Дорога для двоих: Под сенью сосен и дубов

Погрузившись в эти невеселые мысли, Лесозар бесцельно слонялся по родному лесу, когда услышал недовольное бормотание Лизы и её крики о помощи. Он сперва поморщился – лешим не особо по нраву, когда люди кричат в лесу, к тому же он все ещё злился на этих самодовольных простолюдинов, отвергших его общество, и юному лешему хотелось хоть на ком-нибудь отыграться, и какая-то заблудшая человечка была для этого идеальным кандидатом. Он осторожно подкрался к ней, прячась в кустах, но внезапно хрустнувшая под ногами ветка выдала его присутствие. Лесной Царевич испугался, что девушка заметит его и начнет креститься с криками: «изыди нечисть!», как это делали другие селяне, и он предусмотрительно принял облик человеческого юноши, однако просчитался с костюмом – в его Царстве абсолютно не разбирались в современной моде.

Общество леших, населяющих Тверской лес, уже давно и прочно застыло глубоко в прошлом и меняться не собиралось, поскольку этого не хотел сам Царь. Перемены были неприемлемы для старого лесного духа, разменявшего уже пятую сотню лет – Лесному Царю было привычнее и удобнее жить так, как это было во времена его молодости, а соответственно и в его владениях жизнь словно застыла. Желание приблизиться к уровню развития в человеческом мире хоть в каком-то аспекте считалось нелепым подражанием смертным, что осуждалось и высмеивалось консервативным большинством. Всем было удобно жить в прежнем сословном обществе, говорить и одеваться по старинке, именно поэтому Лесозар при превращении в человека был облачен в старинный кафтан и порты, и все было бы ничего, вот только Лесной Царевич забыл о сапогах. Он совершенно не понимал концепции обуви и недоумевал, зачем смертные вообще что-то носят на ногах – это же тесно и так неудобно! Юный леший не подумал о том, что человек без обуви в чаще леса мгновенно вызовет подозрения.

Но все же лучше босой парнишка в чаще, чем правда, ведь истинный вид Лесозара, как и у всех леших, был невероятно устрашающим. Природа задумала их именно такими, чтобы пугать людей до смерти, иногда в прямом смысле слова – не раз случалось, что люди падали замертво, увидев лешего в истинном облике посреди леса. Особенно ночью. В лучшем случае могли отделаться заиканием на всю оставшуюся жизнь или панической атакой в момент встречи с лесным духом. Однако жутким облик Лесозара был лишь для людей. По меркам леших, он был весьма миловидным юношей, на которого частенько заглядывались лешачихи, которые хоть и считали его блаженным дурачком, но не могли отрицать его мужской красоты и мечтали о таком во всех отношениях выгодном замужестве: молодой, статный, ликом недурен, да ещё и царский сын, пусть и младший наследник, но ничего, тоже сгодится. Странноват конечно, с цветочками возится, но да кто не без греха? Ради статуса Царевны Тверской можно и глаза закрыть на эту «блажь». Как говорится, стерпится- слюбится.

Однако лесные красавицы были Лесозару неинтересны. Юный леший до сегодняшнего дня вообще ни разу не влюблялся в девушек: ни в лесных, ни в человеческих. Видимо за два века всё не находилась та, которая была бы в его вкусе. Но сегодня…сегодня, очевидно, он её нашел.

Вернувшись в глубь леса, юноша никак не мог успокоиться. Он бродил между вековыми дубами, касаясь их стволов, покрытых грубой корой, будто делясь с ними своим волнением. Он все вспоминал тот миг, когда Лиза впервые взглянула на него. Лесозару тогда показалось, что земля ушла у него из-под ног. В его лесу бывали люди из человеческой деревни – охотники, грибники, заблудившиеся путники, в том числе и девушки. Но она…

Когда Лиза поглядела на него своими глазами цвета лесных озер, в них вспыхнуло облегчение, и Лесозар почувствовал какое-то горячее и щемящее чувство в своей груди.

– Иная она…не то, что другие девицы смертные… – прошептал он, глядя в сторону деревни, куда ушла его прекрасная новая знакомая.

