Дорога для двоих: Под сенью сосен и дубов

– Тут дело нечисто…– послышалось из толпы.

Парни осторожно подошли к разбитому окну, чтобы узнать, что произошло, девушки же столпились в кучу – вместе не так страшно. Светка, вытянув шею, окликнула Фёдора:

– Ну, что там? Медведь что ли?

– Да черт его знает, вроде тихо…– пробормотал тот, пытаясь рассмотреть в тусклом свете фонаря за окном виновника случившегося.

– Может быть ветер? – наивно предположила Лиза.

– Да какой ветер, москвичка, ты гонишь, что ли? – фыркнула Алёна. – Чтобы стекло разбить это какой ветер-то должен быть? Такое только во время грозы бывает, а ни грома, ни молний нет.

Несколько человек остались прибрать осколки стекла, а остальные поспешили разойтись по домам – вечер был безнадежно испорчен. Приезд в деревню уже не казался Лизе таким беззаботным и невинным. Сперва этот странный реконструктор в лесу, теперь разбитое окно и протяжный вой собак по всей деревне, навевающий ещё больше жути, пока она возвращалась домой в толпе деревенской молодежи. Никто после такого не решился идти в одиночку по деревне.

Разумеется, ни один из них не видел взбешенного Лесного Царевича, разбившего окно мощным поставленным ударом, отчего даже он сам содрогнулся в моменте, но затем, издав сдавленный рык, похожий на скрип старого дерева, крепко сжал кулаки. Он резко развернулся и бегом направился к лесу, уже не обращая внимания на фонари, человеческие запахи и даже лающих собак. Путь от клуба, до опушки через мост он преодолел гораздо быстрее, чем когда шел на разведку из леса, ему хотелось как можно скорее покинуть это ужасное место разврата, чтобы не видеть свою музу в объятиях другого. Однако, оказавшись под спасительными кронами сосен, на Лесозара нахлынула целая волна эмоций. Ревность, гнев, обида все ещё душили его сознание, но внезапно спасительная мысль помогла Лесозару затушить ярость, пылающую в его груди:

«Мнишь, смертный, сим её пленил?» – про себя обратился он к Фёдору. – «Подбросил, покрутил – и чаешь, покорил? Сие все —забавы детские! Ещё поглядим, кто кого! Поглядим, чаво завтра Лизонька молвит!»

В его голове родился план действий, который пусть и требовал доработки, но по мнению Лесного Царевича был идеален в своей задумке. Ему нужно понять её логику, её мир, что заставляет Лизу так искренне и заливисто смеяться, что ещё способно заставить эти прекрасные глаза сверкать от восторга, как сейчас на танцполе. Может, это не тишина и цветы, а что-то иное? Что-то такое же дикое, яркое, но только более облагороженное, не как эти человеческие «ногодрыги», как Лесозар про себя окрестил современные танцы.

К чувствам присоединилась и ясная цель – понять Лизу получше и сразить её наповал. Завтра ему предстояла не просто встреча со своей первой в жизни любовью, а настоящее решение запутанной и таинственной загадки – пути к сердцу Лизы. Пока же он должен был следовать за ней невидимой тенью и учиться у своего врага, наблюдая за ним.

– Завтра, – твердо проговорил Лесной Царевич, уже обращаясь к Лизе в своей голове. – Буду следить за тобою и при свете дня. Подмечать каждую улыбку твою, каждый взор. Проведаю, што тебе любо, а што нет. И тогда… тогда уж ведать буду, чем тебя дивить, дабы сей смерд со своею визгливой балалайкой навеки из памяти твоей изгладился. Забудешь ты имя его, Лизонька. Навеки забудешь!

Глава 3

Утро следующего дня было довольно жарким. Солнечные лучи только-только осветили ярко-розовым светом крыши домов, но в воздухе уже чувствовался зной, который обещал стать совершенно невыносимым к полудню. От реки вверх струился пар – туман, испаряясь, поднимался к ясному чистому небу, окрашенному в рассветные краски, но уже понемногу начинавшему приобретать привычную голубизну.

