Со мной (не)безопасно. Книга 2

Он видит её. Он единственный, кто смог разглядеть её сквозь панцирь, который я выстроила вокруг себя. И, может быть, именно поэтому я позволяю себе поверить. Хотя бы на секунду.

***

Прошло уже две недели с тех пор, как я переехала к Дэниэлю. Две недели — и каждое утро я просыпаюсь в нашей общей кровати. Наконец-то ночью я сплю так крепко, что ежедневные кошмары даже не вспоминаются. Панические атаки прекратились. Впервые за долгое время я ощущаю себя полноценным человеком — не сломленной куклой, не тенью, которая боится собственного отражения.

Здоровье восстановилось почти полностью. Осталось дождаться, пока рука окончательно срастётся после перелома. Постельный режим, благодаря Дэниэлю, был соблюдён с точностью до рекомендаций врача. Он следил за каждым моим движением. И, чёрт возьми, мне это нравилось.

Моё долгожданное спокойствие пришло. Если не думать о Гальяно. Но я научилась отгонять эти мысли — хотя бы на время.

Сегодня выходной. Проснувшись, я не наблюдаю Дэниэля рядом. Его половина кровати уже остыла, подушка хранит лишь слабый отпечаток его головы. Я сажусь, оглядываю комнату, и на губах сама собой появляется улыбка.

Накидываю на себя его футболку — она велика, доходит почти до колен. Пропитанная до каждой ниточки его любимым парфюмом, она пахнет им: древесными нотами с оттенком цитруса и чего-то тёплого, неуловимого. Я вдыхаю этот запах и чувствую, как он касается меня — внутри и снаружи. Во мне впервые за долгое время появляется уверенность в завтрашнем дне. Рядом с ним я в безопасности. Той самой, которой мне не хватало, чтобы двигаться дальше.

На кухне я наливаю традиционный стакан воды с лимоном. Лёд звонко ударяется о стекло. Я делаю глоток и направляюсь в кабинет.

Дэниэль — трудоголик, как мой отец. Я уверена, что его излюбленное пространство на этих квадратных метрах — именно кабинет. То место, которое пропитано им больше, чем любая другая комната.

Я ставлю стакан рядом с документами на тумбочке и задерживаюсь здесь.

Строгий стиль в каждой детали излучает атмосферу власти. Сдержанные цвета: серый, темно-синий, чёрный. По центру — стол из тёмного дерева, украшенный минималистичными металлическими акцентами. На полках — книги в кожаном переплёте, корешки которых выстроены в идеальный ряд. На стенах — грамоты и награды за достижения в предпринимательстве и спорте. В кабинете повсюду видна тень Дэниэля. Каждая вещь дышит им.

Я заканчиваю любование и собираюсь забрать стакан с водой, когда мой взгляд падает на бумаги. Случайно. Мельком. Но слово, напечатанное крупным шрифтом, врезается в сетчатку.

«Ритуальные услуги».

Счёт.

Пальцы сами тянутся к листу. Я беру его, пробегаю глазами по строкам. Дата. Сумма. Название организации. В голове пробегает холодок, но я не успеваю додумать мысль.

— Что нашла? – Голос Дэниэля разрывает тишину.

Я поднимаю глаза. В проёме двери стоит он. В спортивном костюме, запыхавшийся после пробежки — влажные волосы прилипли ко лбу, грудь тяжело вздымается. В его тоне нет осуждения. Вопрос звучит скорее как уведомление о присутствии, без цели узнать, что именно я держу в руках.

Но я уже держу. И я уже прочитала.

— Это для кого? — мой голос звучит ровно, но я чувствую, как внутри затягивается узел. — Дата прошлой недели.

Я протягиваю лист Дэниэлю. Он берёт счёт у меня из рук, и я вижу, как меняется его лицо. Тень пробегает по чертам, застывает где-то в уголках губ. Он молчит. Долго. Словно обдумывает — говорить мне или нет. Или просто подбирает слова.

У меня плохое предчувствие. Оно разрастается в груди, ледяными пальцами сжимая лёгкие.

— Что случилось? — Мой голос звучит выше, чем я планировала. Его молчание заставляет нервничать ещё больше.

— Мне нужно показать тебе кое-что. — Он не поднимает на меня взгляда, всё ещё всматриваясь в счёт, будто надеется найти в нём другой ответ. — Прямо сейчас. Это важно.