Юный леший все прокручивал у себя в голове их встречу, а перед глазами у него продолжал стоять её облик. Девушка была одета крайне странно…в последнее время он часто видел девиц, одетых в порты, плотно облегающие ноги, и яркие рубахи с надписями, значение которых он не понимал. Но не одежда прекрасной новой знакомой волновала Лесозара, а её лицо: большие серые глаза с длинными едва различимыми ресницами, на солнце кажущимися прозрачными, светлые волосы цвета пшеницы, завязанные в странную, можно сказать, небрежную прическу. Когда она улыбнулась ему в ответ, Лесозару показалось, что у него перехватило дыхание. Руки девушки, такие маленькие и изящные, с тонкими длинными пальчиками, словно не знавшие тяжкого труда, и кончики которых почему-то были окрашены в красный цвет. Такого он ещё никогда не видел, и решил, что, когда встретиться завтра с Лизой, обязательно спросит её, отчего у неё такие красные ногти? Неужели поранилась? Тогда почему даже виду не показывала, что ей больно? Лист подорожника мигом бы исправил положение. Или того хуже, не убила ли она кого? Эту мысль он тут же отверг, настолько она была нелепа. Но если это не раны, тогда что? Он непременно узнает об этом завтра на закате.

Лесозар снова поглядел в сторону деревни, и его зелёные глаза засветились в сгущающихся сумерках, как два блуждающих огонька.

Тем временем Лиза уже подошла к околице, где её ждали обеспокоенные подруги и несколько деревенских мужиков с фонарями.

–Господи, Лизка, ты живая! – вскрикнула Алёна, хватая её за плечи. – Ты чего, москвичка, сбрендила что ли, отбиваться от нас? Мы со Светкой тебя обыскались, зовем, зовем, а ты не откликаешься! Уже мужиков позвали тебя искать, думали, тебя медведь утащил!

– Да нет, – засмеялась Лиза, – меня… один парень вывел.

В глазах селян мелькнуло недоумение.

– Какой парень? – настороженно спросила Светка.

– Лёша. Говорит, из соседнего села за лесом.

Тут мужики переглянулись, а Алёна вдруг побледнела.

– Лизка, да ты чего? У нас тут в округе на сто тридцать километров ни одного села нет. Один лес, да болота!

– Но он же сказал… -начала было Лиза.

– А он в чём был? Сапоги носил? – резко перебил её Федор, стряхивая пепел с сигареты.

– Нет… босиком, – Лизе самой не хотелось верить в то, что она видела, но факт оставался фактом.

– Босиком… в лесу-то? – саркастически хмыкнула Алёна. – У-у-у! Сразу видно, вы, москвичи, вообще в лесах не разбираетесь! Да там же крапива по пояс, шишки, коряги, змеи, букашки всякие…Ноги все исколоть можно! Какой нормальный деревенский пойдет в лес без сапог резиновых? Ну или хоть какой-то обуви!

Лиза почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила бледные, почти синеватые руки нового знакомого. Холодные, как лед и твердые, как ветки деревьев…

– А…а кто же это тогда был? – спросила она, хотя и сама прекрасно знала ответ, и голос её дрогнул.

Деревенские перекрестились, а Светка почти шепотом проговорила, опасливо косясь на лес, уже начинающий чернеть на фоне заходящего солнца:

– Лесовик, ясное дело! Сто пудов!

– Опять вы со своим лешим! – Лиза наигранно расхохоталась. – А Баба Яга с кикиморой там не живут случайно? Не бывает никаких леших, это все сказки!

Этой бравадой Лиза скорее хотела успокоить себя, ведь теперь у нее в голове сошлись все кусочки пазла, и она поняла, что деревенские говорили правду. Она не могла в это поверить, может, она просто сошла с ума, и ей все это померещилось? Но деревенские жители ведь тоже в это верят. Они восприняли её слова всерьез, без насмешек, Светка с Алёной ещё днем по дороге к лесу рассказали ей кучу историй о том, как леший шалит в их лесу уже не первый год. Но не могло же всей деревне казаться? В любом случае, завтра она придет на свидание к Лёше, не важно, кем он является, и узнает у него всю правду, какой бы она ни была.

– Завтра на закате все и узнаю! – твердо проговорила Лиза, обращаясь к самой себе, направляясь вдоль по улице к бабушкиному дому.

Внезапно легкий порыв ветра растрепал ей волосы, и Лизе показалось, что она услышала знакомый мягкий голос, шепчущий с придыханием:

– Завтра…

Девушка поёжилась, затем помотала головой, как бы пытаясь выбросить из головы мрачные мысли о нечистой силе, бродящей по лесам в образе симпатичных парней, и зашагала дальше.

– Завтра… – прошептал юный леший, все ещё глядя в упор на деревню, будто пытаясь разглядеть идущую между домов Лизу.