На высоком берегу реки, что огибала деревню, за стройным ясенем уже притаился невидимый Лесозар. Он все это время, в которое порядочные лешие ещё спят до самого полудня и видят десятый сон, не мог сомкнуть глаз, и даже его человеческий облик отражал его нынешнее состояние: бледноватая кожа и потрепанный вид, однако глаза юного лешего горели решимостью. Он словно ястреб на охоте следил за дорогой, ведущей от деревни к реке, стараясь разглядеть Лизу сквозь утреннюю дымку тумана. Солнце уже поднялось над горизонтом и продолжало свой путь к зениту, но Лизы все не было видно, однако настойчивости Лесозару было не занимать, и он упорно оставался на своем наблюдательном пункте, не отводя немигающего взгляда от деревни.

Наконец-то терпение юного лешего было вознаграждено: он встрепенулся, увидев, что к реке из деревни направляются трое молодых людей и три девушки, одной из которых была Лиза с ещё влажной после утреннего умывания челкой, одетая в рубаху темного цвета и вчерашние обтягивающие ноги порты.

– Лизонька! – непроизвольно вырвалось у Лесозара, и он инстинктивно прикрыл рот рукой, словно боясь, что даже с такого расстояния его радостный возглас будет услышан.

Но тут его взор упал на того, кто шел рядом с Лизой, и счастье в глазах Лесного Царевича сменилась мрачным раздражением. Фёдор с залихватски сдвинутой на затылок кепкой, ухмыляясь самодовольно и глупо, как про себя отметил его лесной соперник, тащил к воде мотор с винтом. Такого предмета Лесозар никогда в жизни не видел, поэтому даже не сразу понял, что это такое, пока компания не приблизилась к причалу, где стояла старая, но ухоженная блестящая на солнце лодка, на транец которой Фёдор и принялся крепить мотор при помощи двоих товарищей, в то время как девушки в радостном предвкушении речной прогулки мочили ноги в воде, ожидая, пока мужчины закончат свою возню. Когда же все было готово, Федор с приятелями, поднявшись на борт лодки, помогли забраться туда и девушкам, заставив Лесозара стиснуть зубы от ревности, когда Фёдор, по его мнению, уж слишком усиленно поддерживал Лизу, когда та садилась в лодку.

– Держись, москвичка, прокатимся с ветерком! – гордо прокричал Фёдор, заводя мотор.

Тот зарычал и, испуская сизое облачко бензинового выхлопа, издал оглушительный, трескучий шум, от которого Лесозар вздрогнул и мотнул головой.

Один из парней оттолкнул лодку от причала, и через пару мгновений она сорвалась с места и понеслась вдоль по реке, оставляя за собой бурлящий след из пены и запаха бензина. Лесозар быстро направился вдоль берега реки, не отрывая взгляда от «самоходной лодки», как он про себя окрестил эту человеческую посудину, а поскольку лешие двигаются куда быстрее людей, ему не составляло труда не отставать от веселой компании.

Когда лодка понеслась быстрее, Лиза вскрикнула от неожиданности и схватилась за скамейку, где сидела со Светкой и Алёной, которых ребята позвали покататься за компанию с ней. Девушка прекрасно понимала, что деревенских девчонок Фёдор позвал исключительно для того, чтобы и она пошла с ними, но Лиза сразу догадалась, что прогулка задумана исключительно, чтобы впечатлить её. И кажется, ему это удалось. Лиза улыбалась, подставляя лицо ветру и мокрым брызгам, а её лицо в миг озарилось неподдельным восторгом, который вывел из себя Лесозара вчера. Волосы Лизы, собранные в высокий хвост, развевались на ветру, солнечные лучи били в глаза, заставляя щуриться, а Фёдор, сидя у руля, лихачил, как только мог, заставляя лодку вилять то в одну сторону, то в другую, из-за чего Алёна и Светка, сидевшие по бокам, вскоре промокли до нитки, но их, кажется, это совсем не смущало. Смех парней и девчачий визг смешались с ревом мотора в единый шум, отчего вкупе со счастливым лицом Лизы Лесозар издал звук, напоминавший смесь разъяренного рычания голодного медведя и жалобного скулежа побитого щенка. Ядовитое чувство зависти и презрения заставляли его лицо исказиться в жуткой гримасе. Лесного Царевича просто раздирало от обиды, когда он видел, как Лиза смеется, как она смотрит на Фёдора с благодарностью, а тот ещё и подмигивает ей, негодяй эдакий!