Когда ты видишь счёт на оформление чьей-то смерти, это пугает. А когда тебе говорят «важно» — страх трансформируется во что-то другое. Переживания обостряются вдвойне, и каждая секунда ожидания растягивается в вечность.

Дэниэль молча уходит в спальню. Я слышу, как открываются дверцы шкафа, как шуршит ткань. Через несколько минут он выходит — переодетый в чёрные джинсы, чёрную футболку. Накидывает чёрную куртку. Не сказав ни слова, останавливается на пороге и ждёт меня.

Я одеваюсь так же повседневно: тёмный спортивный костюм, кроссовки. Беру пример с его оттенков — чёрный как знак траура. Как предчувствие того, что мы увидим.

Мы выходим из квартиры, и я не решаюсь спросить, куда мы едем. Просто иду за ним, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику с каждым шагом.

***

Дэниэль останавливает машину у центральных ворот кладбища.

Я смотрю на кованый узор, и внутри всё холодеет. Здесь его мама. Анна Брукс умерла в Англии, но после переезда в Велангор Дэниэль оформил в память о ней часовню.

— Идём, — говорит он, выходя из машины. — Ты всё увидишь сейчас собственными глазами. Потом задашь любые вопросы.

Он берёт меня за руку, и я чувствую, как его пальцы переплетаются с моими. Крепко. Надёжно. Но даже это не успокаивает разбушевавшееся сердце.

Мы проходим мимо оформленных могил, и я узнаю дорогу. Мы останавливаемся около той, к которой приходили вместе неоднократно. Часовня Анны. Я не вижу изменений — как всегда, огромный букет свежих роз высотой в метр стоит у входа. Лучезарная, добрая улыбка озаряет лицо Анны Брукс. Даже на изображении в её глазах виден блеск любви к жизни. Именно такой она была до болезни, которая беспощадно её погубила.

Я поворачиваюсь к Дэниэлю, чтобы что-то сказать, и замечаю, что его взгляд направлен в другую сторону. Он смотрит левее, и лицо его напряжено.

Я перевожу взгляд туда же.

И всё внутри обрывается.

Моё состояние рушится в один миг. Как домик из спичек, который кто-то безжалостно сдул. Тот мир в душе, который я ощущала, проснувшись утром, превращается в ничто. В пустоту. В вакуум.

Часовня. По размеру такая же, как у Анны. Украшена синими живыми розами, детским плюшевым медведем и машинкой. Надпись на табличке выгравирована аккуратными буквами, каждая из которых врезается в мою память раскалённым железом.

Итан Джонс.

Увиденное парализует меня. Я не могу пошевелиться. Не могу вздохнуть. Воздух застревает где-то в горле.

Дэниэль крепче сжимает мою руку, ощутив мой ступор. Но я не чувствую его прикосновения. Я не отрываю взгляд от лица брата.

Это единственная фотография, которая у меня осталась с момента, как нас забрала опека. Она лежит в книге про Германию в моей комнате. Думаю, из-за его благой цели Матильда или отец помогли ему сделать копию без моего ведома. На полноценном кадре — родители, Итан и я.

Я помню этот день до мелочей. Одно из немногих светлых воспоминаний из прошлого.

— Джессика, улыбайся зубами! У тебя очень красивая улыбка сейчас! — Итан сидит через маму и показывает на меня пальцем, заливаясь смехом.

— Нет! — протестую я из принципа, сжимая губы. Хотя мне самой смешно. До ужаса смешно. Я знаю, как выгляжу сейчас — с выпавшим передним зубом, щекастая, с растрёпанными косичками. Настоящее чучело. Но Итану лишь бы подколоть.

— Не будь букой! — не унимается он. Его звонкий смех заполняет пространство. — Зато будет что вспомнить!

— Итан, прекрати разговаривать, сейчас получится неудачный кадр, — мама пытается усмирить брата, но в её голосе нет строгости. Только усталое веселье. Она уже сдалась нам обоим.

— Миранда, дети! Я фотографирую! — отец возмущается строго, но любя, выглядывая из-за объектива.

Мама крепче прижимает нас к себе с двух сторон. Я чувствую, как её ладонь ложится на моё плечо. Итан упирается локтем мне в бок, но я не отдёргиваюсь.

Отец ставит таймер и бежит к нам. В последнюю секунду он обнимает всех разом, сзади, сжимая нас в охапку.

Вспышка. Щелчок.

И я возвращаюсь в реальность.