Лес вокруг него зашелестел листвой в ответ. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, освещая ярко-алыми лучами, начавшую остывать землю, где-то в лесу заухала сова и запел соловей, как пела душа Лесного Царевича Лесозара, чье сердце впервые познало сладость любви.

– Завтра…– повторил Лесозар, инстинктивно приложив руку к груди.

– Чаво завтра? – услышал он голос сзади и обернулся.

Из-за ели вышла юная лешачиха, разодетая в пестрый сарафан, сшитый из лепестков полевых цветов. Кокошник на её голове едва прикрывал витые рога, а тонкие ветви, как у плакучей ивы, росшие на её голове вместо волос, были заплетены в косу. Её одежды явно определяли её как девицу состоятельного, но недостаточно знатного рода.

– А, Марьянка, – вздохнул Лесозар, казалось, разочарованно, словно он ожидал увидеть кого угодно, но только не её. – Так, ништо.

– Да, полно тебе! – лесная девушка подошла к нему, но не слишком близко, словно боялась спугнуть его. – Сказывай уже, кого высматриваешь? От твоей радости соловьи на весь лес поют, только глухой не заметил бы. Мы ведь с тобою с тридцати лет дружим, с друзьями всем делиться полагается.

Лесозар вздохнул. Эта Марьянка уже двести лет ходит за ним по пятам, как привязанная. Он не хотел обижать её, ведь она была единственной лешачихой, кто не отвергал его дружбу, и одна из немногих с кем ему было позволено иногда общаться. Марьяна была дочерью Травинника, мелкого лесного князька, ведающего восточными чащами Тверского леса. В детстве они крепко дружили, вместе носились по верхушкам сосен, и даже поклялись, что вырастут и обвенчаются…Детская забава, которая никогда не воплотилась бы в жизнь. Отец Марьяны был не знатного рода, хоть и при землях, и Лесной Царь не считал его дочь подходящей партией для сына, да и сам Лесозар уже давно вырос из этой детской клятвы, он уже не был тем маленьким лешачонком. Однако у Марьяны были иные мысли на этот счет. Начиная со ста тридцати лет она смотрела на него уже совсем не как на друга.

– Ладно, все едино не отстанешь! – юный леший махнул рукой. – Нонеча в чаще я девицу смертную повстречал. Лизаветой звать-величать. Из града Москвы приехала. Приглянулась она мне шибко, обещалася прийти завтра на закате на опушку сию.

Услышав это признание, Марьяна хищно сверкнула глазами, но тотчас же сделала вид, что ей совершенно все равно:

– А, вон оно што! Девка-смердка, стало быть. Батюшка твой не одобрит, знать, браниться станет, коли проведает.

– Да и пущай! – отмахнулся от неё Лесозар. – Люба она мне, и пущай весь лес ведает! Не стыжусь я чувства своего!

– Ну, ин быть по-твоему, – усмехнулась лешачиха с какой-то странной хитрецой в голосе, а затем, издав звук, похожий на скрип деревьев во время грозы, скрылась в чаще.

После её ухода Лесозар, словно бы вернулся в реальность. Он вспомнил, что уже давно пора быть на ужине, а солнце уже и так почти село! Ох, батюшка снова будет гневаться и читать нотации, но вместе с этим сердце юного лешего грела мысль о том, что завтра на этом же месте в это же время он снова увидит эту прекрасную и неповторимую смертную.

– Завтра! – уже более решительно проговорил Лесозар и мигом растворился в темнеющей на закате роще.

Глава 2

По дороге к Лесному Терему Лесозар не шел, а летел, едва касаясь земли. Последние закатные лучи, пробиваясь сквозь купол из ветвей вековых сосен и кудрявых дубов, рисовали на тропе золотистые пятна, воздух был густой от аромата нагретой хвои, влажной земли и лесных цветов. Юный леший дышал полной грудью, и с каждым вдохом радость в его груди распускалась, как первые подснежники после зимы.

Его путь лежал по Лешачей Тропе, известной только лесным обитателям. Ни один смертный не мог пройти по ней, не сбившись с пути. Тропа петляла между исполинскими дубами, чьи корни, подобные извивающимся змеям, выпирали из земли, образуя естественные ступени. Лесозар легко перепрыгнул через ручей, чьи воды звенели как колокольчики, омывая гладкие, темные камни. По стволу сосны бодро перебирая лапками, вскарабкалась белка и пискнула ему что-то задорное, а Лесозар махнул ей рукой и поцокал что-то в ответ.