– Не разумею я сих смертных! Како может люба быть сия шумная, смрадная, железная посудина! – шипел юный леший. – А он моей Лизоньке ещё и глазом мигает! Выколоть бы очи ему шипами ежевичными! Однако ж ныне она с ним, а не с тобою, дуралей лесной! – язвительно обратился он к самому себе. – Да како же так? Разве сия самоходная ладья может сравниться с лесною тишью, с птичьими трелями, с музыкой ветра чудною?

Как бы Лесозар ни злился, он был вынужден признать – Борослав был прав, когда говорил о том, что смертные не похожи на них, они другие, и Лиза тоже была другой. Ей нравилась скорость, ветер, свистящий в ушах, ощущение безграничной свободы. Лесозар тяжело вздохнул, отчего листья на окружавших его деревьях слегка вздрогнули, как от дуновения летнего ветерка, и принялся рассуждать над всеми действиями Фёдора.

– Ну, што ж… Правит он ладьею… бежит она по волнам столь скоро, а Лизоньке сие по нраву… Люб ей сей бег… Стало быть, и мне надобно то же ей представить. Токмо в тысячу крат лучше!

И тут Лесозара пронзила внезапная мысль, яркая словно молния. Что там самоходная лодка смертного! Он достанет для Лизы такое, о чем она даже помыслить не могла. Колесницу Водяного!

В этот момент Лесозар решился оставить свою драгоценную Лизоньку развлекаться со смертными, а сам помчался вдоль реки к заповедным омутам, где обитал местный Речной Царь. Место это было глухое, известное лишь духам. Местные рыбаки, обходили эти берега стороной, пересказывая друг другу страшные байки о том, как кого-то здесь утащили на дно русалки или водяной, хотя в действительности, чаще всего тонули в омуте те, кто изрядно напивался и лез в воду, либо желал оказаться в чертогах Водяного, так сказать, добровольно. Такие пьяные купальщики становились слугами в его дворце, а несчастные страдалицы – русалками. Лесозар подошел к самому краю берега, где над тихим черным омутом склонила свои ветви старая ива и клубился прохладный туман. Юный леший сложил губы трубочкой и засвистел особую трель – это был негромкий, мелодичный свист, который не мог уловить человеческий слух, но был отлично слышен под водой.

Прошло несколько мгновений, и гладкая, как черное стекло, поверхность воды забурлила. Из глубины резко всплыл молодой водяной с выражением ленивой важности на бледном, почти фарфоровом лице с большими круглыми, как у рыбы, глазами без век и бровей. Темные длинные волосы, тяжелые и мокрые от воды, слипались на его спине и плечах.

Сын Речного Царя Волнислав был ровесником Лесного Царевича. Они вместе проказничали в детстве, пугая рыбаков и купающихся, в том числе и по ночам, иногда и пьяных. Не сказать, что они были близкими, закадычными друзьями, но с малых лет юный водяной и юный леший неплохо ладили, в отличие от своих отцов, вечно враждующих из-за всего подряд. Волнислав, казалось, был удивлен столь раннему визиту лесного товарища.

– Лесозар? Какими судьбами? – спросил он, глядя на юного лешего из воды снизу вверх.

– Надобна мне помощь твоя, братец. Одолжи на вечер колесницу водную, – выпалил Лесозар, решив сразу брать быка за рога.