Снова вижу перед собой лицо улыбающегося Итана. Только теперь — на могильном изображении. Чёрно-белое, застывшее. То самое фото, которое я храню в книге, теперь смотрит на меня с гравировки на камне.

— Дэниэль? — ком в горле давит до боли, не давая голосу звучать. Слова выходят сиплыми, чужими.

— Если ты готова, я расскажу тебе, что с ним случилось, — он поглаживает мою ладонь с внутренней стороны — большим пальцем, нежно, будто пытается передать мне часть своей силы.

Я и сама не знаю, готова ли слушать. Но и в неведении больше не могу. Мне страшно. До дрожи в коленях страшно услышать правду. Потому что для меня Итан жив и здоров. Просто в какой-то другой стране. Счастливо проживает свою жизнь. Завтракает, смеётся, спорит с кем-то, пьёт кофе по утрам.

Но я знаю, что это ложь. Которую я сама себе придумала.

— Расскажи мне всё, — сжимаю его руку в ответ, подчеркивая решимость. Пальцы переплетаются, и я чувствую его тепло. Оно единственное удерживает меня от того, чтобы рухнуть на землю.

Дэниэль собирается с мыслями. И начинает рассказывать историю, которую я никогда бы не пожелала брату. Каждое слово отдаётся ударом. Будто кол вбивают в грудную клетку. Всё глубже и глубже.

— Когда мы расстались, я не бросал поиски Итана. — Его голос звучит ровно, но я чувствую напряжение, которое он сдерживает. — Но возможностей не хватало на тот период. Я упирался так же, как и твой отец, в тупик: «Итана усыновили, и информация конфиденциальна».

Дэниэль делает паузу. Ветер шевелит его волосы, но он не замечает.

— Когда нашёл новые пути, рыли под каждого сотрудника. Перевернули вверх дном весь детский дом, где вы находились. Опрашивали, проплачивали. Один за одним — ничего путного не рассказывали на протяжении нескольких лет. — Он сжимает челюсть. — Но нашёлся бывший воспитанник. Он сам вышел на моих людей, когда узнал, что Итана ищут. Этого парня зовут Форест.

— Это друг брата из детского дома, — выдыхаю я, и воспоминания восстанавливаются, как стена — кирпичик за кирпичиком. Лица, голоса, тот мальчишка, который всегда сидел с Итаном за обедом.

— Он и рассказал всё, что произошло. — Дэниэль смотрит мне в глаза, и я вижу, как тяжело ему это говорить. — Форест видел своими глазами, как твой брат побежал тебе на помощь. По его рассказу, тебя потащили за волосы в душевую и поставили под ледяную воду. Итан среагировал молниеносно.

— Мы завтракали, — говорю я, и голос звучит механически, будто я читаю протокол. — Девочка рядом со мной задела стакан с чаем, и он разлился. Так как это был мой стакан, под руку попалась я.

— Я не могу смириться с твоей судьбой, — Дэниэль тяжело выдыхает, но продолжает. — Итан услышал твои крики и побежал тебе на помощь. За вмешательство всё внимание переключилось на него. Пока ты была под ледяным душем, Форест наблюдал картину, как твоего брата избивают за непослушание. — Дэниэль сглатывает. — В моменте его толкнули. Он ударился виском об раковину.

Тишина. Ветер завывает где-то между могил.

— Это привело к моментальной смерти.

Я перестаю дышать.

— Когда работники увидели итог своей воспитательной работы, тебя увели, а мальчишка убежал. Чуть позже Форест услышал разговор. Все договаривались между собой о версии произошедшего.

Последние слова Дэниэля тонут в шуме крови в моих ушах.

Итан умер, защищая меня. Он погиб, потому что я не смогла постоять за себя. Потому что я была слабой. Всё это время я думала, что он жив. Что у него новая семья, новая жизнь. А он всё это время лежал здесь. В земле. Один. Без меня.

— Мне сказали, что Итан в медицинском кабинете и мне запрещено к нему, — мой голос звучит глухо, будто доносится со дна. — Потом сказали, что его усыновили.

— Все замяли это дело, — Дэниэль сжимает мою руку сильнее. — И подделали документы под конфиденциальные. Сотрудники, которые убили твоего брата, ушли под шумок.

Он делает паузу. Смотрит мне прямо в глаза.

— На данный момент они уже мертвы.

Я слышу эти слова, но они не доходят до сознания. Застревают где-то на полпути.