Он миновал Большую Поляну, где в траве светились лесные фиалки, словно россыпи аметистов, и стоял древний, покрытый мхом и лишайниками валун – место силы. Дальше Тропа нырнула в сумрак Глухого Яра. Воздух здесь стал прохладнее и наполнился смолистым дыханием сосен. Серая куропатка с шумом взлетела на ветку, а где-то высоко в кронах застучал дятел. Лесозар шел бесшумно, его ноги ступали по знакомым корням и упругим подушкам мха. Он чувствовал дыхание Леса – ровное, мощное. Сердце Лесного Царевича стучало в унисон этому дыханию, полное любви к Лизе, с которой он общался от силы полчаса…

Лесозар был юношей глубоко романтичным, впечатлительным, нежным, возвышенным, не от мира сего. Даже по меркам леших он был уж слишком отстраненным от всего мирского, мечтательным, даже можно сказать, блаженным. Он был уверен, что если встречаешь любовь, то значит, с первого взгляда и навсегда. И этой любовью для него стала Лиза, практически незнакомая смертная девушка, с которой он виделся впервые, но которую уже не мог забыть. Ее смех, такой звонкий и переливчатый, как шум лесного ключа, широко распахнутые глаза, как распустившийся по утру цветок, ее запах – сладкий, городской, незнакомый, все это плотно въелось в память Лесного Царевича и продолжало стоять перед его глазами всю дорогу до дома. Он решил не принимать истинную форму, остаться в своем человеческом образе. Лесозар никогда не считал свой облик прекрасным и могущественным, были в лесу лешие и покраше него, как он думал, но юному лешему его древовидная форма казалась чем-то естественным. Теперь же ему вдруг захотелось спрятать свою сущность за человеческой маской, он словно боялся, что Лиза может появиться перед ним в любой момент, и надо быть готовым ко всему.

«Она, как взглянет на меня, так и убежит. Али, того горше – возопиет от ужаса и молиться станет!».

Он впервые в жизни чувствовал себя недостойным даже взгляда этой смертной красавицы без своей маскировки, которую теперь поклялся носить не снимая, разве что за исключением сна. Не придет же она к нему в покои на рассвете…

Наконец, лес начал редеть, а запах хвои и сырой земли усилился тысячекратно. Лесозар вышел на опушку, и перед ним предстал его родной Лесной Терем.

Если бы мимо проходил смертный, он бы даже и не заметил его, приняв за группу близко растущих деревьев, но в этом и была суть Терема – он был частью самого леса, его продолжением. Стены состояли из мощных, словно бы слившихся друг с другом стволов вековых дубов и вязов. Их кора, темная и шершавая, покрытая бархатистыми изумрудными мхами и серебристыми лишайниками в некоторых местах, образовывала причудливые узоры, словно роспись. Своды крыши представляли собой соединившиеся еловые лапы, окна были похожи на огромные дупла неправильной формы, с рамами из причудливо изогнутых ветвей, в которые были вставлены куски настоящей прозрачной древесной застывшей смолы, отливавшей теплым медовым светом изнутри.

Лесозар, войдя на двор через массивные дубовые ворота, направился ко входу в Терем с тяжелой дубовой дверью, украшенной резными изображениями лесных зверей, птиц и листьев, которые символизировали жизнь и рост всего живущего в лесу. Дверь была приоткрыта, по обоим бокам от неё стояли молчаливые стражники-лесовики в плащах из дубовых листьев. Вокруг Терема был разбит своеобразный сад: кусты калины и бузины, заросли папоротников и древние, покрытые зеленым мхом и лишайником камни. Воздух здесь был куда холоднее, чем во всем остальном лесу, таким, что даже летом крыша иногда покрывалась легким инеем.

– Охо! А вона и княжич наш изволил пожаловать! – стражник-леший шутливо подмигнул напарнику, стоявшему с другой стороны.

– Батюшка-государь ужо гневаются, Ваше Высочество, – обратился второй стражник к Лесозару, – глаголет, мол, где шляется шалопай?

– Ведаю и без вас! – буркнул юный леший, и стражники слегка посторонились, отодвигая бердыши1[1], напоминающие коряги, пропуская его внутрь.