Волнислав закашлялся от такой прямоты. Его рыбьи глаза округлились ещё больше, и казалось, что они занимали теперь практически все лицо.

–Не чаял я просьбы такой, братец… – молодой водяной почесал в затылке. – Дело-то какое… Колесница-то не моя, а батюшкина, бережет он её яко зеницу ока. Он и мне-то не всякий раз дозволяет, а уж тебе и подавно не позволит, ты ж не умеешь. Да, коли што случится, он же меня на мелководье выбросит да на солнце иссушит!

– Всего на час един! – настаивал Лесозар, и в его глазах горел такой огонь, что Волнислав притих. – Ты мне токмо покажи, как да што, а уж я сдюжу, верну в целости-сохранности! Не забавы ради прошу! Дело у меня сердешное! Барышню надо дивить… Смертная она.

– Чаво? Смертную девку в батюшкиной колеснице возить вознамерился? – Водяной Царевич прыснул со смеху. – Ты чаво, в карты продул кому? Смертную на колеснице! Законы позабыл? Нельзя смертным чудеса наши казать, беды не оберешься! Были у нас тут одни… всё пытались русалку нашу Акулинку сыскать. Она, дурья башка, показалась им на ветвях, космы расчесывая. Вот, вздумали изловить, ходили тута со всякими штуками человечьими, по воздуху водили, все ждали, да не дождались. Батюшка Акулине запретил нос из омута казать, пока те смертные не уберутся восвояси. Как же они называли-то себя… – Волнислав снова почесал затылок, силясь вспомнить, как те странные смертные говорили о себе, – криптозоологи, во!

– Молю тебя, друже, заклинаю! – чуть не плакал Лесозар. – У меня дело не то! Лиза не те твои… кипри… кирпи… ин, не таковская она! Все што хочешь сотворю за сие, молю!

Волнислав вздохнул. Он понимал, что друг не отвяжется, и видел, как у того лихорадочно заблестели глаза, когда юный леший заговорил о смертной. Водяной Царевич и сам знал, каково это – полюбить девицу, и на что будешь готов пойти, чтобы её впечатлить.

– Ладно… Попытаюсь батюшку умолить. Но, Лесозар… – его голос стал серьезным, – коли с колесницей хоть што приключится, аще хоть одна чешуйка с сомов спадет… отвечать тебе перед батюшкой.

Лесозар кивнул, а Волнислав, тяжело вздохнув, погрузился на речное дно, пустив по воде круги.

Минуты ожидания тянулись медленно и томительно, пока проходили переговоры в Подводном Царстве. Лесозар нервно расхаживал по берегу туда-сюда, поглядывая на гладкую поверхность реки и поправляя кафтан. Вдруг вода снова забурлила, и на поверхности появилась голова Волнислава. На его лице читалась усталость, смешанная с серьезностью.

– Ну, братец, – выдохнул он, утирая лицо, – уломал. Батюшка дозволил. Токмо… он… э-э-э… залога требует. На случай, коли с колесницей што и впрямь стрясется.

– Чаво же он просит? – Лесозар насторожился.

–Тебя, – выпалил Волнислав. – Ежели што с колесницей случится, то ты у него тридцать лет отрабатывать будешь. Стада рыбные пасти, стойла сомовые чистить, весь труд черный на тебя взвалят.

Лесозар аж присвистнул от такого немыслимого требования. Он, конечно, предполагал, что батюшка его друга просто так не даст свою колесницу, но чтобы потребовать такое! Отправиться батрачить на Водяного на тридцать лет в его Подводное Царство – это была не просто плата, это была огромная жертва, которую ему придется принести по закону духов, и даже Борослав не сможет помочь. Лесной Царевич и дня не мог прожить без леса, такова была его природа, а тридцать лет под водой – это верная смерть.

– Да он с ума рехнулся! – вырвалось у юного лешего. – Сие же…

– …плата за ночь на Колеснице Царя Речного со смертною, – холодно закончил Волнислав. – Али так, али никак. Батюшка тако и молвил: «Али себя в залог, али пущай своими ножками по бережку с нею гуляет». Тебе решать.