Всё. Конец моим внутренним фантазиям о безопасной жизни брата. Моя надежда, которая горела ясным огоньком, — потухла. Дым от погасшего пламени саднит в груди, въедается в лёгкие, отравляет каждую клетку.

Мой брат никогда не переставал защищать меня. Даже когда нас разлучили. Даже когда я перестала быть частью его жизни. Последняя его попытка — последнее движение в мою сторону — привела к такому исходу.

Если бы я знала. Если бы я могла ему помочь, уберечь, остановить. Наша с ним врождённая черта — самопожертвование — оказалась злым роком. Только я жива. А Итан — в виде немой фотографии передо мной.

Если бы он тогда не полез… Если бы я не закричала… Если бы я просто стерпела ту ледяную воду…

Сердце колет будто иголкой. Без остановки. Иголка входит и выходит, находя новые места, чтобы причинить боль.

В памяти всплывает ещё один человечек. Такой же обречённый, как Итан. Такой же беззащитный. Такой же, кого я не смогла уберечь.

Медленно, будто в замедленной съёмке, я опускаю руку в сумку. Пальцы нащупывают мягкую ткань. Я достаю детские пинетки. Белые, с вышитыми по краю мелкими цветочками. Маленькие. Такие, что умещаются на ладони.

Память о моём неродившемся ребёнке. О нашем с Дэниэлем ребёнке.

Я опускаюсь на колени перед часовней Итана и кладу пинетки рядом с плюшевым медведем и машинкой. Маленькие белые следы на синем фоне.

— Раз здесь мой брат, то и его место здесь, — мои слова звучат слабо, под давлением слёз, которые я сдерживаю из последних сил. Я не даю им освобождения. Потому что если разрешу себе заплакать — разорвусь на части.

Я чувствую взгляд Дэниэля. Он переключается то на меня, то на пинетки. Я вижу, как его брови сходятся почти на переносице. Его немой вопрос невозможно не считать. Он ещё не знает, что именно случилось. Но он понимает. Гальяно причастен к этому.

Я не могу больше скрывать от него.

— В первые дни пребывания в доме Гальяно, — начинаю я, и каждое слово даётся с трудом, будто я вытаскиваю их из самой глубины, — я узнала, что беременна. Был маленький срок. И мне вызвали выкидыш.

Я не в силах, как мать, которую лишили ребёнка, рассказывать в подробностях о том дне. Телесных. Визуальных. Эмоциональных. Я просто стою, и чувствую, как мир сжимается до размера этих двух белых точек на земле.

Лицо Дэниэля мрачнеет ещё сильнее. Становится твёрже, острее. Я вижу, как желваки ходят под кожей, как он сжимает челюсть до скрежета.

— Это был наш ребёнок, — добавляю я.

Мне кажется, внутри меня больше нечему рушиться. Там и так полнейший разгром —осколки, пепел. Но при упоминании того дня внутри снова пробивается потеря. Впивается острыми шипами, находит новые места, куда можно ударить. И ещё больнее переживать это заново — глядя в глаза Дэниэлю.

— И ты рассказываешь об этом только сейчас? — Его голос звучит низко, с металлическим оттенком.

Его злость пытается вырваться наружу, но я не придаю этому значения. Не предпринимаю ни одной попытки успокоить. Потому что внутри меня самой — лишь пустое эхо.

— Я собиралась рассказать. — Мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Но не могла раньше.

Дэниэль переводит взгляд с меня на пинетки. Две белые мягкие вещицы, которые я держала в руках бесчисленное количество ночей.

— Даже не удалось узнать пол, — уточняю для него, и слова даются с трудом. — На одну пришила пуговицу в виде машинки, а на вторую — в виде куклы.

Горло сдавливает окончательно. Всхлипы вырываются из груди — резкие, болезненные. Больше не получается сдерживаться. Я рассказала всё, что должна была. Но, освободившись от груза, не чувствую себя легче.

Вопреки своему состоянию, Дэниэль обнимает меня.

Я срываюсь на рыдание. Даю волю отчаянию, которое копилось всё это время. Слезы текут по щекам, падают на его куртку. Я не пытаюсь их остановить.

— Почему я теряю близких людей в моей жизни?! — кричу я куда-то в его плечо, и голос срывается. — В чём виноват Итан, что так всё произошло?! В чём виноват наш ребёнок?! Если бы можно было сохранить ему жизнь, я бы на всё пошла! Но нам с ним не дали шанса!

