстом и фотография. На фотографии – гараж. Не здесь. Другой. С адресом: ул. Индустриальная, 15б, бокс 8. И подпись: «Он будет там сегодня с 19:30 до 20:15. Один. Для ремонта личного автомобиля. Сделай это чисто. Используй то, что дали. После – вернись сюда, жди дальнейших указаний. Не подведи нас. Не подведи их.»

Марк уставился на пистолет. Металл казался живым, пульсирующим в тусклом свете. Он никогда не держал в руках оружия. Даже в армии не служил – учился по отсрочке, потом работа. Пистолет был одновременно отталкивающим и гипнотизирующим. Инструмент смерти. Его новый инструмент.

Он протянул руку, коснулся рукояти. Холод проник сквозь кожу прямо в кости. Он взял пистолет, почувствовал его вес. Он был тяжелее, чем казался. Марк по незнанию снял предохранитель, проверил, есть ли патрон в патроннике. Был. Он судорожно взвел курок, потом, испугавшись щелчка, поставил на предохранитель.

Он положил пистолет обратно на бумагу, как будто он был раскаленным. Его тошнило. Он подошел к углу бокса и судорожно вырвал пустоту. Потом, прислонившись лбом к холодной металлической стене, стоял, пытаясь отдышаться.

«Я не могу. Я не могу. Я не могу. Я не могу».

Но образ Алисы, плачущей в темноте, был сильнее. Лена, которую выгоняют с работы. Шепот за спиной: «Ее муж – предатель, шпион, убийца».

Он выпрямился. Вытер рот. Подошел к верстаку, взял пистолет, магазины, конверт. Все это засунул во внутренние карманы пальто. Потом подошел к «Ладе». Ключи были в замке зажигания. Он сел на сиденье, пахнущее табаком и потом. Завел. Двигатель чихнул, кашлянул и затарахтел неровно, но завелся.

Он должен был ждать до вечера. Целый день. Целая вечность в этом гробу из металла, со смертью в кармане.

День прошел в кошмарном полусне. Марк сидел в машине в углу бокса, время от времени выходя на улицу подышать. Он пытался думать о чем-то отвлеченном, но мысли упрямо возвращались к одному: к вечеру. К тому, что он должен сделать.

Он вспомнил случай из детства. Ему было лет десять. Он нашел на даче раненого голубя. У птицы было сломано крыло, она билась в пыли, испуганно хлопая одним крылом. Марк хотел помочь, но не знал как. Он принес воды, хлебных крошек, но голубь лишь метался. А потом пришел соседский мальчишка, старше его. Сказал: «Ему все равно конец. Лучше прикончить, чтоб не мучился». И взял камень. Марк закричал, бросился отбирать камень, но тот оттолкнул его и одним точным ударом размозжил голубю голову. Марк тогда плакал от ужаса и беспомощности. А мальчишка сказал: «Жизнь жесткая. Надо уметь делать то, что необходимо».

Сейчас он чувствовал себя тем самым мальчишкой. Только удар должен был быть нанесен не из милосердия, а из страха и расчета.

К семи вечера стемнело окончательно. Марк вышел из оцепенения. Он проверил пистолет снова, зарядил его, поставил на предохранитель. Завел машину и выехал из бокса, опустив за собой роллету.

Дорога на Индустриальную была недолгой. Этот район был еще более заброшенным, чем «Восход». Здесь стояли полуразрушенные цеха бывшего завода, пустыри, заросшие бурьяном. Гаражный кооператив здесь был совсем маленьким, всего два ряда боксов. Улица была неосвещенной. Марк выключил фары, подкатил к забору и заглушил двигатель. Он сидел в темноте, наблюдая.

Бокс 8 был в самом конце второго ряда. Перед ним стояла серебристая иномарка – «Фольксваген Пассат». Значит, он уже здесь.

Марк посмотрел на часы. 19:40. У него было меньше часа.

Он вышел из машины. Ноги почти не слушались, но он заставил их двигаться. Дождь со снегом перешел в мокрый, крупный снег, который таял, едва касаясь земли. Марк шел, держась в тени гаражей. Его пальто стало мокрым и тяжелым. Рука в кармане сжимала рукоять пистолета. Он чувствовал каждую насечку, каждый изгиб.

Он подошел к боксу 8. Из-под стальной двери струился свет и доносился звук работающего электроинструмента – дрели или шлифмашинки. Марк прижался ухо к холодному металлу. Слышно было, как кто-то внутри что-то делает, перемещается, бормочет что-то себе под нос.

«Виктор Семенов», – подумал Марк. Не просто цель. Не просто имя в досье. Человек. С отцом, матерью, женой, больной дочерью. Человек, который, возможно, прямо сейчас думает о том, как починить машину, чтобы завтра отвезти дочь к врачу.

Марк закрыл глаза. Его лоб был мокрым – от дождя или пота, он не знал. Он должен был войти. Просто войти, поднять пистолет и… выстрелить. Быстро. Без разговоров. Как его учили? В голову или в грудь? Чтобы наверняка.