Лесозар на мгновение задумался, прикрыл глаза и увидел перед собой смеющуюся Лизу на лодке Фёдора, которого он просто обязан был превзойти, обыграть и уничтожить. Ради такого можно было и себя в залог Водяному обещать.

– Ладно, – пробормотал юный леший, чувствуя, как сердце колотится у него в груди. – Договорились. Коли попорчу што – пойду в батраки к батюшке твоему.

–Тогда жди у мыса ольхового, как Луна в зенит взойдет. Приходи заранее, я покажу, как с сомами управляться. Дело не хитрое, да силы требует и сноровки. Итак, у ольхового мыса. До вечера, лесовик влюбленный! – Волнислав усмехнулся и, развернувшись, мигом ушел на глубину, плеснув хвостом по воде, поднимая кучу брызг.

Лесозар некоторое время продолжил стоять на берегу, задумчиво и сосредоточенно разглядывая собственное отражение в реке. Юный леший прекрасно осознавал, во что ввязывался, на кону стояла не только его свобода, но и честь Лесного Царевича. Он должен был вернуть колесницу в целости и сохранности, иначе тридцать лет ему света белого не видеть и леса родного. Но ради возможности увидеть тот самый озорной восторженный блеск в серых глазах прекрасной Лизаветы, поймать её улыбку, услышать её звонкий смех, Лесозар был готов завещать себя в залог и на сто лет и даже на сто пятьдесят.

Вернувшись в лес, Лесозар сразу отправился на поиски Борослава, чтобы поделиться со старшим братом своими планами в отношении свидания с Лизой. Он застал его за обходом границ отцовских владений и, тараторя, словно сорока от возбуждения и воодушевления, выложил брату про то, как собирается заткнуть за пояс смертного с его самоходной ладьей, прокатив Лизу на Колеснице Водяного.

Борослав слушал молча, скрестив руки на груди, и с каждым словом младшего брата его лицо становилось все мрачнее и мрачнее. Когда же Лесозар закончил, старший брат тяжело вздохнул, покачав головой:

– Колесница Речного Царя… И во што же тебе сие встало, Зарёк?

– Ни во што! Ну… ноли4[1] ни во што. Коли чаво случится – тридцать зим черной работы в Подводном Царстве, – простодушно выпалил Лесозар, пожав плечами, делая вид, что отдавать себя в добровольное рабство для него – обычное дело.

Борослав застонал и приложил ладонь ко лбу, а затем медленно провел ею по лицу. Его младший брат опять вляпался в историю, и опять придется его выручать, что в случае провала с Колесницей Водяного будет нелегко – речной владыка редко отступает от своего решения. Они с отцом и без того враждуют, а если младший сын Лесного Царя окажется в плену у Водяного, пусть и по справедливому уговору – это же война кровопролитная! Мать точно не переживет…

– Зарёк, братец, али тебя Полудница по челу ударила? Али ты с ума спятил совсем?

– Ну, Борося…

– Чаво «Борося»? Я триста пятьдесят вёсен «Борося»! – детское обращение к себе от младшего брата заставило старшего царевича фыркнуть. – Тридцать зим своих… за вечер един?

– Братец, ты не разумеешь, сие того стоит! – с жаром воскликнул Лесозар. – Она так смеялась ноне, когда на той самоходной ладье каталась с сим…смертным! – последнее слово он процедил сквозь зубы с отвращением, а затем вновь продолжил воодушевленно. – Я же ей настоящее диво явлю!

– Диво-дивом, – старший брат грузно уселся на пенёк и многозначительно посмотрел на Лесозара. – Да токмо мало сего будет.

– Како же мало? – возразил Лесозар. – Она будет в восхищении!

– Толковать со смертными тоже уметь надобно. Сие не поле с цветами перейти, наука целая.