— Ты не виновата, — его голос звучит глухо над моим ухом. — Если бы я не дал тебе тогда уйти, этого всего бы не произошло.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Ты не знал правды. Это я решила за всех и отправилась туда. Если бы ещё с тобой…

Я не успеваю закончить. Его взгляд становится свирепым — таким, каким я видела его лишь несколько раз.

— Перестань нести бред. — Он произносит это сквозь сжатые зубы, и каждое слово звучит как удар хлыста.

Я замолкаю. В нём говорит боль за потерю ребёнка. Дэниэль проживает это чувство впервые. В отличие от меня, которая почти научилась жить с ним. Я носила эту потерю внутри долгое время. А для него она — только сейчас. Свежая. Кровоточащая.

— Буду ждать тебя у ворот, — бросает он и отстраняется.

Я вижу, как он еле сдерживается. Как его руки сжимаются в кулаки, как напряжена каждая мышца. Он уходит в сторону центрального входа на кладбище, не оглядываясь.

А я остаюсь стоять на месте. Скорбь по брату выходит на первый план, застилая всё остальное. Воспоминания одолевают мой разум, и я не пытаюсь им сопротивляться.

Вижу, будто вживую, его комнату. Разбросанные игрушки на полу — машинки, солдатики, конструктор, который мы собирали весь вечер и так и не закончили. Слышу его смех — звонкий, заразительный, который, казалось, никогда не утихнет. Вспоминаю, как мы играли вместе. Как он смотрел на меня с гордостью, когда я приходила из школы, будто я была героиней его любимого комикса. Как мы смеялись, когда он передразнивал меня, кривляясь перед зеркалом.

Он был моим маленьким лучиком света. В мире, где темноты всегда было больше, чем дня, он умудрялся находить поводы для радости. С его пропажей из моей жизни свет горел слабо, теплился где-то в уголке души. А сегодня окончательно погас.

Я буду скучать по нему каждый день. По всем тем моментам, которые мы успели прожить вместе. По его ладошке в моей руке, когда мы переходили дорогу. По его шепоту ночью, когда он боялся темноты. По его упрямству, которое бесило и умиляло одновременно.

Я уверена, он знает, как сильно я его люблю. Он всегда это знал. Но мне нужно осознать и принять, что больше в этой жизни мы не увидимся. Что наш последний разговор не состоялся. Что последнее, что он слышал, — это мои крики из душевой.

— Ты об этом во сне говорил? — шепчу я, глядя на его фотографию. — Что я скоро всё узнаю? Не так я представляла нашу встречу, братик.

Пальцы гладят холодный камень часовни.

— Теперь мне есть куда прийти к тебе.

Я посылаю воздушный поцелуй и разворачиваюсь. Иду следом за Дэниэлем. Обещаю себе больше не показывать Итану свою скорбь. Навещать его только с улыбкой. Таким он меня запомнил.

Я прожила за свои двадцать восемь лет много всего. Судьба подкидывала мне достаточно испытаний — будто проверяла на прочность, снова и снова. Но боль потери брата — другая. Она не похожа ни на что, что я испытывала раньше.

Итан, мой младший, на лучшую жизнь которого я так надеялась. Детский дом стал нашим личным кошмаром. Когда мне сообщили о его усыновлении, я выдохнула. Потому что поверила — его спасли. Вытащили из этого гиблого места. Мне было горько от того, что мне не дали с ним попрощаться. Но для меня главным было, что Итан в порядке. Что его больше не тронут.

Насколько мы бываем наивны под гнетом наших надежд. Придуманных нами же. Мы цепляемся за иллюзии, как за спасательный круг, даже когда они уже давно сдулись.

***

Дэниэль сидит на скамье, склонив голову. Локти упираются в колени, кулаки подпирают лоб. Его подавленность и отрешённость ощущаются на расстоянии — он будто отгородился от мира невидимой стеной, внутри которой бушует своя стихия.

Я сажусь рядом и не решаюсь сразу нарушить молчание. С гибелью собственного ребёнка невозможно смириться, но это необходимо принять. Дать время укорениться всему этому внутри, пустить корни.

Птицы щебечут на фоне бесшумного ветра, качающего неподалёку деревья. Как параллельная реальность — светлая, беззаботная, равнодушная к нашему шторму внутри.

— Прости, что рассказала только сейчас, — тихо произношу я.

— В голове не укладывается триллер наших жизней. — Его голос отдаёт могильным холодом.

Я смотрю на свои руки, сцепленные в замок на коленях, и проваливаюсь в воспоминания.