Лесозар тяжело вздохнул, бредя к трапезной по темным коридорам. Ему предстояло рассказать о своем внезапном увлечении семье, а он знал – отец будет недоволен, и это ещё мягко сказано, а он и так не в духе из-за его опоздания к ужину, значит точно будет буря. Весь романтический воодушевленный настрой Лесного Царевича улетучился от мрачных мыслей, когда он наконец дошел до места своей экзекуции.

За длинным столом в трапезной с высокими сводчатыми потолками и большими окнами восседала вся царская семья.

Лесной Царь Коренник был настоящим исполином, даже сидя, возвышаясь над всеми, кто находился рядом. Именно его представляли себе люди при слове «леший»: широкоплечий, могучий лесной дух; его лицо, словно высеченное из старого дубового ствола, было покрыто глубокими морщинами, говорившими о его суровости и жестокости характера. На нем было длинное, достававшее до пола темно-зелёное царское платье, отороченное мехом куницы. Густые брови, похожие на мох, нависали над глазами, темными, глубокими, как лесные омуты, полными подлинной уверенности в себе. Длинная борода из древесных корней ниспадала на грудь. Его голова была увенчана огромными лосиными рогами и сложным венком из переплетенных корней вековых деревьев – символом его власти над всем живущим и растущим в его владениях. Его руки, большие, узловатые, которыми, казалось, можно было сдвинуть гору или вырвать с корнем вековой дуб, лежали на столе, и только время от времени, Коренник нетерпеливо постукивал ими по столу.

Лесная Царица Липолета, мать Лесозара, высокая и статная лешачиха, с лицом, хранившим следы былой красоты, и теплыми карими глазами, которые всегда глядели на сына с бесконечной тревогой и скрытой грустью. Ее длинные волосы, схожие с колосьями пшеницы, из-под которых вверх тянулись длинные витые рога, были заплетены в доходящую до пола косу, украшенную живыми незабудками и колокольчиками. Платье Царицы было соткано из тончайших травинок, по подолу и рукавам также украшено живыми полевыми цветами. Ее руки, изящные, с длинными когтями, постоянно перебирали складки на подоле от постоянного нескончаемого волнения.

Борослав, брат юного лешего, старший на сто двадцать лет, был похож на отца – такой же высокий и широкоплечий, в его облике была готовность в любую минуту броситься на битву, ведь не зря он был назначен отцом воеводой. Лицо его правильной формы с жесткими чертами и вечно серьезное было обрамлено густыми волосами, схожими с ветками деревьев и аккуратной, темной бородой, также представлявшей собой переплетенные корни деревьев. Огромные рога немногим уступали отцовским в размерах. Его глаза – холодные, темные, как грозовое небо, оценивали и замечали любую мелочь, однако заметно теплели при виде обожаемого с самого детства младшего брата. Одежда была практичной: туника, штаны, высокие сапоги из плотной кожи и грубого сукна. Царевич сидел прямо, молча, наблюдая за происходящим в трапезной, и в его осанке чувствовалась ответственность старшего наследника и воина, хоть в его глазах и читалось легкое волнение.

– Наконец-то явился, бездельник! – проворчал Лесной Царь, когда Лесозар робко вошел в трапезную, буквально просочившись через узкое отверстие в двери. – Где тебя черти носили? Всю семью ждать вынуждаешь!

– В лесу, батюшка, окромя лесу мне быть негде! – огрызнулся младший царевич.

Такое общение между ним и отцом было уже давно для всех привычно.

Борослав, откашлявшись, сделал глоток из кубка, делая вид, что ему нет дела до разборок брата с отцом, а Липолета, желая затушить разгорающийся скандал, ласково проговорила, слегка обеспокоенно:

– Садись ко столу, дубочек мой, яства ведь стынут.

– Благодарствую, матушка, – пробубнил Лесозар, опустив голову, усаживаясь на свое место между ней и старшим братом, подальше от отца.

Ужин в трапезной Терема продолжился в привычной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием торфа в каменном очаге и тихим стуком деревянных ложек по мискам. Со стороны эта картина выглядела весьма сюрреалистично: трое высоких древовидных рогатых существ и один хрупкий стройный паренек с обычными человеческими чертами.

Стол, вытесанный из цельного куска многовекового клена, ломился от даров леса: дымящаяся похлебка из лесных грибов с травами, печеные коренья с веточками можжевельника, лепешки из желудевой муки с медом и лесными ягодами, глиняный кувшин с березовым соком. Но Лесозар не чувствовал ни запаха еды, ни её вкуса. Все его мысли были где-то далеко, в человеческой деревне, с Лизой, и он сидел на своем месте, только водя ложкой по поверхности миски с похлебкой. Такое его состояние невозможно было не заметить.