В глазах младшего царевича загорелась уверенность новичка, который считает, что уже все знает, и он нетерпеливо мотнул головой.

– Да што я, дурень последний, по-твоему? – слегка обиделся он. – Како толковать, я и сам разумею. Слова-то я человечьи ведаю.

Борослав хмыкнул от этой самоуверенности младшенького, которая всегда его забавляла. Точно так же когда-то лет сто пятьдесят назад маленький Лесозар хвастался, что сможет сам обернуться в волка и вернуться обратно, а в итоге три месяца проходил с волчьим хвостом, пока один из знахарей, не смог заставить его исчезнуть.

– Ведаешь? А ну-ка, покажь, – Борослав провел рукой перед собой, как бы приглашая Лесозара на импровизированную «сцену». – Вообрази, вот пришла она на беседу, стоит пред тобою. И…

Он не успел договорить, как Лесозар, вдохновленно принялся демонстрировать свое романтическое чувственное приветствие. Юный леший, словно драматический актер, бухнулся на колени прямо на мягкий мох перед молодой низкой березкой, на месте которой он немедленно представил свою ненаглядную.

– Лизонька! – заговорил он горячо и громко так, что синицы, сидевшие на соседних деревьях, встрепенулись и разлетелись. – Светик мой, солнышко моё ясное! Ты пришла, радость моя! Како же сердце мое истосковалося по тебе, исходилося кровью горючею…

Лесозар с благоговением взял свисающие ветви березы, которые в данный момент исполняли роль Лизиных рук, сжал их и с чувством, закрыв глаза, принялся изображать страстные поцелуи, касаясь губами в основном своих собственных ладоней.

Старший брат пылкого влюбленного сперва остолбенел от его перформанса, а затем лицо Борослава исказила гримаса сдерживаемого смеха. Он фыркнул, словно разбуженный барсук, глядя, как Лесозар продолжает покрывать поцелуями ветви березы, смущенно шелестевшей ветвями.

– Тише, тише ты, «кровь горючая», обожди! – скомандовал Борослав, посмеиваясь и поднимая брата за плечи с земли. – С самого начала дело завалить желаешь? Она от тебя не то што отшатнется – до Москвы побежит, аки заяц от гончей! Помыслит, буйный ты в голове. У смертных не тако здороваются!

Лесозар поднял на брата глаза и склонил голову на бок.

– А како же? – спросил он с искренним недоумением. – Так в старинных былинах поется…

– В былинах! – передразнил его Борослав. – Былины – одно, жисть – другое. Слово у смертных есть… краткое, простое… «Привет», – медленно, словно разжевывая, проговорил он. – Вот с него и начинай, – старший царевич был немного лучше осведомлен в жизни и особенностях речи смертных, чем его младший брат.

В отличие от Лесозара, Лесной Воевода чаще появлялся на границах владений отца, следя, чтобы смертные не сильно хозяйничали в лесу, и волей-неволей успел изучить привычки, манеру речи, лексику и даже жесты человеческих гостей за три века своей жизни. Лесозар, широко раскрыв глаза, посмотрел на брата с крайним недоверием и изумлением.

– «При-вет»? – переспросил он, проговорив незнакомое слово по слогам. – И? Боле ничаво? «Привет» – и все? Да ведь сего ж мало! Пустое слово сие! Нету в нем ни чувства, ни души!

– Сперва «привет», – терпеливо объяснил Борослав, – а там, уж како пойдет. Спроси, каковы дела её, молви, што рад её видеть. Токмо заклинаю тебя, обойдись без буханья в ноги, лобзания рук и закатывания очей! У людей сие все за дурной тон почитается. Диковинным, старомодным. За слабоумного тебя примет, ей-ей!

Старший царевич все же не выдержал и наконец разразился громким, раскатистым смехом, глядя на брата, обиженно скрестившего руки на груди и глядящего на него исподлобья.

– Воображаю себе! Приходит она на опушку, а тут ты – бух в ноги, и давай завывать про «кровь горючую»! Ха-ха-ха! У смертных и на то словечко имеется… яко же там… А! «Чокнутый»!