— За всё время, проведённое в стенах того дома, я поняла одну вещь. — Мой голос звучит безжизненно. — Для Карло люди — как вещи. Он пользуется ими в своих целях. А если нет выгоды — убирает разными способами. Как нашего малыша. Или, например, как Алисию.

Я замолкаю, вспоминая её. Эта девушка — одна из самых запомнившихся жертв Гальяно, которые тронули меня. Она как олицетворение того, что выход из тех стен, вопреки воле Карло, — только через смерть.

— Алисию? — Дэниэль поднимает на меня взгляд, полный недоумения. В нём мелькает что-то, что заставляет меня насторожиться.

— Это одна из тех обречённых людей, которым не посчастливилось попасть в его дом.

— О чём это ты? — его взгляд становится тяжёлым. Давление в воздухе ощущается физически.

— Случайно узнала про неё. — Я делаю вдох. — У Рокко были частые приступы за шесть месяцев до смерти. В первый раз я испугалась. Совершенно не знала, что предпринять. Побежала за Гальяно, но наткнулась на закрытую дверь кабинета. Он разговаривал с кем-то по телефону.

Дэниэль смотрит на меня неотрывно.

— Он дал указание избавиться от тел мудро. Чтобы избежать случая, как с Алисией. Я так поняла из разговора, что её тело спрятали в лесу, неподалёку от какой-то стройки. Простые рабочие нашли. И это добавило им лишние хлопоты.

Дэниэль окончательно меняется в лице. От него разит убийственной энергетикой, готовой разорвать пространство после моих слов. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как напрягаются плечи.

— Джессика, — его голос звучит низко, — что ещё он сказал?

— Больше ничего. Буст застал меня под дверью. Он так же, как и я, услышал, о ком речь. — Я облизываю пересохшие губы. — Пригрозил мне на её примере: нет смысла противостоять им и усугублять своё положение.

Я перевожу дыхание.

— Алисия с радостью побежала под машину. Она знала, что это всё спектакль и её итог — смерть. Девушку использовали для чего-то. Подробностей Буст не говорил. Да я и не спрашивала. В тот момент мне нужно было помочь Рокко.

— Спектакль значит, — произносит он, и эти два слова звучат как выплюнутая горечь. Скрытая ненависть проскальзывает в его взгляде, который он уводит в сторону. Будто оберегает меня от самого себя.

— Ты знал её? — тихо спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Она бросилась под мою машину, когда я ехал к тебе. — Голос Дэниэля звучит ровно, но я слышу, как он сдерживает злость. — Это было за пару месяцев до нашего расставания. Тогда Гальяно сказал, что это его дочь.

Он замолкает.

— Алисия — это причина, по которой я начал работать на него.

Этот мерзкий ублюдок использовал чужую судьбу — чужую смерть — лишь как инструмент, чтобы подчинить другого.

— Но ты же не виноват в её гибели, — говорю я, и в моём голосе звучит отчаянная попытка достучаться до него.

— Всё было разыграно очень правдоподобно, — он смотрит куда-то сквозь меня. — И это не меняет того, что она погибла под колесами моего автомобиля.

Я помню, как он изменился в тот период. Стал замкнутым, резким, пропадал на работе сутками. Но Дэниэль уверял, что это из-за загруженности, и у меня не было ни капли сомнений ему не верить. Мы оба варились в рутине компании. Спустя пару месяцев Гальяно добрался и до меня, перекрыв кислород в Велангоре. Но я и представить не могла, что всё началось задолго до этого.

Дэниэль погружается в себя. Молчит. Но всему, что он чувствует, необязательно быть озвученным. Я читаю это в каждой напряжённой линии его тела, в каждом сжатом мускуле.

— Если исходить из того, что я слышала, — я касаюсь рукой его плеча, — ты спас её. Она хотела уйти. Ты дал ей этот шанс.

— Это не оправдывает того, сколько людей я отправил на тот свет после этого. — Он скидывает мою руку со своего плеча. Движение грубое, резкое. Но в следующую секунду он бросает осуждающий взгляд на собственную руку, будто сам не ожидал от себя такой реакции. Сжимает переносицу указательным и большим пальцем. — Я отвезу тебя домой. Нам пора.

Мне не остаётся ничего, кроме как пойти за ним к машине.

Каждый из нас, не сказав ни слова, остаётся наедине со своими мыслями на протяжении всего пути до парковки около дома. Тишина давит на уши, заполняет салон, становится третьим пассажиром.