– Отчево, Лесозар, сидишь, аки воды в рот набрал? – обратился Коренник к сыну. – Все уж откушали, а он к яству и не притронулся.

– До трапезы ли мне, батюшка? – вздохнул Лесозар.

– И чаво сие за новый обычай— в человечьей личине от зари до зари пребывати? – с подозрением спросил его отец. – Оборотись уж! Все ж свои кругом, а ты сидишь, аки человечишка какой! – это было сказано уже с презрением и брезгливостью.

– А мне и сей образ по нраву! – резко отозвался юноша, опустив затем голову.

– Дитятко мое, – обратилась к сыну Царица, – да што ж ты кручинен так? Уж не хворь ли какая одолела?

– Оставьте, матушка, в здравии я, – отмахнулся тот. – Тоскую.

– Отчего же тоскуешь, братец? Откройся нам, – Борослав ободряюще усмехнулся, слегка толкнув брата локтем.

Лесной Царевич понял, что родня от него не отстанет, и сейчас ему придется признаться в своих чувствах к смертной, иначе он уж никогда не решится. Соврать он не мог – лгать отцу было бесполезно, он царь, и никто не мог говорить при нем неправду чисто физически, таков закон леса. Промолчать он также не мог, ведь его мысли могли прочитать так же ясно, как если бы он сказал это словами. Поэтому выход был всегда один – говорить, как есть.

– Суженую свою отыскал я…– Лесозар колебался, стараясь не глядеть на остальных. – Из деревни она, Лизаветой зовут-величают.

Коренник аж выронил деревянную ложку из рук, которая с грохотом упала на пол, а Липолета вскрикнула изумленно, прикрыв рот руками.

За столом воцарилось молчание.

– Ты отыскал кого? – грозно, но тихо спросил Царь.

– Суженую, – уже смелее отозвался Лесозар.

– Человечку?! – взвился родитель от ярости, вскочив со своего места.

Липолета мигом повисла на руке мужа, стремясь усадить его на место, но тот стряхнул её с себя, вперив в младшего сына испепеляющий взгляд, метавший молнии.

– Ты смел со смертной девкою связаться?! Не вековые ли заветы учили тебя, што нам с людьми не по пути? Аль запамятовал судьбу тётки Мелентьи, што триста лет слёзы лила по своему пастуху-смерду?

Лесозар сидел, опустив зелёные глаза, под тяжёлым взглядом Лесного Царя. Юный леший с самого детства каждый раз замирал от страха, когда отец повышал голос, однако за долгие века он научился противостоять его гипнотически устрашающему тембру и стоять на своем до конца.

– Батюшка, она инакова, – проговорил он, и в голосе его звенела непоколебимая твёрдость. – Егда2[1] взял я длань её, в груди у меня птица запела, каковой в наших лесах не водится…

– Дурень! – гаркнул Коренник, сплюнув.

– Ох, дитятко моё ненаглядное! – Липолета мягко обняла младшего сына за плечи. – Али не ведаешь ты, што любовь человечья – аки утренние росы? На солнце исчезнет и следа не оставит, а ты с кручиной вечною в сердце останешься.

– Матушка, – Лесозар повернулся к ней, взял её за руки, словно бы пытался таким образом попросить у матери защиты и горячо заговорил: – да разве ж не ты сказывала мне сказки о любви, што сильнее смерти? Разве не ты…

– Сказки! – насмешливо произнес Коренник. – Наслушался! Только в сказках леший может с человечкою жить! Над законами предков насмехаешься? Забыл, кто ты еси?!

– Сердце моё избрало её, и не в моей воли сему противиться! – юноша был непреклонен и тряхнул светлыми локонами.

Липолета погладила сына по голове, заглядывая ему в глаза со всей материнской нежностью:

– Лапушка моя, ведомо нам, сколь сильна твоя страсть, но разумей: союз со смертной – путь в погибель. Любовь к людям родичей наших к скорби великой приводила, и не единожды.

– Матушка, – возразил Лесозар, – разве не в том суть жизни, дабы за сердцем следовать? Пошто же вы, зная о любви моей, препятствуете ей?

Отец семейства, не выдержав этой лирики, ударил кулаком по столу так, что казалось, ещё чуть-чуть и столешница разлетится в щепки.