– Да полно тебе, Борося! – воскликнул его младший брат, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная досада. – Отчево же я… «чокнутый»?

– А оттого, братец, што речи дикие толкуешь, да с порога в ноги бросаешься! – наконец подавив смех, объяснил Борослав. – Не постигнет она твоей прыти. Помыслит, што ты с ума спятил!

– Так ведь я и спятил! – с жаром выкрикнул Лесозар, прижимая руку к груди, где всё горело огнём. – От любви!

– А она почнет мнить, будто ты отроду такой, юродивый, – с иронией в голосе проговорил Борослав, положив свою большую когтистую лапу ему на плечо. – Она ведь тебя не ведает, в другой лишь раз зрит, а ты уж на колени! Поглядит, пожалеет тебя, болезного, да и удалится… восвояси… в град Москву, от тебя, дурня блаженного, подале, дабы более с тобою не встречаться. Уразумел?

Слова брата, словно ушат ледяной воды, окатили Лесозара с ног до головы, заставив четко представить себе эту картину: Лиза испуганно хлопает глазами, бросает на него вежливо-сочувственный взгляд, бормочет поспешное «извините» и быстро уходит. Навсегда. От одной лишь мысли об этом у Лесного Царевича в глазах потемнело.

– Нет… – прошептал юный леший. – Сего не случится ни в жисть! Не допущу сего.

Его великолепный план уже не казался Лесозару таким уж безупречным и теперь открылся для него с совершенно другой стороны.

– Но чувство мое столь глубоко… истинно… Желаю я его во всей полноте явить!– слегка растерянно проговорил младший царевич, отчаянно глядя на брата.

– И явишь, – успокоил его Борослав, утирая слезу смеха. – Но после. Сперва – просто «привет». Дай ей уразуметь, што страшиться тебя не надлежит. Доверие сперва снищи, а уж опосля поражай размахом. Верь мне, ведаю, о чем глаголю. Без всяких коленопреклонений, Зарёк.

– Но сие есть знак почтения! – Лесозар все ещё цеплялся за старую схему, но уже без прежней уверенности.

– Сие еси знак, што ты холоп, а не царевич, – неожиданно сурово сказал Борoслав. – Выглядеть будешь яко пресмыкающийся, до одури влюбленный дуралей, на все готовый. Барышни таковых не чтят, а токмо используют. Ты с нею должон быть наравне. Лучше манерами её плени, ты ведь царских кровей! Предложи ей руку, коли пойдете вдоль речки, коли воссмеется – улыбайся в ответ… Токмо не оскаливайся, яко волк голодный, а легко, без зубов. Глаголи о том, што видишь: «Дивная ночь, аки на подбор?», «Каково тебе в здешних краях?». Слушай, что ответит, беседу поддержи. Не сыпь похвалами, аки туча грозовая градом. Похвала едина, вовремя реченная, стоит десятка вымученных.

Лесозар на сей раз слушал, впитывая каждое слово и не перебивая. Он словно оказался в незнакомом ему лесу человеческих отношений, где Борослав был его проводником, ведущим его по неизведанной тропе к сердцу Лизы.

– И главное, – закончил наставления старший брат, – не поминай того смертного. Ни единым словом, ни намеком. Ты – еси ты. Свидание сие – твое. Не силами меряешься, а предлагаешь свое. Понял?

Лесозар тяжело вздохнул, но кивнул в знак согласия. Наука покорять девушек оказалась куда сложнее, чем он думал. Теперь ему предстояло самое сложное —сдержаться, чтобы не упасть в ноги перед своим «солнышком ясным». Вечернее свидание для Лесозара теперь заиграло совершенно новыми красками: предвкушение сменилось тревогой и страхом все испортить. Но все же юный леший решительно выдохнул и сжал кулаки, как бы подавляя свое беспокойство. Царевич он или не царевич в конце концов, чтобы бояться собственного счастья?